Неотмоленный

Оно не то, что бы не ждал. На закромах отроду дрянной головенки такое бывало, томилось. А если...? А вдруг...? А как...? Да только не положено было ему, Федьке Басманову, душу сомнениями изводить, дохлое это дело, это пущай дураки да приблуда всякая думает. А он уж птица другого полета. Ближе всякого он царю был. Ближе Анастасии-покойницы. Ближе этой темноглазый кочубейки. Нет, уж ему-то слова поперек никто не скажет, не посмеет. Так ему думалось. Покуда за ним не пришли. Те, кому в гостины смерть бы предпочел, гнилую старуху, на ужин бы зазвал. Тут уж вином не угостишь, не за им они пришли. Эти на кровушку алкают, ничьей доселе не брезговали. А уж кровицы Федьки Басманова точно досыта напьются, авось, дальше не полезет. - Ну? Допрыгался, гусь ты недорезанный? - Скуратов, мать его черт. Да, такого сукиного сына ищи-свищи по Руси-Матушке, да не сыщешь. Умеет же батюшка-государь себе служивчиков понабрать. Один краше другого. Басманов зло усмехнулся, сплюнул под ноги. Глаза горят как купола собора на солнце, пляшет в них адово пламя. Грех один в эти глаза глядеть. - Так тут, Малютушка, как ни крути. Твое дельцо - маленькое, только ж гусь свинье - не братко да не дядько. Зубами бы в рожу вцепился, так ведь не достать же. Кандалы скрипнули, занятые привычной работенкой. У Скуратова всюду такой порядок, что спаси Господь. Каженный предмет к у него силу имеет. Скуратов, на пример Федьки, так же усмехнулся. Даже посмеялся малость. А потом с размаху ударил Басманова по лицу, искры из глаз летели такие, что будь здоров. Разбил нос и губы. Опосля, не сдерживался, отводил душеньку, все насмешки, все федькины высокомерные взгляды, все припомнил. С роду его так не утюжили. Иван Васильевич, знамо дело, тоже нравом был не ангел. И руку ему Господь дюже тяжёлую дал. Но у Малюты рука зараз была тяжелее. - Ещё скалиться станешь, кандалы тебе пуховой периной покажутся, - Скуратов резко ухватил Федора за волосы, смотал накрепко и знай тянет на себя, в лицо заглядывает, ищет слез. Отдышавшись, Федор лукаво играет красивыми глазами, смеётся кровавым ртом: - Уж тебе царь...перинку за меня не пожалует, зря только силы переводишь. Тогда Малюта за кнут взялся. Махал им, ну точь-в-точь всадник жеребёнка жучит. - Говори, шваль подзаборная, говори, нехристь! - Скуратов снова садит его кнутом, кожа рвется, кровавыми лоскутами рвется. Тогда Федор впервые издает стон, сквозь кровавые губы мычит. Малюта рвано выдыхает, довольный первой слабинкой врага: - Погодь, ты у меня ещё не то запоешь! Федька было рот разинул, выплюнуть мол на, выкуси, да Скуратов снова потянул его за гриву волос, а сапогом упёрся в спину, топча кровавое полымя. - Ты почто, гадюка, батюшку нашего известь хотел, а? В спине что-то хрустнуло, как капустный лист разломили надвое. Тогда уж Федька вовсю глотку орал, мочи никакой не было. Да знать бы ему, что все это так, малютины игрушечки, песенки да плясочки. Ежели бы знал, накануне бы в реку кинулся, оно всякому легче бы было. На время кое-какое, Федька в забытье проплавал. Очухался, едва глаза приоткрыл. А лучше бы у него зараз их и не было, глаз-то. Открыл он глаза, а увидал Скуратовскую морду, с гаденькой улыбочкой, напрямик у себя под носом. Сходу понял - самое страшное здесь. Сейчас. Спиной он накрепко был прижат к грязной, свалявшейся, вонючей соломе, широко и страшно были разведены у него ноги. Из исподнего - одна рубаха, взмокшая от крови и пота. Кто-то держал ему правую ногу, кто-то левую, раздавались хриплые, гортанные смешки. - Нет, - прошептал Федор, все нутро у него исходилось острым, ледяным отчаянием. Он мелко и зябло дрожал. - Ноги ему разведи шире, да держи дюжей, - рявкнул Скуратов, руками вцепился в федькины по-бабьи мягкие, покатые бедра, жарко и мерзко проговорил: - Я тебя загнуть еще давно думывал, снилось даже иной раз...Всякой бабы у меня бывало...А вот ты... - Богом тебя прошу, убей...Запори до смерти, толоько пусти, оставь меня...Вечно тебе молиться буду, Григорий Лукьяныч, - Федька весь побелел, с глаз его бросились вон слезы. Малюта усмехнулся, беззлобно процедил: - На что мне твоя бесовская мольба? Он истязал его тело долго, рыча, вонзаясь зубами в горло, брал грубо, острыми толчками, шаря руками по груди, ногам, бедрам. Федор гортанно всхлипнул, задрав голову, выгнувшись от боли, как тетива разбойничьего лука. Захрипел при последнем, особенно страдном, глубоком рывке Малюты. - Хорошо...Не зря я, стало быть, думал...Ох не зря, - прошептал Скуратов, ткнувшись лбом в федькино окровавленное плечо, бугристо дыша, утомленный черной негой. Федор не плакал, не кричал уж, только мелко дрожал. Все, на что хватало тех немногих сил, какими он владел. Малюта отдышался, прокашлялся, сам себе посмеиваясь, с силой дернул Басманова за угловатый подбородок и жестко прижался к чужим, соленым от крови губам. - Ну, все, все уже, - Скуратов поднялся, сыто потянулся, пнул в потемках кого-то ногой, - а ты чего это зыркаешь, куда не положено? Слюни свои подбери, сукино отродье! Не для тебя это! И отпусти ты его уже, прилип зараз как репей. Взаправду, Федора отпустили. Он слабо пошевелил одной рукой, другой, попытался свести ноги - они острыми углами торчали в стороны белыми ножницами. Кое-как перевернулся на бок, вся плоть его была изъедена, растерзана, под поясницей - лужа собственной крови. Чуть, и его затошнило, несло водой и кровью. - Ай ты, дохленький какой, - Скуратов несильно боднул его в лоб сапогом, - а я ведь ишо даже не зачинал как следует, а ты уже поплыл. Привыкай, голубчик, ты теперь мне дорогой гость. В ту ночь его больше никто не навещал. В ту ночь он понял, что жизнь его была закончена. Шарил вкруг себя слепо ладонями, молился как умел. Слышали ли его молитвы, нет ли, да нащупал он гвоздь-гвоздочек, видно из того добра, что от конюшенного двора осталось. - Ну, спаси Христос, - подумал и вогнал его острием себе в запястье, из последних сил кромсал. Опосля, ничего. Пустота. Пустота и страшный, скуратовский шаг.