The Weight of Quiet Things/Тяжесть Тихих Вещей

Отголоски ночной грозы всё ещё звучали в стенах дома Аддамсов. Дело было не в физическом ущербе, который был минимальным, а в эмоциональном напряжении. Все это слышали. Грохот. Резкие удары от брошенных предметов. Характерный звон разбивающегося винила. А потом тишина. Но только две души в доме знали, что Уэнсдей плакала. Мортиша не стала говорить об этом за завтраком. Она подала чай с присущей ей грацией и спокойствием, лишь на мгновение задержав взгляд на дочери, которая смотрела в пол и выражение её лица было нечитаемым. Вещь, свернувшийся калачиком рядом с чашкой Уэнсдей, словно горгулья-хранитель, тихо постукивал одним пальцем по фарфору, безмолвно успокаивая её. Уэнсдей позволила тишине говорить за неё. Она не хотела, чтобы Пагсли или её отец узнали, что она сорвалась. Что она плакала. Тяжесть всё ещё лежала у неё на сердце, давя и не давая покоя. Теперь её тело было спокойнее. Разум — тише. Но это оставляло место для раздражения, для того, чтобы замечать всё слишком остро. Её семья начала приспосабливаться. Она быстро это заметила. Гомес входил в комнаты громче, но не бездумно. Приветствуя её, он сначала поймал её взгляд и подошёл слева, где у неё был самый острый слух. Он явно всё запомнил. Тем не менее голоса сливались в неразборчивый гул, шёпот и обрывки, которые едва можно было распознать как слова. Не видя губ, она могла только догадываться, что говорят: по ритму речи, повышению и понижению тона, но без чёткого понимания смысла. Буквы и слоги растворялись в туманной дымке. Временами голоса и вовсе стихали. Тихий шёпот в нескольких метрах от неё поглощала тишина. Она не слышала, что говорил Пагсли её отцу. Но её взгляд улавливал каждое движение его губ, каждое малейшее шевеление его рта. Она читала слова, как секретный код, складывая смысл из звуков. Разговоры превратились в головоломки, которые она не могла решить на слух. За ужином, когда несколько человек говорили одновременно, её оглушал не только шум, но и движение. Слишком много двигающихся губ. Слишком много меняющихся лиц. Её мозг пытался соотнести слова с губами, но безуспешно. Она стиснула зубы, крепко сжимая вилку в пальцах. — Отец, — сухо ответила она, не поднимая глаз. Её отец замолчал на полуслове и моргнул. Она вмешалась, пока Пагсли говорил. Одного этого было достаточно, чтобы он кивнул в знак извинения. Они старались. Она это знала. Но это не значит, что она не устала повторяться. Устала следить за всем, чтобы не отставать. Вещь никогда не заставлял её искать ответы. Он оставался её тенью, стоял рядом с ней, когда она писала, забирался ей на плечо, когда она слишком долго стояла неподвижно. Он постукивал её по плечу, когда кто-то говорил у неё за спиной, или чётко указывал на что-то, прежде чем подписать что-то короткими, чёткими штрихами. Он не произносил этого слова. Не спрашивал о её слухе. Но его молчание было весомым. И понимающим. Когда она начала расхаживать взад-вперёд, он зашагал в такт её шагам вдоль края стола. Когда она остановилась, он забрался к ней на колени и позволил ей положить пальцы на мягкие, изношенные швы на его запястье. Старая привычка снова успокоила её. Её мир сузился. Теперь она двигалась по нему с большей осторожностью, с большей расчётливостью. Ей приходилось это делать. Каждый коридор, каждый голос, каждый новый звук были загадкой, которую она не собиралась разгадывать. Она адаптировалась. Она всё ещё адаптировалась. Но она ещё не простила своё тело и уж точно не простила людей, которые допустили это. И всё же она заметила перемены. Едва заметные, едва уловимые изменения в поведении. То, как её родные стучали в дверь, прежде чем войти. То, как они подходили с левой стороны или намеренно поворачивались боком, когда говорили. Даже Ларч стал чаще указывать на предметы, сопровождая свои гортанные стоны жестами, словно пытаясь пойти ей навстречу. Она ничего им не объяснила, а Уэнсдей была не настолько наивна, чтобы поверить, что они сами во всём разберутся. Мортиша. Конечно. Должно быть, она поговорила с ними. Тихо. Осторожно. За сценой. От этой мысли у неё отлегло от сердца. Мать выиграла для неё время. Сняла с её плеч бремя откровения, так что ей не пришлось репетировать эти слова. Не пришлось объяснять, как меняется её реальность, или отвечать на вопросы, к которым она не была готова. Вместо этого ей позволили просто жить в этой новой реальности. Никакой экспозиции. Никакой жалости. Жизнь просто продолжалась. Прошло несколько дней с тех пор, как стены её комнаты стали свидетелями её падения. Её ботинки так и остались в шкафу, почти нетронутыми. По дому Уэнсдей теперь чаще ходила босиком, наслаждаясь вибрацией, которая передавалась через стопу. Каждый шаг теперь был едва уловимым импульсом связи с окружающей средой. На ней были старые парусиновые кроссовки, которые она обычно надевала для ночных прогулок. Подошва была тонкой и приятной на ощупь. Практично. Всё, что ей было нужно прямо сейчас. Её семья, возможно, почувствовав, что в её молчании сквозит боль, стала относиться к её горю с почтительным спокойствием. Однако Гомес был не из тех, кто может долго сидеть без дела. В тот день он резко постучал в дверь и вошёл, не дожидаясь ответа. — Mi pequeña tormenta(моя маленькая тучка), — поприветствовал он её, широко улыбаясь. На нём была накрахмаленная и идеально отглаженная белая хлопковая куртка для фехтования. — Переодевайся. Уэнсдей оторвалась от своего стола. — Я занята. — Нет, ты просто задумалась, — поправил Гомес. — Это не одно и то же. Давай сразимся. — Я... Он поднял руку ладонью вверх и в кои-то веки перебил её. — Никаких отговорок. Встретимся внизу. Через пять минут. К тому времени, как она осознала, что он сказал, он уже был на полпути к выходу из комнаты. Уэнсдей смотрела на закрытую дверь с бесстрастным выражением лица. Затем она медленно, почти неохотно поднялась и подошла к шкафу. Она не надевала свой фехтовальный костюм со времён Невермора. Со времён всего. Надев его, она словно избавилась от чего-то, словно содрала все слои горя, затвердевшие под её кожей. Она аккуратно завязала шнурки спереди и спустилась по лестнице. Зал для фехтования в доме Аддамсов был именно таким, каким и должен быть: сводчатые потолки, средневековые флаги, доспехи, висящие на стенах, и настоящая площадка для дуэлей с меловыми краями и длинной узкой доской из состаренного дерева. Гомес уже был там. Он обернулся и ухмыльнулся, подбросив в воздух её саблю. Она без труда поймала её, обхватив пальцами знакомую рукоять. — Я не уверена, что это разумно, — начала она. Он полез в карман. Достал пару неоново-оранжевых берушей. И с преувеличенным энтузиазмом вставил их себе в уши. Уэнсдей закрыла рот. Затем он сделал выпад. Лязг клинков был не таким громким, как она помнила, — резким, но искажённым, как будто она слышала его под водой. И всё же в тот момент, когда её клинок встретился с его клинком, что-то вспыхнуло у неё под рёбрами. Вибрация была мгновенной и знакомой, она отчётливо ощущалась в запястье и руке. Эту ноту ей не нужно было слышать, чтобы узнать. Она замерла. Гомес опустил клинок и посмотрел на неё. — Ты всё ещё со мной? — одними губами произнёс он. Уэнсдей не кивнула. Но она снова подняла саблю, принимая боевую стойку. Они возобновились. Очки не начислялись. Не было формальной структуры. Только ритм движений и инстинкты. Их клинки пели в приглушённом резонансе. Уэнсдей точно уклонялась, изящно парировала и даже нанесла чистый удар по плечу отца, от чего тот просиял от гордости. Она чувствовала, как он переставляет ноги по половицам. Перенос веса, предшествующий выпаду. Она следила за углом наклона его рук и блеском изогнутой сабли. Дело было не в звуке. Дело было в ощущении. В тайминге. В привычке, заложенной в костях. Она резко развернулась и машинально перехватила саблю в воздухе, прежде чем он просвистел у неё над ухом. Это была мышечная память. Инстинкт. По крайней мере, так должно было быть. Её пальцы сжались на рукояти, а дыхание участилось. Не было слышно ни звука. Не было видно ни проблеска света. Не было никаких предупреждающих сигналов. Только едва заметное движение и резкое покалывание под кожей, как будто её тело уже всё поняло, прежде чем разум успел осознать. Она делала это тысячу раз. Уворачивалась от лезвий, ловила их, двигалась дальше. Но что-то в этом клинке казалось… другим. Не незнакомым. Не неправильным. Просто… выкл. Как нота, сыгранная не в лад. Как дежавю, за которым стоит слишком много. Она уставилась на саблю в своей руке. Она знала, что это инстинкт. Она тренировалась годами. Но всё равно странное покалывание ощущалось у неё в затылке, как будто она что-то упустила. Как будто её тело ответило на вопрос, который она не задавала. Между её бровями образовалась небольшая складка. Она не могла этого объяснить. И ей не нравилось, что она не может этого объяснить. Стоявший напротив неё Гомес опустил клинок, широко раскрыв глаза. Сначала он быстро зашевелил губами. Скорее всего, извинялся. Он выглядел смущённым в своей гордой аддамсовской манере, которая на самом деле не выражала особого сожаления. Когда она моргнула, он замедлил движения и нахмурился. — Ты всё ещё со мной? — произнёс он одними губами. Уэнсдей не кивнула. Но она снова подняла саблю. Гомес хрипловато и радостно рассмеялся и слегка покачал головой. Затем он поднял обе руки в преувеличенно застенчивом жесте. Одной рукой он указал на саблю, словно говоря: прости . Затем он ухмыльнулся. Не просто гордый. Довольный. В его взгляде было что-то озорное, понимающее. Блеск в его глазах заставил её замолчать. Она слегка прищурилась. Он просто продолжал улыбаться. Той самой кривой, заразительной улыбкой Аддамса, которая появлялась у него, когда что-то неожиданно шло как надо. Как будто это не было для него сюрпризом. Её губы дрогнули. Не совсем улыбка. Но что-то похожее. Губы Уэнсдей дрогнули в мимолетном подобии улыбки. Она, не прерывая зрительного контакта, повторила его движение, снимая наконечник со своей сабли и позволяя ему упасть с мягким постукиванием на каменный пол рядом с ее босой ногой. Она молча заняла позицию, ощущая прохладу пола под ногами при каждом движении. Её поза была устойчивой. Она была готова. На этот раз выпад Гомеса был более резким. Ближе. В его ударах не было ни колебаний, ни смягчения. Лезвия с шипением столкнулись, настоящая сталь скрежетнула и заскользила. Её тело отреагировало раньше, чем она успела подумать, она развернулась на подушечках стоп, низко пригнувшись и сохраняя равновесие, и быстро и чисто взмахнула клинком. Порез на плече, неглубокий, но болезненный. Порез на предплечье Гомеса, точный удар. Ни один из них не замедлил шага. Она двигалась плавно, бесшумно, но была внимательна ко всему: к движению воздуха, к напряжению пола под ногами, к вибрации стали в её руке. Фигура отца, его центр тяжести, едва заметное движение плеча подсказывали ей, куда он нанесёт следующий удар. Их сабли встретились, и звон металла в её теле придал ей сил. Огонь в её груди наконец-то разгорелся не от гнева. Это были сосредоточенность и контроль. Впервые за несколько недель мир вокруг неё не рушился. Она не чувствовала, что тонет в пустоте из-за чего-то утраченного. Ей не нужно было приспосабливаться или компенсировать что-то. Ей просто нужно было двигаться. Они танцевали этот жестокий балет. Парирование, выпады, точные удары и взаимное доверие. На её руке появилась тонкая красная полоска. Ещё одна — на его руке. Он рассмеялся, весело и радостно, а Уэнсдей, всё ещё с каменным лицом и свирепым взглядом, перевела дух. И всё же она сама. Даже если бы в мире стало спокойнее. Позже дверь в комнату Уэнсдей распахнулась от толчка её ладони, более сильного, чем обычно. Она вошла босиком, всё ещё в куртке для фехтования, с раскрасневшимися от напряжения щеками. Её сабля была небрежно перекинута через плечо, как будто она могла снова воспользоваться ею до конца дня. Вещь сидел на ковре в центре комнаты и с какой-то бесцельной скукой листал учебник по анатомии. Увидев её, он замер на середине страницы и вскочил, почувствовав, что что-то изменилось. Уэнсдей даже не пыталась это скрыть. Она резко выдохнула, прислонившись спиной к закрытой двери, и ухмыльнулась так, что это отразилось в её глазах. Едва сдерживаемый трепет пробежал по её коже, словно отголосок землетрясения. — Я поймала саблю, — сказала она слишком громко, но не стала поправляться. Ей было всё равно. Вещь оживился. — Я не услышала этого, — пояснила она, и её пальцы автоматически сложились в знакомую комбинацию жестов. Теперь она жестикулировала легче и плавнее, чем говорила. Чище. Её руки двигались в такт голосу, но мысли блуждали где-то далеко, перебирая этот момент, как лезвие в ладони. Это было трудно объяснить. Ещё труднее было сказать вслух. Правда засела у неё в груди, как боль от глубокого синяка: теперь речь отнимала у неё что-то. Больше, чем когда-либо. Дело было не только в звуке, она всё ещё могла говорить, всё ещё складывала слова, но это истощало её так, как она и не ожидала. Это было всё равно что плыть против течения сквозь шум и помехи, пытаясь отсчитывать каждый слог по глухому эху собственного голоса. Но когда она подписала контракт, никаких разногласий не возникло. Просто всё стало ясно. — Я почувствовала это. Так же, как и всегда, — сказала она вслух, уже мягче. Она села рядом с Вещью на пол, скрестив ноги, и без церемоний опустила саблю. — Я думала, что дело в звуке. В скрежете клинка. Но это было не так. Не совсем так. Её руки говорили больше, чем когда-либо мог сказать её голос.— Я всегда это знала. Просто никогда не замечала. Вещь слегка махнул рукой, как бы пожимаю плечами, мол конечно, ты это сделала . Уэнсдей поджала губы. Она ответила жестом: Это было... знакомо. Эта вибрация. Я скучала по ней. Её дыхание выровнялось. Её голос затих, и мир погрузился в тишину, которая была не просто молчанием, а покоем. Её разум не пытался расшифровать то, чего не было. Её горло не болело от необходимости контролировать свой тон. — Я не бесполезная, — пробормотала она вслух, почти про себя. Вещь постучал пальцем, уверенно и самодовольно. Она посмотрела на него сверху вниз. — Ты невыносим. Он отмахнулся от нее. Уэнсдей фыркнула, коротко и неэлегантно, и откинулась на спинку комода. Впервые за несколько дней она не чувствовала, что ей приходится за что-то оправдываться. Она просто перестраивалась. Менялась. Всё та же. Просто... в другом обличье. Все еще Аддамс. Всё ещё Уэнсдей. Это случилось на следующий день после поединка с отцом, когда она свернулась калачиком в кресле у окна в солнечной комнате с книгой в руках. Дождь размеренно стучал по окнам, и она могла слышать его только левым ухом. Пол в солярии был каменным, поэтому она не почувствовала, как открылась дверь, но краем глаза заметила, как вошли родители. Они придвинули пару стульев и сели прямо перед ней. Сначала Уэнсдей не обратила на них внимания и закончила главу, пока родители терпеливо ждали. — Дорогая, — мягко сказала Мортиша. Её тон был ровным, но сдержанным. — Можно с тобой поговорить? Уэнсдей слегка оторвалась от книги. — Ты уже говоришь. Гомес слегка улыбнулся в ответ. Мортиша восприняла это спокойно. — Мы назначили тебе встречу, — сказала она. — Для твоей проблемы. Это привлекло внимание Уэнсдей. Она неторопливо закрыла книгу и подняла глаза. — То есть вы решили, что мне нужен медицинский контроль. — Мы имеем в виду, — сказала Мортиша, подлетая ближе, — Что мы не игнорируем то, что ты переживаешь. И тебе не стоит этого делать. Челюсть Уэнсдей слегка сжалась. — Всё под контролем. — То, что ты всё контролируешь, не значит, что это не по-настоящему. А что будет, когда ты вернёшься в Невермор? — спросил Гомес непривычно мягким голосом. Воцарилась тишина. Не напряжённая, а просто наполненная. Уэнсдей переводила взгляд с одного на другого, читая по их лицам. Во взгляде Мортиши не было ни насмешки, ни мягкой жалости. Только ясность. — Всё уже договорено, — сказала она. — Через четыре дня. Аудиолог. В городе. — Вы запланировали это без моего ведома. — Я не думала, что ты согласишься, — ответила Мортиша, не дрогнув. — Поэтому я не дала тебе возможности отказаться. Уэнсдей прищурилась. Мортиша не дрогнула. — Вы можете присутствовать при этом в полном молчании, если хотите. Можете сверлить меня взглядом все это время. Но вы можете присутствовать. Гомес пожал плечами. — Мы решили, что лучше сообщить тебе об этом сейчас, чтобы у тебя было время как следует подготовиться к тому, чтобы выразить своё недовольство. Что-то сжалось в груди Уэнсдей. Она не хотела идти. Она не хотела, чтобы её тело превратили в набор данных. Она не хотела отвечать на вопросы, на которые у неё не было ответов. Но за раздражением и сопротивлением скрывалось что-то более спокойное. Облегчение. Ей не нужно было ничего организовывать. Не нужно было ни о чём просить. Не нужно было вслух говорить о том, что им нужно. У них уже всё было. После долгой паузы она сказала, — Я пойду. Один раз. И не ждите от меня никаких нравоучений. Гомес просиял. Голос Мортиши слегка смягчился. — Мы ожидаем лишь того, что тебя услышат. *** Утро было тихим. Слишком тихим. Уэнсдей проснулась до того, как взошло солнце, как она часто делала, но воздух казался тяжелее обычного. Не зловещим. Не предвещающим беду. Просто... напряжённым. Так иногда бывает в доме перед похоронами или бурей. Она молча оделась, натянув одно из своих чёрных платьев: высокий воротник, строгие линии, строгий, но удобный крой. Никаких ботинок. Снова парусиновые туфли. Пол скрипел под её ногами, придавая ей уверенности. В зеркале её косы были аккуратно заплетены. Её взгляд был непроницаем. Она выглядела так же, как и всегда. Из-за чего тяжесть под рёбрами стала ещё сильнее раздражать. К тому времени, как она спустилась по лестнице, Мортиша уже ждала её в гостиной, накинув на плечи тёмную шаль, похожую на траурное кружево. Её макияж был безупречен, а губы сжаты в спокойную, неподвижную линию. Ларч стоял у входной двери, высокий и торжественный, с ключами в руке. За её спиной появился Гомес с серебряной дорожной кружкой в одной руке и ланч-боксом, в котором, вероятно, было полно ножей, в другой. — Доброе утро, mi cuervo, — весело сказал он. — Хорошо спала? — Нет. — Превосходно. Он протянул ей дорожную кружку. Она взяла её, принюхалась и приподняла бровь. Конечно же, кофе. С добавлением чего-то травянистого. Чего-то бодрящего. Мортиша шагнула вперёд и разгладила невидимую складку на рукаве Уэнсдей. — Приём в городе, — сказала она. — Этого аудиолога очень рекомендуют. И... Его не так-то просто вывести из себя. — Прискорбно, — пробормотала Уэнсдей — Мы посидим с тобой, если ты не против, — предложила Мортиша. Уэнсдей не ответила. Она ещё не была уверена. Она не хотела отвечать на вопросы. Она не хотела описывать то, чего ещё не до конца понимала. Она не хотела проходить тесты, которые подтверждали то, что она и так знала, но она пойдёт. Потому что так ей сказала мать. Хотя она никогда бы в этом не призналась, ей хотелось знать, какая часть её исчезла , а какую она ещё может вернуть. Длинная чёрная машина уже урчала на подъездной дорожке. Ларч открыл перед ней дверь. Она в последний раз взглянула на дом, который был её убежищем и клеткой, и вышла в серое утреннее небо. *** По крайней мере, в машине было тихо, если судить по пассажирскому сиденью. Ларч почти не разговаривал, и Уэнсдей это вполне устраивало. Она сидела сзади, скрестив руки на груди, вжавшись в дальний угол кожаного сиденья. Её мать и отец ехали впереди, время от времени бросая друг на друга взгляды в зеркало, но никто не пытался нарушить тишину. Она знала, куда они направляются. Но это не означало, что ей это нравилось. После нескольких недель, в течение которых Мортиша справлялась сама, она наконец вмешалась со своей мягкой, непоколебимой грацией и записала её на приём к аудиологу. Не предложение. Факт. Строго говоря, это был не первый её визит. Однажды она была у отоларинголога после поспешного признания. Это подтвердило правду: необратимый ущерб. Вероятно, с отсроченным началом. Последствия травмы, которую никто не предвидел, но этот визит был другим. Это был не диагноз. Это было вмешательство. Сама клиника оказалась чище, чем она ожидала. Белые стены, приглушённый свет, администратор, которая не слишком старалась улыбаться. Ей это понравилось. Жужжание флуоресцентных ламп раздражало, особенно слева, но это было терпимо. Их проводили в кабинет для частных консультаций. Мортиша вошла вместе с ней. Гомес, казалось, хотел последовать за ними, но жена положила руку ему на плечо и молча покачала головой. — Мы дадим ей свободу, cariño. Уэнсдей неподвижно сидела в кресле для осмотра, скрестив руки на груди и глядя перед собой. Врач-сурдолог просмотрел направление, а затем начал говорить чётко, профессионально, как на тренировке. Уэнсдей наклонилась к нему левым ухом. Голос был достаточно разборчивым. Но ей не нравилось, что приходилось прилагать усилия, чтобы его расслышать. Тестирование. Базовые сравнения. Пороги распознавания речи. Затем: слуховые аппараты. Уэнсдей крепко сжала пальцы, лежащие на коленях. — ...Конечно, — продолжил сурдолог, — Мы снимем мерки сегодня, чтобы можно было изготовить индивидуальную модель. А пока мы можем предложить вам временный комплект. Он простой, но должен помочь с общим усилением звука. — Мне не нужна помощь, — резко сказала Уэнсдей. Это были её первые слова с тех пор, как она вошла в комнату. Аудиолог моргнул. — Конечно, это полностью ваш выбор. Но мы считаем, что... — Я же сказала, что мне это не нужно. Мортиша и бровью не повела. Она просто смотрела на дочь с невозмутимым, непроницаемым спокойствием. — Никто не говорит, что ты не справляешься, — сказала она. — Но справляться и процветать — это две разные вещи. Челюсть Уэнсдей напряглась. Она не ответила. В этот момент Гомес открыл дверь, явно проигнорировав молчаливое соглашение, которое он только что нарушил. Он вошёл с той же невозмутимой серьёзностью, с какой посещал похороны и семейные дуэли. — Знаешь, — мягко сказал он, — Твой двоюродный брат Мордехай в детстве почти полностью потерял слух. Однажды утром он проснулся и понял, что... оглох. Иногда он пользуется слуховыми аппаратами. Говорит, что они дают ему преимущество, когда это необходимо. Уэнсдей прищурилась. — Тем лучше для него. Мортиша слегка наклонилась к ней, и её голос зазвучал тихо и бархатисто. — Представь, что это нож. Ты можешь разорвать тело руками, переломать кости, устроить беспорядок. Но лезвие... лезвие чище. Эффективнее. Острее. Ты всё равно делаешь свою работу. Но под контролем. Это вызвало едва заметное движение её губ. Не улыбка. Не совсем. Но между ними что-то промелькнуло. Она перевела взгляд на аудиолога. — Хорошо, — сказала она. — Но не ждите, что я буду вам благодарна. Аудиолог лишь кивнул. — Никаких обязательств. Сегодня просто прослушивание и одолженный аппарат. Вы контролируете каждый шаг. Когда ей в уши ввели плесень, она была холодной. Странное влажное давление, слишком мягкое и навязчивое. Но она не дрогнула. Не пожаловалась. На заданные вопросы Уэнсдей отвечала по минимуму: «Да». «Нет». «Очевидно». Мортиша заполняла пробелы там, где это было необходимо, её тон был мягким, но не снисходительным. Было ясно, что она заранее поговорила с персоналом. Как говорить чётко, как не переусердствовать с объяснениями, как сделать так, чтобы Уэнсдей предпочла точность сочувствию. Когда ей надели слуховые аппараты, Уэнсдей ничего не сказала. Но её брови нахмурились. Звук был странным, слишком многослойным. Как будто всё доносилось через потрескавшийся винил и деформированные динамики. Неправильно. Она не стала их вырывать. Пока нет. Мортиша улыбнулась — тепло, неторопливо, спокойно. — Посмотрим, как она будет себя чувствовать через день или два. Вот и всё. Сегодня никаких решений. Уэнсдей коротко и напряжённо кивнула. Она терпела и не такое и лучше всех знала, как приспособиться. Как только они вернулись от аудиолога, Уэнсдей засунула взятые напрокат слуховые аппараты в верхний ящик своего стола. Она не захлопнула его, но жест был решительным. Вызывающим. В машине она не сказала ни слова. Мортиша тоже. Всего один взгляд, один медленный кивок, как будто она поняла что-то, о чём Уэнсдей не сказала вслух. Слуховые аппараты были отвратительными. Громоздкие, телесного цвета, они издавали слишком громкий звук, когда она дышала рядом с отражающими поверхностями. Даже Вещь показало жестами что-то, отдалённо напоминающее «уродливый». Он не ошибся. Они ей были не нужны. Она пережила и худшее, и теперь докажет это. На следующее утро за завтраком Уэнсдей вела себя нарочито спокойно. Её волосы были аккуратно заплетены в косу, а осанка, как всегда, была прямой. — Пагсли, — сказала она, убирая прядь волос за ухо. — Мы идём на охоту. Пагсли тут же оживился и отложил недоеденную вафлю. — Какую? — Все, у чего есть зубы. Он ухмыльнулся, едва сдерживаясь, схватил рогатку и бросился за ботинками. Мортиша, сидевшая напротив, ничего не сказала, но изящно приподняла бровь. Гомес откашлялся. — Ты уверена? — Я справлюсь, — сказала Уэнсдей, не поднимая глаз и застёгивая ботинки. Она не стала дожидаться ответа. Лес был ей знаком. Так было всегда. В детстве она наносила его на карту, измеряла его следами и тишиной, составляла каталог его обитателей по разбросанным костям и форме зубов. Это была её территория, но не такая. Сегодня лес казался неправильным. Приглушенный. Здесь было не так тихо, как она любила. Не умиротворяюще. Отстраненный . Птичье пение было слышно, но не зафиксировано. Оно плыло. Она не могла сказать, откуда оно доносилось. Ее левый бок улавливал обрывки, но правое ухо с таким же успехом могло быть заткнуто ватой. Обычное наслоение пространства и движения. Скрип деревьев, ветер, гуляющий в подлеске, шорох мелких животных в опавшей листве — всё это сбивало с толку. Она попыталась не обращать на это внимания. Вибрация действовала дома. В старых залах с деревянными полами. В тренировочных залах с эхом. Но здесь земля была мягкой. Влажной. Лес поглощал звуки. Её ботинки проваливались слишком глубоко, чтобы было слышно эхо. Всё, что делало её восприятие острым, а чувство пространства — чётким, притупилось без её согласия. И всё же она погрузилась глубже. Дальше, чем собиралась. Она думала, что движется по кругу в сторону хребта. Но вместо этого она дрейфовала. Отвязалась. Треск ветки не привлёк её внимания. Как и движение воздуха позади неё. Не вовремя. Она почувствовала, что что-то не так. Она обернулась как раз в тот момент, когда пума бросилась на неё. Из ниоткуда появился размытый силуэт с мехом и когтями, и она едва успела увернуться, бросившись на землю, усыпанную опавшими листьями. Коготь царапнул её руку. Порез был неглубоким, но болезненным. Её клинок всё ещё был в ножнах. Слишком далеко. Нет времени. Она схватила ближайший камень и ударила им, когда существо снова бросилось на неё. — Пагсли! — рявкнула она так громко, что, надеялась, её услышат. Ещё один рык. Ещё одно движение. Затем внезапный удар, вскрик, и тяжесть поднимается. Пагсли стоял над ней с рогаткой в руке и тяжело дышал. — У тебя кровь! — сказал он, широко раскрыв глаза. — Ты в порядке? Уэнсдей медленно села. Прижала руку к царапине. Дышала тяжело и прерывисто. Рукав пропитался кровью. Она смотрела на него, не дрогнув. — Я в порядке, — холодно ответила она, но её челюсть сжалась. Пагсли не стал спорить. На обратном пути она молчала. Не потому, что рана болела. Не потому, что показался дом. Не потому, что её гордость горела сильнее, чем кровь. Она не заметила знаков, а она никогда не замечала знаков. Она не услышала, как хрустнула ветка. Не услышала рычание. Не почувствовала, как изменился вес в воздухе. Раньше она ловила ножи в темноте. Раньше она определяла шаги по высоте тона. Теперь она даже не знала, в какую сторону идти домой. В своей комнате она промыла порез холодной водой и перевязала его марлей, которую достала из маленькой металлической коробочки, стоявшей под кроватью. Клинически. Точно. Контролируемо. Затем она открыла ящик. Слуховые аппараты лежали там, где она их оставила: уродливые, пищащие, самодовольные маленькие машинки. Она не стала их надевать, но на этот раз смотрела на них дольше. Думала о лесе. О крови. О том, как у неё внутри всё сжалось, когда она поняла, что больше не уверена. Она ненавидела это чувство, ненавидела его сильнее, чем ненавидела устройства. Спустя долгое мгновение она снова задвинула ящик. Уэнсдей не сдвинулась с места у окна. Её рука была перевязана, ботинки испачканы грязью, а косы растрепались. Ящик оставался закрытым. Она услышала стук — три лёгких, но громких удара, точных, как и всё, что делала Мортиша. — Я не в настроении для банальностей, — сказала Уэнсдей, не оборачиваясь. — Я знаю, — ответила Мортиша, как всегда невозмутимая. Дверь всё равно скрипнула. — Я принесла чай. Уэнсдей не ответила. По комнате разлился аромат каких-то трав. Лаванда, может быть, ромашка. Она не любила ромашку. Она ничего не сказала. Мортиша поставила чашку на маленький столик у окна, а затем грациозно опустилась в ближайшее кресло. Она ничего не сказала ни о повязке, ни о том, как напряжённо Уэнсдей держалась за бок. Некоторое время они сидели в тишине. Снаружи каркнула ворона. — Я говорила с Пагсли, — наконец сказала Мортиша. — Он был... потрясён. — Он слишком остро отреагировал. Мортиша приподняла бровь. — Он нашёл свою сестру истекающей кровью в лесу после нападения пумы. Думаю, это добавляет драматизма. Губы Уэнсдей дрогнули в подобии улыбки, которая не коснулась её глаз. — Он из семьи Аддамс. Он должен был быть в восторге. — О, так и было. Как только он перестал плакать. Уэнсдей слегка нахмурилась и отвела взгляд. Ей не хотелось представлять, как Плакса плачет. Не из-за неё. Тон Мортиши смягчился. — Он подумал, что ты, возможно... заблудилась. — Я не заблудилась. — Но ведь и тебя не сразу нашли, дорогая. Уэнсдей напряглась. Её пальцы потянулись к ящику, но тут же замерли. — Я контролировала ситуацию. — Я в этом уверена. — Мне не нужны слуховые аппараты. — Я тебе верю. Уэнсдей пристально посмотрела на неё. Такого ответа она не ожидала. Мортиша спокойно встретила её взгляд. — Ты всегда умела приспосабливаться, mi corazon. Твой ум слишком остр, чтобы вечно сопротивляться. Ты воспользуешься ими, когда ты решишь это сделать, и у тебя будут на то свои причины. — Я этого не говорила. — Нет, — ответила Мортиша. — Не говорила. Еще одна пауза. — Я привыкла слышать кое-что, — пробормотала Уэнсдей почти про себя. — Птиц. Ветер. Как шаги раздаются среди деревьев. Тишина что-то значила. Теперь всё… одинаково. Мортиша просто кивнула. — Я не слабачка, — добавила Уэнсдей. — Я просто ошиблась в расчётах. — Никто и не говорил иначе, — невозмутимо ответила Мортиша. — Хотя, должна сказать, то, как ты раздробила челюсть той пуме камнем, было особенно очаровательно. Так что... инстинктивно. Уэнсдей склонила голову набок, сама того не желая, довольная. — Ты напоминаешь мне своего дядю Бэзила, — продолжила Мортиша. — Он частично потерял слух после того случая со старинной пушкой. Твой отец поклялся, что он больше никогда не услышит, но Бэзил научился чувствовать вибрации через свой протез. Он использовал его, чтобы улавливать сердцебиение. — Это... чересчур. — пробормотала Уэнсдей. — Не так ли? — Мортиша улыбнулась. — Но находчиво. В духе Аддамсов. Снова долгое молчание, а затем тихий голос, — Я могла бы ещё немного подержать их в ящике. Мортиша поднялась на ноги, разглаживая невидимые складки на платье. — Конечно. Ровно настолько, чтобы они подумали, что ты победила. — Я всегда так делаю. Мортиша наклонилась, поцеловала воздух рядом с головой Уэнсдей и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты. Уэнсдей дождалась, пока дверь закроется с щелчком. Затем она взяла чашку с чаем, явно ромашковым, и сделала один глоток. Отвратительно. Она всё равно допила чашку.