Хэдканоны и зарисовки

Лаборатория была тихой, если не считать едва слышного гуления дорогостоящего оборудования и легкого скрежета пера Веритаса по поверхности планшета. Воздух был стерильным и холодным, пахнущим озоном и химическими реагентами. Два интеллекта, два титана мысли, работали над одним проектом, и тишина между ними была насыщенной, почти осязаемой, как предгрозовая атмосфера. Она прервала молчание первой, ее голос, низкий и уверенный, легко разрезал тишину. — Твой расчет по стабилизации клеточной мембраны слишком догматичен, Веритас. Живая материя, даже искусственно выращенная, не терпит таких жестких рамок. Она требует гибкости. — Она не отрывалась от голографической модели сложнейшего органического соединения, ее пальцы парили в воздухе, внося поправки. Веритас поднял голову. Его золотые глаза, холодные и аналитические, изучали ее профиль. — «Гибкость», о которой ты говоришь, ведет к хаосу и непредсказуемости. Твой последний образец деградировал на семь процентов быстрее расчетного времени именно из-за твоего желания «дать материи свободу», — парировал он, его тон был ровным, но в нем чувствовалась привычная колкость. — Твоя био-инженерия — это искусство, но наука требует точности. Она обернулась к нему, и на ее губах играла дерзкая, вызывающая улыбка. Она была женщиной, чья внешность говорила о силе и уверенности не меньше, чем ее работы. Широкие плечи, пышная грудь, подчеркнутая облегающим лабораторным костюмом, и соблазнительные изгибы бедер, о которых он отлично знал. — Искусство, которое спасло тебе пару органов три года назад, когда тот взрывчатка «гения» от политики едва не разнесла тебя на молекулы, — напомнила она, подходя к его столу. — Мои «донорские» почки и печень работают безупречно, не так ли? Или ты хочешь это оспорить? Собственным, изначальным, опытом? Она уперлась руками в стол по обе стороны от его планшета, наклоняясь к нему. Ее взгляд был вызывающим. Он чувствовал исходящее от нее тепло. — Я не оспариваю твое мастерство. Я оспариваю твой метод. Есть разница, — он отложил перо, его пальцы сцепились на столе. Дистанция между ними сократилась до нескольких сантиметров. — А я оспариваю твою непоколебимую уверенность в том, что твои формулы — истина в последней инстанции. Мир нелинеен, Веритас. Как и люди. Ее дыхание касалось его губ. Между ними всегда было так. Споры, интеллектуальные дуэли, которые либо заканчивались тупиком, либо… иным способом разрядки напряжения. Сегодня был день второго варианта. Его рука молниеносно метнулась вперед, не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы схватить ее за бедро мертвой хваткой. Она даже не вздрогнула, лишь ухмыльнулась. — Решил перейти от слов к делу? — прошептала она, ее пальцы впились в материал его одежды. — Ты сама спровоцировала нелинейность, — его голос потерял оттенок научного бесстрастия, в нем зазвучали низкие, хриплые нотки желания. — Я просто следую твоей логике. Он резко встал, и его сила, стала очевидной. Веритас развернул ее, прижав к столу. Пробирки и диаграммы с грохотом полетели на пол. Она издала короткий, скорее довольный, чем протестующий возглас, ее руки уперлись в холодный полированный пластик. — Мне казалось, мы работаем, — выдохнула она, но уже помогала ему, расстегивая пряжку на его штанах своими ловкими, знающими толк в анатомии пальцами. — Это и есть работа. Сброс когнитивного напряжения для повышения продуктивности, — его пальцы нашли застежку на ее брюках и дернули ее вниз вместе с бельем, обнажая ее полные, соблазнительные ягодицы. Он не стал раздевать ее полностью, как и она его. В этом была их динамика — быстро, жарко, без лишних нежностей, которые оба считали проявлением слабости. Она потянулась к ближайшей стойке, смахнув флакон с синтетической силиконовой смазкой, которая использовалась для хранения и увлажнения искуственных органов и прочих органических вещей. — Придется импровизировать. Наука, знаешь ли. Он выхватил флакон у нее из рук, выдавил содержимое на пальцы, и через мгновение его палец, холодный и смазанный, провел по ее напряженной промежности, найдя нужное, туго сжатое отверстие. Она закусила губу, подавив стон, и прогнулась еще сильнее, предлагая себя. — Внутрь не кончать. Ясно? — прошипела она, когда он ввел первый палец, готовя ее. — Помню, — его голос прозвучал прямо у ее уха, и он убрал пальцы, заменив их на себя. Вход был тугим, почти болезненным, но оба привыкли к боли и преодолению. Он вошел в нее одним резким, точным движением, заставив ее вскрикнуть — уже без всяких попыток скрыть удовольствие. Ее ногти впились в стол, оставляя царапины. Он двигался с той же методичной точностью, что и работал над формулами: глубоко, размеренно, выверенно, находя те ритмы и углы, что заставляли ее терять остатки дерзкого самообладания. Стоны и прерывистое дыхание смешались со скрипом стола и его сдержанным, тяжелым рычанием. Его руки вцепились в ее широкие бедра, швыряя ее тело навстречу своим толчкам и одновременно раздвигая ягодицы. Она была сильной, равной ему, и отвечала ему яростной встречной страстью, полностью отдаваясь грубому, почти животному соединению. — Веритас… — его имя на ее губах звучало как заклинание, как признание, и как вызов одновременно. Это стало последней каплей. Его движения стали хаотичнее, теряя выверенность, но набирая мощь. Он пригвоздил ее к столу, вдавливая в холодный пластик, и с низким, сдавленным стоном достиг кульминации, едва успев выйти. Волны удовольствия выплеснулись из него, и он, кончая, зарылся лицом в ее спину, ощущая, как ее тело содрогается в ответ. Теплая семенная жидкость полосой легла на ее кожу, контрастируя со стерильной чистотой лаборатории. Он замер на мгновение, опираясь на нее, затем так же резко, как и начал, отстранился. Воздух снова наполнился только звуком их тяжелого дыхания. Он молча поправил одежду, его лицо снова стало невозмутимой маской. Она, не оборачиваясь, потянулась за салфетками, чтобы стереть с себя следы их «эксперимента». Через несколько минут, когда она уже застегивала брюки, а он вернулся к своему планшету, будто ничего не произошло, она снова нарушила молчание, ее голос снова был полон привычной колкости, но в нем слышалась едва уловимая хрипота: — Твой «метод»… все же требует доработки в части предварительной подготовки, Веритас. Он не поднял глаз, продолжая вносить правки в расчеты. — А твоя «гибкость» привела к потере трех образцов и одного часа продуктивного времени. Я внесу соответствующие правки в отчет для Жуань Мэй. Уголки ее губ дрогнули в улыбке. Все было как обычно. И это устраивало их обоих.