репрезентация ущербных

— Не знаю, что вы в этом нашли, но все определенно не так. Взрослые заходят в пустой класс, чтобы лицезреть мальчика, скучающе повернувшего голову к окну. Тот скашивает взгляд прозрачный, рассматривает тех долю секунды и вновь отворачивается, не наблюдая здесь ничего привлекательного. Мама, как обычно, работает допоздна, вынуждая коротать часы в приевшемся одиночестве. Скудные игры надоедали, вздували мозг и глаза — а новые развлечения всë никак не находились. Пока другие проводили время с друзьями или с семьёй, он торчал здесь, проматывал ранние годы жизни. Конечно, так он не рассуждал — сквозил лишь бесконечным, нервным и усталым ожиданием, когда на каждый звук хочется подскочить, а каждая секунда не окупает затраченные на неё усилия. — Мидория, — незнакомая кудрявая женщина садится на корточки прямо перед его стулом, заставляя обратить на себя внимание, — Тебя обижают друзья? Друзья его не обижают. — Нет, — он потерянно смотрит на неë, пока в голове сквозит вопрос «почему?». Раньше — обижали. — Нам рассказывают о другом, — мягко говорит та, смотря со странным выражением лица. — Я тоже говорил! — он вскидывает брови усталые в неподдельной злости, стукает маленьким кулачком по парте и как-то сразу сжимается. — Говорил? Ой, малыш, тебя не услышали, — сочувствующе говорит женщина, доброжелательно заглядывая в лицо, — Но ведь бить в ответ — не выход. Мы со взрослыми обязательно разберемся в твоей проблеме, поговорим с мальчиками. В следующий раз ты просто можешь побежать ко мне в сто тринадцатый кабинет, хорошо? Ребенок смотрит, втыкаясь ногтями в ладони от злости. Не отвечает. Взрослым все равно доверять никогда нельзя было. Мама не могла понять проблему буллинга, переводя все на себя и рыдая от бесполезности своих генов, убиваясь ни на шутку, пока её ребенок медленно озлабливался, пока зубами выгрызал место на своё существование. «Хей, сын, на этом жизнь уж точно не заканчивается» возможно, стала бы универсальной пилюлей. Взрослые видят в лекарствах лишь побочные эффекты. «Беспричудный? Беспричудный нас уделал?» Он постоянно слышал вариации этой фразы, зная, какие на деле имеет преимущества. Применять квирк в общественных местах запрещено, за исключениями, пока к физической силе закон стал равнодушен из-за тотального игнорирования. Зачем старые, варварские методы, пока мы — новая ступень эволюции? Неудивительно, что найти тренера классических единоборств было так сложно и энергоемко: то уже вымирающая часть культуры. Подраться на кулаках — пожалуйста, никто не выкроил первобытность из пышущего агрессией вида, но заниматься прокачкой этого навыка среднестатистический человек никогда и не будет. Склотить вокруг себя восхищенных его рукопашкой детишек было просто. Ах, как легко меняется их симпатия. Новый класс смотрит на него с открытыми ртами; бывший задира из детства даже не пытается слушать, весь как-то сжимаясь и кривясь от злости. — Как это? — Ты шутишь? — Герой, да без причуды? Невозможно! — Да я за секунду тебя вырублю, не то что злодеи! Он мог бы хмыкнуть со словами «пробуйте». — Злодеи также уничтожат вас за долю секунды. Мешает ли это вам учиться здесь? Никто не понял посыл его фразы. Странно, но в очередном коллективе он не стал душой компании. Уделав половину простой дубиной и ловкостью ног, тот заслужил уважение. На тренировках тот был стабильным среднячком, но никогда не худшим. Его пытались понять, победить, пытались настойчиво, со всей озлобленностью людей, не привыкших проигрывать слабым: самые лучезарные представители рода человоческого всегда так менялись, когда дело заходило о втором сорте людей. Учителя относились к нему ровно, безразлично-обезличено, и этого было вполне достаточно. До них и без того никогда не докричаться, если ты слаб и портишь им статистику. В каждой стычке со злодеями он неимоверно-неизвестным образом испарялся, загораживался чужими спинами, давя на собственную ущербность. А потом — Шигараки не ожидает простого удара дротика в плечо откуда-то со стороны, уворачиваясь от влетевшей в личное пространство биты. Почти что задержание, экстренная капитуляция наряду с телепортацией. Новая цель, заставляющая зубы скрипеть, и единственный похищенный из лагеря ученик. Все равно беспричудный, абсолютно бесполезный и не нужный обществу. Такой, чей жизнью можно пренебречь, просто попугать и пустить рыдать к мамаше. — Зачем? — скрип ногтей по шее раздаётся в помещении, пока главный не понимает, пытается разгадать ошибку в скрипте текущего мира, — Зачем спасать население, которое тебя ненавидит? Подросток кривит губы в слабой усмешке. — Тебя мне тоже стоит? Шигараки Томура ненавидит ошибки в сценариях игры. Почти кладёт ладонь на лицо, спокойно глядящее вперёд. — Потому, что я хочу подорвать их тупое самомнение, — бурчит почти в чужие пальцы, — Потому, что так поступают со всеми, кто подобен мне. Возразить на это нечего, и кисть нехотя слазит с кожи в попытке выставить себя лучше — лучше, чем герои. — Возможно, с тебя был бы прок, будь ты с нами. Как бы горели эти причудливые задницы, зная, кто их убивает! — Они будут гореть так же сильно, когда меня примут на работу. — Примут ли? — Законодательно я имею полное право подать в суд за дискриминацию. Сочувствующие мамочки примут мою сторону. — По сути, ты не так уж отличаешься от моих целей. Отличается. Потому что ты — причудливый ублюдок, убивающий, как право имеющий. А он — паразит, выгрызающий ямы на коже лица. Негласное взаимопонимание отверженных всегда заставляло его выходить из битв с минимальным количеством риска для жизни. Что-то останавливало почти не людей от решающего удара, и Изуку отвечал взаимностью, перебрасывая сей шаг на плечи другого, ответственного героя — так он и проспал войну, ошиваясь на перебежках и захватывая репутацию абсолютно точно бесполезного человека. Настолько же бесполезного, как кидать будущее общества в качестве пушечного мяса — но хей, хей, хорошая концовка любимых скриптов не покинет мир, возвеличенный победителями света. Он не был лучшим, но и худшим снова не стал. Чистый среднячок, пик кривой распределения, непревзойденный нормотипик — венец эволюции. Другие за глаза называли его восхождение торжеством инклюзии, повесточкой и провальной попыткой репрезентации. — Лучше сдохнуть, чем быть спасенным этим отбросом! — кричали радикалы, повышая ему рейтинг. Говорили все, крутили по каждому каналу и в обсуждали в каждом новостном заголовке; маленькие политики тыкали в него пальцами, записывали разборы в тиктоке наравне с летсплеями по майнкрафту. А он забрал титул самого скандального дебюта на сотни лет — перед громким судебным делом после пяти отказов. — Вы нам не подходите. Извините, мы сомневаемся в вашей пригодности. — Говорите, вы закончили Юэей? Эээ, а это точно оригинал документов? — Наша контора только для разрушительных чуваков! — у него есть механическая биту с режимами нагрева и огненной вечеринки. Крутая штука, раскладываться умеет. Дискриминация, дискриминация! — скандировало общество, жаждя хлеба и зрелищ. А потом — потом благополучно забыло про защищённую несправедливость и вернулось к бесконечному мониторингу его ошибок. Было тяжело. Быть мишенью репортеров и бесконечной критики в интернете: он заимел привычку использовать телефон только по делу, в конце концов устав давать ироничные ответки в голове. Многочисленные предметы поддержки вводили простого обывателя в ужас. За ним закрепилось народное "Герой на костылях", пока множество коллег продолжает восполнять недостатки своих причуд техникой. Изуку во времена учёбы замечал несправедливую непопулярность услуг класса поддержки среди однокашников, в одиночку закрывая потребности светлых умов показать свои детища миру — Хацуме Мэй осталась редкой подругой и по сей день, поднося свои разработки раньше, чем массовому производству. Ну и он стал лучшей рекламой — причудные игрушки стали популярны среди простых обывателей. "Раз даже беспричудному помогло, нам уж — тем более!" — ехидничали дети. А Изуку всегда жалел, что порядочным героям нельзя послать всех нахуй в прямом эфире. Точнее, можно, но не ему. — Я имею в виду, с чего вообще начался ваш путь? Почему вы решили стать первым, ммм, особенным героем? — под ним стоял целый десяток микрофонов, пока тот расслабленным взглядом прожигал телесуфлёр с отсуствием своих реплик. А вот и шанс послать всех нахуй. — Могу рассказать вам свою историю во всех подробностях, прямиком из детства, чтоб по Фрейду, — в зале раздаётся тихий смешок в честь дяденьки, чьи неудачные идеи откликались в сердцах до сих пор. Странно, но ведущая выглядит действительно заинтересованной этим. Первый раз, когда кто-то действительно расспросил о глубинных травмах — на потеху публике. — Многие беспричудные поймут меня в том, какого находится в детском коллективе. Странно, правда, но везде, куда бы я не сунулся, процветал буллинг моей скромной персоны, — он сцепляет руки в замок, слегка покачивая головой в такт мыслей, — И, знаете, иногда, когда ни один взрослый не считает это своей проблемой, приходится преподнести себя как сильного — что я и сделал. Эту стратегию я перенёс сквозь года, оказавшись с ней прямо на этом стуле. — То есть, вы просто доказываете миру свою значимость? — женщина поднимает брови. — Это мой способ борьбы с неравенством. И это должно быть очевидно, особенно вам, как женщине. Та смотрит на него оскорблённо, а из зала доносится возмущённый ропот. Ему хочется ударить себя ладонью по лицу и, в лучших традициях Шигараки, никогда её не снимать. —Но ведь очевидно, что имеющие причуду имеют преимущества перед вами! — кричит наглец из толпы, и мужчина прокусывает губу до крови, прокручивая мантру о тупости масс. — Я лишь бессилен перед некоторыми типами злодеев, — предубеждая чужие насмешки, он сквозь зубы давит, — Как и остальные герои. — Не всех людей берут в герои из-за неподходящих квирков, а вы решили, что можете обойти это правило? — Нет, эти люди просто не имеют качеств для того, чтобы попасть туда. Внутренних, понимаете? Креативности, умении находить свои сильные стороны и извлекать из них максимум. Да, боже, всë, что умеют причуды, умеет техника, но общество массово забыло об этом! — Причуды удобнее! — Да, поэтому их владельцы постоянно вредят себе ими. Зал продолжает гудеть. — Мама, он такой крутой! — маленькая девочка тычет пальчиком в экран, улыбаясь во все зубы. Обеспокоенная родительница качает головой. — Пожалуйста, милая моя, только не думай о том, что если у него получилось — получится и у тебя. Эта работа слишком опасна, а уж для беспричудной... Хей, только не плачь!Мама хочет для тебя только лучшего! Детские слезы не будут остановлены ещё который год, а его рейтинги снова обвалились в нищету. Если вы считаете себя идеальным водителем, которому ничего не грозит на дороге, вспомните, что остальные могут такими и не являться. Когда это членистоногое, нужно бить в основание суставов, минуя часто сопровождающий мутации панцирь — как наиболее распространённый тип животных, такого рода отклонения в виде квирков нередко встречались у людей. Если злодей имеет непробиваемую защиту, остаётся лишь улететь на малышках подруги, наблюдая за двумя возможными вариантами поведения: тотальным игнорированием или погоней. Все — ошибка, что приведет к неизбежному аресту. Свяжи им руки лентой, ударь в глаз, заряди дубиной, или дротиком, или, в конце концов, пистолетом, лицензию на которую он со скрипом получил. Язык насилия передавался от незаконности к закону, продливая цикл перерождения. Глаз за глаз — древнейший из законов. Бумажки отчетов дружелюбно блестели из сводов принтера, выражая обезличенную машину искусственного интеллекта. Замена функции секретарей и неоплачиваемой бумажной работы привела к растущей безработице, отчего многие агенства из жалости да создавали липовые, заменяемые машиной должности, которой Изуку и сунул предпочитаемую людям макулатуру на предмет наличия в ней синтетических ошибок. Тех вновь не оказалось, а папка снова пополнилась никогда не открывающимся делом. — Сместить вас хотят, вот что, — бормочет липовая должность, неловко поправляя очки, — Приказ поступил. Агенство несёт репутационные убытки. — Скорее, другие инфоповоды загораживаются мной, что не нравится более достойным. Девушка жуёт губу. Существует выбор лишь между правильным мнением и угрозой режиму. — Я бы не сказала, что вы заслужили это. Работу вы выполняете уж получше многих. Такое странное признание с неожиданной стороны заставляет что-то в безэмоциональной голове потеплеть. Атрофированным необходимостью чувствам напомнили о причинах начала пути, вынуждая свалиться под скрипучим весом мечтаний. — У нас сокращение, — бормочат на совещании, смотря ровно перед собой, — Поэтому, сами понимаете... — Уволен только я, — кивает Мидория, обводя всех насмешливым взглядом, — Буду ли я получать предусмотренные законодательством выплаты? — Конечно, конечно! — деньгами можно прикрыть отсутствие оснований для этого решения. Херовая компенсация неудобств, которые вскоре последуют как никогда ярко. Кафе тихо перезванилось посудой. Солнце выкрасило квадратик стола в белоснежный, заставляя глаза прикипеть к нему. Надпись снаружи — «мы любим хороший кофе» —превращало помещение в посредственную кофейню, хотя интерьер и музыкальные колонки пытались соотвестсовать чему-то бунтарскому, хипстерскому, прямиком из двухтысячных. Молча стучат поставленные перед людьми кружки кофе. — Мидория. — Урарака. Они помолчали. Тишина была особая, свойственная людям, что плохо знали друг друга — та самая, когда собираешься с мыслями для начала ничего не значащих фраз. — Ты не посетил ни одну встречу выпускников, — подает голос девушка, неторопясь отпивая из своей чашки — так, чтобы не обжечься. Мужчина поводит плечом. — Сомневаюсь, что меня там ждали. Академия всеми силами стремится скрыть белое пятно в виде меня, а одноклассники ненавидят за войну. — Ты бы удивился, узнав, как много про тебя говорили. — Это совсем не удивительно. — Наверное. Они снова помолчали. — Фильтр здесь ничего. — Да, вполне ничего. Пауза. — Как ты? Мидория моргает. Очередной дежурный вопрос, на который отвечать неразвернуто — грубо, а развёрнуто — невежливо. — Сойдет. Зачем ты меня позвала? — Как раз поэтому! — девушка подаётся слегка вперёд, — Тебя уволили! Я была в ярости, узнав! Я просто не могу, не могу понять! Он моргает. Слишком отвык от признания заслуг. Сердце что-то сдавливает — возможно, признательность, а, может, и гордость. Слабая. Гордиться быстро расхотелось. — Да бывает. Я ждал этого. — Мне так сильно жаль, — она как-то обмякает на неудобном высоком стуле, услышав безразличие в голосе, — Я бы, честно, хотя бы в трудовую инспекцию подала. — Так у них сокращение, — едко кидает он, переводя плечами, — Видишь ли, моя экипировка обходится дороже всех. — Правда что ли, — также саркастично бросает она, кривя брови, — Да ваш гигазавр разъебал половину инфраструктуры района, пытаясь поймать рандомного торчка! — Разъебал, — кивает он, — А я — никогда. — Да тебе и нечем! — по её интонации понятно, что то — не насмешка. Он рад, что его беспричудность не выставляется ни плюсом, ни минусом — просто фактом. — Нечем, — вздыхает он, закидывая ногу на ногу, — Неужели ты позвала меня только за этим? Девушка мнется. Очевидно, что не только. — Я... — она вздыхает, собираясь. Её лицо скашивается решимостью тяжёлого броска, — Поступила инсайдерская информация. Ну, я же работаю в сфере образования, в том числе. Я подумала, что тебе стоит знать, хоть и не уверена в том, не сделаю ли я только хуже. По телефону такое не обговорить, — она будто оправдывается. Зачем? Он приподнимает брови. — Выкладывай, что уж. — Со следующего года вступает в силу распоряжение сверху о «предпочитаемых органами причудах». Объясняется это законами рынка — проведено исследование о том, каких причуд сейчас не хватает больше всего, а какие сами по себе достаточно эффективны для работы. Таким лицам будут упрощён процесс приёма; проверяться будет только психологическая готовность к работе. — И на практике никто другой не поступит, — ровно произносит он. — Не поступит, — она тяжело вздыхает, — Я планирую уволиться. Не могу смотреть на это. Он грустно смотрит на неё. — Не стоит. Возможно, ты будешь единственной адекватной там. — Это только начало изменений. Я уверена, что для каждой работы введут такой индекс. Индекс желательности твоей причуды. —Этого... — в его горле подозрительно першит, — Стоило ожидать. Американцы так живут уже полвека. — Но все же видят, какой у них коллапс! Приходится убирать роботов с производств, чтобы обеспечить неподходящих людей. — Видят. Думаю, у нас будут социальные выплаты, — он молчит, а потом начинает смеяться — безумно, заразительно и абсолютно устало, — Я уже жду свои! — Ну, ты-то до пенсии поживешь ещё. — А остальные? Я же не ради себя подписался на эту хуйню, чтоб её! — его понесло. Энергия хотела выплеснуться хоть куда-то, но он может лишь начать постукивать по пенопластовой столешнице, — Я... Я устал, — тихо произносит он. — Я тоже. Я сделала слишком много для людей с неподходящими причудами, чтобы видеть это перед собой. Мы все сделали. — Я думаю сдаться. В новое агенство он все-таки устроился.