К боли

***

      Эллиот был последним, кто уходил с работы из пиццерии. Тому предстояло выключить весь свет в здании и поднять стулья перед уходом домой. В процессе выполнения своих обязанностей он выглянул в дверь пиццерии. И замер. На тротуаре, в неестественной позе, сидел Ту Тайм. Их длинные, худые ноги были вытянуты перед собой, а колени... Колени были сплошной кровавой мякотью, в которой угадывались песок, мелкие камушки и яркие нити разорванных джинс.

Но самое пугающее было не это. Самое пугающее было — их лицо. Ни боли. Ни злости. Ни даже досады.

      — Господи, Ту Тайм! — выдохнул Эллиот, срывая с себя заляпанный мукой фартук и приседая перед ними. — Что случилось? Нужно вызвать скорую?       Они медленно подняли на него взгляд. Взгляд их ничего не передавал. Лишь лёгкое любопытство, будто они рассматривали интересную букашку, а не свои собственные изувеченные конечности.       — Упали, — просто сказали они, и их голос был ровным, монотонным, без единой вибрации.       — Упал?! — Эллиот рухнул перед ними на колени, не обращая внимания на грязь. Его руки затряслись, порывисто обыскивая карманы в поисках хоть каких-то салфеток. — Да ты же... это же... нужно срочно обработать! Тебе же больно!       — Всё проходит. И это пройдёт. — Ту Тайм наклонили голову набок.       Эллиоту стало физически плохо от этой отстранённости.       — Нет, — его собственный голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Он взял Ту Тайма за руку. — Пойдём.

***

      В ярком свете ванной комнаты раны выглядели ещё хуже. Асфальтовая крошка впилась в мясо, края рваные, запекшаяся кровь смешалась с уличной грязью. Эллиот почувствовал, как у него свело желудок. Он усадил Ту Тайма на крышку унитаза и принялся собирать аптечку. Вата, перекись, антисептик...       — Может быть больно, — предупредил он, опускаясь на колени перед ними. — Потерпи немного, хорошо?

Они молча кивнули, уставившись в стену где-то над его головой.

      — Господи, — выдохнул Эллиот. Голос его прозвучал хрипло и чуждо в этой гробовой тишине. Его пальцы слегка дрожали, зависнув в сантиметре от раны. — Ту Тайм, что ты на этот раз…       Они не ответили. Они просто выпрямив спину, как манекен, брошенный в нелепой позе. Их руки лежали на коленях ладонями вверх, по обе стороны от кровавого месива.

Колени выглядели ужасно, но взгляд их оставался пустым.

      Кожа была содрана в кровавую кашу, смешанную с асфальтовой грязью и мельчайшими камешками, впившимися в плоть. Каждый вздох заставлял их грудь слабо подниматься, но взгляд, устремлённый в белую стену перед собой, оставался абсолютно пустым, стеклянным, как у забитой насмерть птицы. Они не плакали, не стонали, не морщились. Они просто существовали в параллельной реальности, где разорённая плоть не имела никакого значения... В их глазах не было ни боли, ни страха, ни даже обычного для них озорного безумия. Лишь полная, всепоглощающая отрешённость. Им было всё равно.       Эллиот почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Это был страх. Страх не перед раной, а перед этой пустотой...       — Ладно, — прошептал он больше для себя, заставляя руку повиноваться. — Ладно, ничего. Сейчас всё будет.       Эллиот вздохнул и приступил к делу. Он работал молча, сосредоточенно, его пальцы были удивительно нежны, несмотря на всю их твёрдость. Сначала тёплая вода, чтобы смыть основную грязь. Ту Тайм даже не дёрнулись. Потом — перекись. Он брызнул, смывая грязь и кровь. Ту Тайм лишь тихо ахнули. Это должно было вызывать дикую, обжигающую боль. Мускулы на бёдрах Ту Тайма дёрнулись в спазме, предательски выдав нервную реакцию тела. Но на их лице не дрогнул ни один мускул. Их пустой взгляд не сфокусировался, дыхание не участилось. Они лишь тихо выдохнули: "Хм."       Эллиоту стало дурно. Эта тишина, это равнодушие к собственной плоти было страшнее любого крика. Он принялся промывать рану ватным диском, движения его становились всё более резкими, почти яростными — не от злости, а от отчаянного желания достучаться. Прошить эту ледяную стену безразличия хоть искрой боли, хоть намёком на реакцию.       — Да как ты мог? — зашипел он, уже не сдерживаясь. Слеза злости и жалости заструилась по его щеке, и он смахнул её тыльной стороной руки. — Смотреть-то страшно! Тебе что, совсем не больно? Тебе вообще всё равно, что с тобой происходит?       Он ждал в ответ их обычной дурашливой ухмылки, их философской тарабарщины о том, что боль — это лишь иллюзия, и существует вторая жизнь. Но Ту Тайм медленно, очень медленно перевел свой пустой взгляд с стены на него. Их глаза встретились.       — Пол ускользнул, — голос их был ровным, монотонным, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. — Гравитация подтвердила свою теорию. Интересное ощущение.       — Почему тебе всё равно? — прошептал Элл, не в силах сдержаться. — Это же твоё тело. Оно же болит.       — Оно всегда болит, — произнесли они просто, как констатируя факт. — Иногда внутри. Иногда снаружи. Какая разница?       Эллиот не понимал, что можно ответить на это.

***

      Ту Тайм резко вдохнули, наконец-то оторвавшись от своего внутреннего мира. Их пальцы впились в сиденье унитаза. Боль, реальная и острая, на секунду прорвалась сквозь стену равнодушия. Их взгляд сфокусировался на Эллиоте — по-настоящему, осознанно.       — Зачем? — вдруг спросили они, и их голос обрёл первую, едва уловимую ноту — недоумения.       — Потому что кому-то должно быть не всё равно, — отрезал Эллиот, смачивая вату в антисептике. — И если ты не способен на это сам, то эту функцию придётся выполнять мне.       Он накладывал мазь, бинтовал — аккуратно, плотно, стараясь не причинить ещё больше боли, которую они всё равно отказывались признавать.

***

      Когда он закончил, он не ушёл. Он остался сидеть на холодном полу, прислонившись лбом к их колену, прямо рядом с чистыми бинтами. И просто дышал. Рядом с ними. В их тишине.       И тогда он почувствовал это. Лёгкое, едва уловимое прикосновение к своим волосам. Пальцы Ту Тайма коснулись его виска, провели по линии роста волос — неуверенно, почти невесомо.       То было всё, что они могли дать сейчас. И для Эллиота этого было достаточно.