Малые милости

Он вовсе не собирался засыпать. И уж тем более ненавидел спать в одежде — это казалось ему верхом непрофессионализма. К тому же ткань наверняка помнется, и брюки снова придётся сдавать в химчистку уже второй раз на этой неделе. По крайней мере, кто-то (он искренне надеялся, что это был он сам, потому что мысль о чужих руках на его ногах вызывала у него содрогание) догадался снять с него обувь и аккуратно повесить окровавленный пиджак и жилет на одно из мягких кресел в квартире. И, конечно, оставалась еще одна мелочь: не забывать о том, что могут явиться те, кто жаждет отомстить жене его босса за недавнее кровопролитие. Он решил, что в сон его убаюкивало ровное тиканье часов. В трудные ночи он всегда засыпал, держа карманные часы возле уха, но они были, конечно же, всё ещё надёжно спрятаны в кармане жилета, и нигде в богемной спальне миссис Мэй, но, как он вынужден был признать, опрятной, не было видно ни одних настенных часов. Значит, это были не они. Ах. Высокие, светлые ноты фортепиано пробились сквозь его туманное, ещё наполовину бессознательное восприятие (крови он потерял слишком много; он и не взялся бы за дежурство, если бы Виктор не оказался в ещё худшем состоянии). Метроном. Он должен был догадаться, хотя и не ожидал этого от миссис Мэй, с её, по собственным словам, хаотичным музыкальным образованием. В многоквартирном доме, где рос Мордекай, жил человек, который зарабатывал на жизнь ремонтом и настройкой пианино. Иногда, во время работы, он пользовался метрономом для какой-то непонятной цели. Мордекаю всегда нравился этот звук. Он позволил этому звуку вывести себя из сна. Пусть станет предлогом не тревожить хозяйку квартиры и не позволять ей тревожить его. Снаружи всё ещё царила тьма, всё ещё было опасно, хотя сереющий на горизонте рассвет сулил скорое облегчение. Вскоре он сможет вернуться домой, переодеться в чистое и больше никогда не думать о том, что ему пришлось вторгнуться в личные покои замужней женщины. Неважно, что эта замужняя женщина должна была находиться в доме мужа, а не в каком-то захудалом жилище, где Мордекаю пришлось караулить её. Он и притвориться не мог, будто понимает, как устроен нормальный брак — тем более брак с любыми признаками смуты. Ровное тиканье метронома, сопровождаемое медленными высокими нотами фортепиано, помогало ему отвлечься от всего лишнего в комнате и сосредоточиться на своем посту у окна. Он не станет думать о сбивающей с толку миссис Атлас Мэй. Не станет думать о ее туалетном столике позади него, о расческе, наверняка отвратительно полной человеческих волос. О запахе духов и косметики. О смятой постели или разбросанной одежде, которая— Но постель оказалась заправлена. Когда он пришёл, разбудив её посреди ночи, она такой не была. И кто-то успел привести в порядок туалетный столик, убрав расчески и резинки… Тот же, кто повесил его окровавленную одежду на спинку кресла, возможно, снял с него обувь, когда он свернулся калачиком на подоконнике… тот же человек, который мог бы снова уснуть, но вместо этого выбрал занять себя чем-то вне спальни, оставив ему пространство… Он знал миссис Мэй уже давно. Знал, что она умнее, чем старается казаться, наблюдательнее, чем думают… Но не догадывался, что она ещё и добра. «Не хочешь кофе, милый?» Он едва не подпрыгнул, а уж точно вскочил с подоконника, где устроился. Не заметил, как стихло фортепиано, потому что метроном продолжал тикать. «Благодарю, миссис Мэй, но сейчас не…» Он повернулся, чтобы хотя бы кивком отметить её присутствие, и окончательно проснулся, увидев жену Атласа в одной лишь ночной сорочке и халате. Немедленно отвел глаза и, стараясь не задеть её, скользнул мимо к выходу, содрогнувшись от ненужного, неожиданного прикосновения. «Я просто дам вам минутку.» Он ретировался в её маленькую гостиную, нашёл спасение в мерном тиканье метронома. Этого предлога хватало, чтобы стоять к ней спиной и позволить ей удалиться с достоинством. «Можешь оставить мне и десять, и двадцать минут,» протянула она, всё ещё облокотившись на дверной косяк спальни. «Я всё равно не надену ничего, пока не взойдёт солнце. Так что придётся смириться, дорогой.» Она не дала ему ни секунды на лишние переживания — просто снова села на скамейку у пианино и продолжила занятия. Он застыл на месте, не в силах и не желая уступать ей территорию, которую она только что завоевала. Ему следовало бы вернуться к окну, сделать вид, что ничего не произошло, и надеяться, что об этом никогда не упомянут их общие знакомые. Теперь она играла не ту же высокую, тоскливую мелодию, что раньше, а простые гаммы. Странным образом это было даже лучше. Повторяющийся, восходящий и нисходящий рисунок успокаивал его. Он не смотрел в ее сторону, но ощущал, как напряжение немного отпускает плечи, и вдруг понял, насколько вымотан. Это была долгая ночь. «Садись, милый, тебе не обязательно стоять по стойке смирно.» Он метнул на нее злой взгляд, не удостоив ответом, но и не найдя в себе сил вернуться к окну. «…если тебя это так угнетает, Мордекай, я вполне могу обойтись без няньки.» Он сдержанно вздохнул, стараясь не закатывать глаза. «Миссис Мэй, ваш муж ясно дал понять—» Ее пальцы разом ударили по нескольким клавишам. Пианино вдруг взвизгнуло от резкого аккорда. «То, чего хочет мой муж, меня больше не волнует.» Яд в её голосе смутил его. Вся эта ситуация становилась попросту невыносимой. Ему хотелось отступить, и вдруг его кольнула мысль: а что, если все ее мелкие любезности, наряды и близость были лишь способом втянуть его в какую-то мелочную месть Атласу?... Это было уже слишком. Злоба утомляет. «Как бы я ни ценил вашу любезность, миссис Мэй, я не намерен становиться частью ваших супружеских раздоров.» Она уставилась на него наполовину пораженная, наполовину глубоко уязвленная. Он не был склонен к сентиментальности, но ее большие зеленые глаза (красивые — он не раз слышал, как босс замечал, какие красивые у его жены глаза, но сам он был к ним безразличен) заставили его поёрзать. «Мордекай, дорогой,» устало сказала она, захлопнув крышку пианино на клавиши. «Знаю, это трудно понять, но не всё, что делает замужняя женщина, связано с её мужем…» В ее взгляде было что-то измученно-вызывающее, что смущало его. Его мать порой так смотрела на него после смерти отца когда он был котенком. От этого его щеки горели виноватым румянцем. Атлас еще жив, хотел он сказать, не смотрите на меня так, миссис Мэй. Но он промолчал, лишь ответил на ее усталый взгляд своим растерянным взглядом и молча наблюдал, как она сдается. Она встала из-за пианино и одной рукой потянулась к метроному, чтобы остановить его ровное тиканье, и Мордекай запаниковал. Он не хотел, чтобы она возвращалась в свою спальню, разделась еще больше и спала в постели, где ему придется быть рядом, если он вернется на свой наблюдательный пункт. Не имея возможности задержать ее еще дольше, он сделал единственное, что пришло ему в голову: согласился на ее просьбу и сел рядом с ней на скамейку. Он испытал определенное удовлетворение, увидев, как эти обычно томные, понимающие глаза расширились от удивления, и его желудок екнул при виде намека на улыбку, мелькнувшую на ненакрашенных, но все еще очень румяных губах миссис Мэй. Она откинула крышку клавиш обратно и снова вернулась к гаммам. Мордекай выдохнул, не осознавая, что затаил дыхание. Вблизи от нее не пахло косметикой, как обычно, и не было легкого блеска пота, который он всегда замечал после ее усилий на сцене или танцполе. Неужели она успела искупаться, пока он спал? Для него? Он заставил себя не ёрзать на скамейке, внезапно ощутив обнаженную, теплую кожу под тонкой ночной рубашкой и халатом. Ему не следовало садиться. Это было ошибкой. Несмотря на все ее откровенные костюмы в сценические времена, Мордекай никогда не был так близко к женщине на таком уровне наготы. Его тошнило, кожа зудела, он… Она перестала играть. «Мордекай, дорогой», — неуверенно сказала она. — «Тебе нужна минутка?» На мгновение он не понял, что она имела в виду. Затем заметил её взгляд, скользнувший вниз и, проследив за ним, сам увидел быстро образовавшуюся выпуклость под своими шелковыми брюками. Он поспешно поднялся со скамьи, ударившись о клавиши пианино — их резкий, сбивчивый протест словно отражал его собственное, судорожное желание сбежать. И он бы это сделал, если миссис Мэй попробовала его коснуться. Но она лишь встала и сделала медленный, преднамеренный шаг назад. «Дорогой, всё в порядке,» мягко сказала она, так ласково, что ему стало еще тревожнее. Ему хотелось возложить вину на нее. На нее и на ее необычные уступки его бесчисленным причудам — тем самым, что обычно вызывали споры или насмешки. Он гадал, не задумала ли она всё это заранее. В таком случае ему было бы проще отступить в ярости. Он не мог понять, как она так без остатка его обезоружила, как могла догадаться, так же, как обо всём остальном, что ничто, кроме запаха ее чистой кожи и легкой пудры (без духов, без всякой искусственности), не способно было оставить его в этом кружившем голову, жалком состоянии возбуждения… Но, казалось, она и сама не знала, что делать дальше — не больше, чем он. Он видел, как прямо на его глазах она принимала решение. Все его тело задрожало от напряженного ожидания, когда она шагнула в его пространство. Наверное, это была потеря крови или лекарства, все еще гулявшие в его жилах, что не давали ему сдвинуться с места. Наверное, на него все еще действовал адреналин, иначе он никогда бы не допустил этого, не позволил бы даже подумать об этом. Никогда бы не позволил ей подойти так близко. Так близко, что он чувствовал жар ее тела под легкой ночной рубашкой. Так близко, что поражался, почему этого ему недостаточно. «Миссис Мэй…» «Милый, если ты еще раз назовешь меня «миссис Мэй», пока между нами это происходит, я закричу.» Но она не закричала. И на короткий, панический миг Мордекай испугался, что она попытается поцеловать его. Миссис Мэ— нет, Митци этого не сделала. Знала ли она, что он не выдержал бы, если бы она попыталась это сделать? Даже когда она закинула руку ему на шею и провела ногтями по его коже головы, так, что он на мгновение забыл и о приличиях, и о данных обещаниях, и даже о складках, неизбежно появляющихся на его брюках, она не поцеловала его. Она лишь склонила лоб к его лбу, пока он судорожно дышал, ожидая, надеясь, мучаясь… Другая ее рука нащупала пуговицы под его поясом, и она ловко расстегнула их, прежде чем мягко скользнув внутрь. Знала ли она, что он не вынес бы ничего другого? Все эти тайные, похабные вещи, о которых он слышал в шёпотах, те, что казались ему переполненными чужой влажностью и телесной нечистотой, те, над которыми он насмехался (хотя втайне интересовался)… знала ли она, что это — единственное, что он способен стерпеть? Он поднял на нее умоляющий взгляд, не узнавая себя, отчаянного до такой степени, что даже почти был готов прошептать, что она может коснуться его губами. Что угодно, что угодно, лишь бы погасить этот мучительный, распутный огонь на коже. Ее руки было достаточно. Обхватив его член своей маленькой рукой, крепко, горячо притягивая его. Он делал это с собой всего пару раз в первые отчаянные муки юности. Его не должно было удивлять, насколько это было лучше, когда это делает кто-то другой. Его не должно было удивлять, насколько искуснее она в этом. Он был унижен вырвавшимся из него хныканьем, его очки запотели от пота, на который он вдруг перестал обращать внимание. Ее глаза были полуприкрыты, губы почти улыбались, когда она гладила его снова и снова, Боже мой, в ритме метронома. «Митци…» отчаянно прошептал он и услышал ее гортанный, низкий смешок, прежде чем увидел первую настоящую улыбку, которую он видел за весь вечер, на её лице. Она должна знать, конечно же она должна знать, как это было хорошо, как безумно его сводило желание, чтобы с ним сделали это все как следует. Он оскалил зубы, откинув голову назад, и из чистого упрямства держал бедра неподвижно. Он не станет прерывать ее блаженно ритмичные движения рук. Он отказался от любых протестов. Она знала лучше, знала его лучше, чем он сам. Знала, что он предпочтет поглаживание вместо любой импровизированной смазке. Знала, что единственное, что он может себе позволить, это то, что она может собрать с влажной верхушки его эрекции своими острыми маленькими ногтями, снова и снова, снова и снова, под мерное тиканье метронома за его спиной. Он плавал в этом ровном, предсказуемом тик-так, тик-так. Плавал в этой прекрасной жаре внизу живота, в сладком запахе ее кожи и талька ее леди, таинственном, чуждом и чистом. Яички напряжены, соски покалывают, кожа такая горячая и жаждущая, что казалось, что она может вот-вот сползти с него, вот-вот… «Мордекай, милый», — услышал он еще раз, ощущая ее обжигающие губы на своей шее. «Ну же, дай мне все…» Он не знал, что слова будут иметь значение. Но они имели. Он зажмурился, упершись руками в пианино, и почувствовал, как его яйца опустошаются в ее руке, его бедра наконец поддались, двигаясь сами собой навстречу ей. Он, впервые в жизни, совершенно не обращал внимания на беспорядок, который он устраивал, задыхаясь, снова и снова выдыхая ее имя, Митци, Митци, Митци, словно молитву. Придя в себя, Мордекай понял, что она тоже тяжело дышит ему в шею, а другая ее рука все еще крепко обнимала его, все ее тело лежало на его тяжело вздымающемся. Рана на плече тупо пульсировала, и на мгновение он растерялся перед этой подавляющей, щедрой человечностью в лице Митци Мэй, все еще в ночной рубашке, с одной рукой, покрытой постыдным свидетельством его прегрешения. На мгновение ему показалось, что его вот-вот стошнит. Он почувствовал себя глупцом, когда она своей чистой рукой вытащила откуда-то платок — леди в ней подумала о платке, бальная сводня подумала засунуть его даже в нижнее белье — и так тщательно и искусно вытерла его, что он остолбенел. Глубоко, душераздирающе благодарный, почти стыдясь своего краткого, тайного отвращения. «Спасибо…» выдавил он трогательно искренне. Митци снова улыбнулась ему, и за ее большими, как у лани, глазами, которые он наконец-то смог признать безмерно прекрасными, скрывалась какая-то водянистая тень. «Спасибо тебе,» мягко возразила она. «Мне это было нужно». Мордекай не знал, было ли это туманом оргазма, опасность или благодарность, но он коснулся ее по собственной воле. Он потянулся к ее лицу и почувствовал тошнотворное наслаждение, когда она прижалась к его руке. Он не знал, сможет ли когда-нибудь понять очарование своего пола красивыми женщинами… но одно он понимал. Он чувствовал себя безрассудным, почти опьяненным этим знанием. Он почувствовал щедрость, но вдруг испугался, что все это исчезнет, как утренняя роса… Когда Митци собралась избавиться от запятнанного платка, он внезапно схватил её за запястье с решительной силой. Под его руками она казалась такой хрупкой, птичьей, несмотря на то, что его руки способны были на жестокость. Трепет охватил его от этого нового осознания ее уязвимости, усиленного ее все еще учащенным пульсом и теплом, оставшимся на тонкой коже над венами после их усилий. Безрассудно, не думая ни о последствиях, ни о собственных колебаниях, он притянул ее к себе, крепко обхватив руками ее бедра и ягодицы. Лоб его коснулся ее живота, и одновременно его захватило и настойчивое желание прикоснуться к ней, и ее чистая рука, без платка, что скользила пальцами по его волосам, распушённым в хаос, который они создали. Вместе. «Прими ванну,» рискнул он, глядя на нее снизу вверх со своего места на краю пианино. Он был рад, что она прикусила пухлую ненакрашенную губу, по-видимому, довольная, вместо того, чтобы осадить его снисходительным «милый» или ледяным взглядом. Сердце колотилось от его дерзости. «Я буду ждать тебя в твоей постели.»