Луна не ошибается

Прошла неделя с Круга Жатвы. Лес, ещё недавно напряжённый от шепота Сторожей, теперь дышал свободно. Руны на границах Гнезда светились не от тревоги, а от покоя — как будто и сама земля улыбалась. Внутри хижины было тепло. Не от камина, хотя он тихо потрескивал в углу, а от чего-то большего — от дома. Чан сидел на диване, прислонившись к подушке, а рядом с ним — Чанбин, лёжа, головой на его коленях. Пальцы Чана, твёрдые от битв, но невероятно нежные в этом моменте, медленно перебирали светлые пряди волос беты, словно расчёсывая не только шелк, но и тревоги, что всё ещё прятались в его снах. — Ты сегодня почти не ходил по дому, — прошептал Чанбин, не открывая глаз. — Я решил, что ты важнее, — ответил Чан, склоняясь, чтобы поцеловать его в висок. — И если ты спишь — я охраняю. Если бодрствуешь — я рядом. Чанбин улыбнулся, прижимаясь щекой к его ладони. — Ты знаешь, что я чувствую, когда ты так делаешь? — Что? — Как будто я наконец дома. Как будто всё, что было до тебя — просто путь к этому. Чан не ответил. Просто провёл пальцем по его скуле, по шраму над бровью — памяти о тех временах, когда его держали в подвале, как зверя. — Ты больше не цепь, — прошептал он. — Ты — мой. — И ты — мой, — ответил Чанбин, открывая глаза. — Даже если весь мир исчезнет. В этот момент Чан почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Не боль. Не страх. Что-то тёплое. Глубокое. Как будто его сердце, столько лет закрытое, наконец вдохнуло. Он опустил руку, провёл по шее Чанбина, потом — к груди. — Слышишь? — Что? — Наше сердце. Оно бьётся… в унисон. Чанбин замер. Потом медленно положил свою руку поверх его. — Я всегда это чувствовал. — Даже тогда, когда мы не знали друг друга? — Особенно тогда, — улыбнулся Чанбин. — Я боялся, что это невозможно. Что альфа никогда не полюбит бету, который был сломан. — Ты не был сломан, — сказал Чан. — Ты был скрыт. — А ты меня нашёл. — Я не нашёл, — прошептал Чан. — Я узнал. Они замолчали. За окном пролетела сова. Её крик не нарушил тишины. Он её подчеркнул. У окна, в полосе мягкого вечернего света, сидели Феликс и Хёнджин. Феликс устроился на подоконнике, ноги поджаты к груди, его рысьи уши ловили каждый звук: шорох листьев, дыхание Джинни за спиной, стук кисти о холст. Хёнджин сидел на табурете, в руках — холст, на котором медленно рождался образ: Феликс в полуобращении, с шерстью, как снег, глазами, как золото, и с рунами, тлеющими под кожей. — Ты слишком долго смотришь на меня, — улыбнулся Феликс, не оборачиваясь. — А ты слишком красив, чтобы смотреть мимо, — ответил Хёнджин, не отрывая взгляда от кисти. — Ты рисуешь меня не таким, каким я есть. — Я рисую тебя таким, каким ты должен быть, — сказал он тихо. — Сильным. Светлым. Неприкосновенным. Феликс повернулся. — А я чувствую себя таким только с тобой. Хёнджин опустил кисть. Подошёл. Присел перед ним. — Ты не нуждаешься в ком-то, чтобы быть сильным. Но я рад, что ты хочешь быть сильным рядом со мной. Он провёл пальцем по его шее, по руне, что светилась тусклым светом. — Ты не сосуд. Ты не дверь. Ты — начало. Феликс закрыл глаза, прижимаясь лбом к его плечу. — Тогда пусть начало будет с тебя. Хёнджин не отстранялся. Он просто обнимал. Долго. Как будто боялся, что если отпустит — Феликс исчезнет. — Ты помнишь, как я впервые пришёл сюда? — Да. Ты был в полуобращении. Кровь. Холод. — А ты не испугался? — Я испугался, что опоздаю, — сказал Хёнджин. — Что не успею тебя схватить. — А теперь? — Теперь я боюсь, что ты однажды скажешь: «Я должен уйти». — Никогда, — прошептал Феликс. — Потому что ты — мой дом. — А я — твой страж. — А я — твой покой. На кухне Минхо стоял у плиты, помешивая густой бульон с травами, который пах домом, теплом и детством. Его движения были размеренными, как ритм сердца. Джисон, в свою очередь, крутился вокруг, то открывал шкаф, то закрывал, то трогал кастрюли, то смотрел в окно, как будто ждал, что из леса вот-вот выйдет кто-то. — Перестань метаться, — усмехнулся Минхо, не оборачиваясь. — Ты как белка перед бурей. — Я не метаюсь, — возразил Джисон, но тут же споткнулся о коврик. — Просто… мне не по себе. Минхо обернулся. — Почему? — Я чувствую… тишину. Слишком тихо. — Это не тишина, — Минхо подошёл, обнял его сзади, прижал к себе. — Это *покой*. Джисон прислонился к нему. — А если это ловушка? — Тогда мы её разрушим, — прошептал Минхо, целуя его в макушку. — Вместе. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Я просто знаю, что ты чувствуешь. Джисон улыбнулся. — А сейчас я чувствую, что ты забыл соль. Минхо рассмеялся. — Ты — мой омега. Значит, ты и добавишь. Они смеялись. А потом Минхо обернулся, поставил ложку, и вдруг прижал Джисона к стене. — Ты знаешь, почему я тебя нашёл? — Потому что я был в лесу. — Нет. Потому что ты кричал. — Я не помню. — Я слышал. Даже через мили. Твой призыв был как нож. Остёр. Хрупок. — А теперь? — Теперь он пахнет мелиссой и смехом, — прошептал Минхо. — И это — самое красивое, что я слышал. Он поцеловал его. Не страстно. Нежно. Как будто боялся сломать. Самыми тихими были Сынмин и Чонин. Чонин сидел в глубоком кресле, его тело было расслаблено, но взгляд — бдителен, как у зверя, что чувствует каждое дуновение ветра. Сынмин устроился на его коленях, спиной к груди альфы, в руках — потрёпанная книга, страницы которой пахли старыми лесами и дождём. Он читал вслух — тихо, размеренно, как будто каждое слово было руной, защищающей дом.       «…и когда луна коснулась вершин, зверь перестал бояться. Потому что понял: он не один. Его сердце бьётся в унисон с другими. И это — не слабость. Это — сила.» Чонин не отрывал взгляда от его шеи. От тонкой кожи. От пульса, бьющегося под пальцами. Он то и дело наклонялся, целуя его за ухом, потом — в висок, потом — чуть ниже, на изгиб ключицы, где пульс был сильнее. — Ты отвлекаешь меня, — прошептал Сынмин, не прекращая читать. — А ты — меня нет, — ответил Чонин, прикусывая кожу, но не сильно. Достаточно, чтобы почувствовать. — Мы не одни. — Я знаю. Но ты — мой. Сынмин улыбнулся, закрывая книгу. — И ты — мой. Он повернулся, смотря в его глаза. — Даже если весь мир исчезнет. Чонин провёл пальцем по его губам. — Обещаешь? — Клянусь, — прошептал Сынмин. — Руной на сердце. В этот момент дверь тихо открылась. Ли-а вошла, как тень, но её присутствие было как свет. Она несла старую коробку, обёрнутую в ткань. — Что это? — спросил Чан, поднимая голову. — То, что они хотели стереть, — прошептала она. — Воспоминания. Она открыла коробку. Внутри — фотографии. Не обычные. Живые. На них — лица. Те, кого стёрли. Их улыбки двигались. Их глаза смотрели. — Я нашла это в руинах Храма Тени, — сказала Ли-а. — Они не исчезли. Они спрятались. В комнате повисла тишина. Феликс был первым, кто подошёл. — Ты была в Храме Тени? — спросил он, голос дрожал. — Как? Ты же… ты не могла быть там. Это место стёрто. Оно не существует. Ли-а не ответила сразу. Она опустила глаза, пальцы сжали ткань, обёрнутую вокруг коробки. В этот момент Чан встал. Не резко. Не с криком. Тихо. Спокойно. Но в его движениях было что-то древнее — как будто сама тень встала на ноги. Он подошёл к Ли-а. Остановился в шаге. Наклонился, чтобы смотреть ей в глаза. — По какой причине, — произнёс он, тихо, но так, что каждый звук в комнате замер, — ты была в Храме Тени? Голос его не дрожал. Он был как лёд. Как клинок, проведённый по кости. — И как ты выбралась? — добавил он. — Не сказав об этом никому. Ли-а не отвела взгляд. Но в её золотистых глазах мелькнуло что-то — не страх. Понимание. — Я не выбиралась, — прошептала она. — Я никогда не уходила. В комнате кто-то вдохнул резко. Хёнджин напрягся, рука инстинктивно потянулась к клину на поясе. Сынмин встал, встав между Чаном и Ли-а, но не как защитник — как буфер. — Что ты имеешь в виду? — спросил Чан. — Ты — не тень. Ты — здесь. С нами. В Гнезде. — Я здесь, — кивнула Ли-а. — Но часть меня осталась там. Она провела пальцем по своей руке, и на коже, под светом огня, проступили едва заметные руны — не такие, как у стаи. Темнее. Искажённые. Как будто выжжены. — Меня не стирали, — сказала она. — Меня разделили. — Что? — выдохнул Феликс. — Я была гаммой. Девочкой. Жила в деревне у подножия северных гор. Гаммы не должны чувствовать так сильно. Мы — связь, но не сердце. Мы — слух, но не голос. Но я... я слышала. Слышала крик из Храма Тени. Чувствовала боль того, кого держали внутри. Я пошла туда. Пыталась помочь. Сторожи поймали меня. Сказали: «Ты не должна была услышать. Гамма не имеет права чувствовать больше, чем ей позволено». Она замолчала. Дыхание стало ровным, но в нём читалась боль. — Они не убили меня. Они разделили меня. Вынули часть души — ту, что могла помнить, чувствовать, любить — и спрятали в мире теней. А тело оставили. Чтобы стереть. Но память не исчезла. Она ушла в лес. В ветер. В руны. И однажды... вернулась. В образе меня. Тишина. Чан не отводил взгляда. Его пальцы сжались. — Почему ты не сказала? — Потому что вы бы меня пожалели, — прошептала она. — А я не хочу жалости. Я хочу, чтобы вы знали. Что я не просто девочка. Я — память тех, кого стёрли. Я — та, кто хранит их имена. Их лица. Их голоса. Я — свидетель. Чан медленно опустился на колени перед ней. Он больше не смотрел на неё как на угрозу. На чужую. Он смотрел на неё как на свою. — Ты должна была сказать, — прошептал он. — Потому что мы — не те, кто оставляет своих. — Я боялась, что вы попробуете вернуть меня, — сказала она. — А если попробуете... — Что? — Тогда Сторожи почувствуют. И придут. Не за Феликсом. За нами. За всеми, кто помнит. Чан закрыл глаза. Когда открыл — в них не было гнева. Была решимость. — Пусть приходят, — сказал он. — Мы не прячем своих. Мы защищаем. И если ты — часть того, что они хотели стереть… Тогда ты — не просто память. Ты — оружие. Против их тьмы. Ли-а посмотрела на него. И впервые — улыбнулась. Не детской улыбкой. А как воин, который наконец нашёл свой отряд. — Тогда я больше не буду молчать, — прошептала она. И в этот момент руны на её руке вспыхнули — не красным, не чёрным. А серебряным. Как луна, пробившаяся сквозь тучи. Комнату наполнил свет. Не яркий. Не ослепляющий. А тёплый, как дыхание матери. Феликс первым шагнул вперёд. Он не боялся. Он узнал. — Ты была той девочкой, — прошептал он, опускаясь на колени перед Ли-а. — В лаборатории. В моих снах. Ты стояла в углу. Говорила: «Память — это сила». Ли-а кивнула. — Я была там. Я всё ещё там. Часть меня не может уйти. — Потому что ты держишь их, — сказал Чонин, вставая. — Тех, кого стёрли. — Да, — прошептала она. — Я не просто помню. Я ношу их. Внутри. — Как я, — тихо произнёс Феликс. — Только ты — не сосуд. Ты — хранилище. Джисон, всё ещё в объятиях Минхо, прижал ладонь к груди. — Я чувствую их, — прошептал он. — Не голоса. А тепло. Как будто кто-то смотрит на меня. Как будто... меня любят. — Это они, — сказала Ли-а. — Те, кого бросили. Кого забыли. Кого стерли. Они не исчезли. Они просто больше не могут говорить. — Но ты можешь, — сказал Хёнджин. — Ты можешь говорить за них. Ли-а посмотрела на него. — А ты можешь воевать за них. Хёнджин замер. Потом медленно опустился на одно колено, как перед альфой. — Моя сила — твоя. — Нет, — сказала она, касаясь его руки. — Твоя сила — их. Когда они вновь собрались вокруг коробки, каждый положил руку на одну из фотографий. Одну за одной — имена, лица, истории. И каждый раз, когда кто-то говорил: «Я помню тебя», фотография вспыхивала серебром. Руны на стенах отвечали. Лес за окном шептал. А в Гнезде, в этот тихий вечер, не было страха. Была только любовь. Та, что не стирается. Не забывается. Не исчезает. Потому что настоящая память — это не то, что хранится в коробке. Это то, что живёт в сердцах. А их — бились вместе. Как одна семья. Как одна стая. Как один дом. Но когда все уже начали расходиться — кто к огню, кто к окну, кто просто устраиваться ближе к любимому, — Минхо вдруг остановился у двери кухни. — Подождите, — сказал он, улыбаясь. — У нас сегодня ещё один повод быть вместе. Все повернулись. — Что? — спросил Чанбин. — Ты помнишь, когда тебя нашли? — Минхо посмотрел на Феликса, который сидел, всё ещё прижавшись к Хёнджину. — В ту ночь с красной луной… — Да. И сегодня — ровно через шесть дней после Круга Жатвы. — Ну и? — А ещё — твой день рождения, — сказал Минхо мягко. В комнате повисла тишина. Феликс замер. — Откуда ты… — Я чувствую, — улыбнулся Минхо. — Твой призыв сегодня пахнет сильнее. Слаще. Клубникой... и свободой. Феликс опустил глаза. — Я не знал… Я не помнил. — Зато мы помним, — сказала Ли-а, подходя. — В Храме была запись. Дата. Число, когда тебя создали. — Но это не дата моего рождения, — прошептал Феликс. — Нет, — сказал Чан, вставая. — Твое настоящее рождение — это когда ты вошёл в Гнездо. Когда мы сказали: «Ты — наш». Хёнджин встал, взял его за руку. — Так что сегодня — твой день. Из кухни вышли Джисон и Сынмин, держа в руках простой, но тёплый торт из мёда, орехов и свежих ягод. — Мы не знали, можно ли тебе что-то готовить, — смеялся Джисон. — Но ты же любишь клубнику? — Ага, — прошептал Феликс, глядя на торт, на их лица, на этот дом. — Тогда дыши глубже, — сказал Чонин. — И загадай желание. Они зажгли одну свечу. Не много. Одну. Как символ — что он один, но не одинок. Феликс закрыл глаза. Долго. Потом открыл. — Я уже загадал. — Что? — спросил Хёнджин. — Чтобы вы всегда были моими. Никто не сказал ни слова. Просто обняли. Все. Одновременно. Как стая. Как семья. Как дом. В этот момент дверь открылась. На пороге стоял Сокджин. За ним — Чимин, Тэхён, Хосок, Намджун, Чонгук, Юнги и Сонми. BTS. А за ними — Чону, Руи, Йедам, Тэг, Джей Чан и Сонмин. One PACT. — Мы не хотели мешать, — сказал Сокджин, улыбаясь. — Но слышали, что у вас праздник. — А мы принесли подарки, — добавил Чимин, протягивая свёрток. — Не бойтесь, это не оружие. Это — семена. Семена светлого папоротника. Он растёт только там, где живут те, кто помнит. — А я принёс музыку, — сказал Тэхён, поднимая флейту. Он заиграл. Мелодия была тихой, как ветер, но каждый звук касался сердца. Сонми подошла к Феликсу. — Сегодня ты родился заново. Позволь нам это отметить. Она провела руками в воздухе. Руны вспыхнули. Из них вырвался свет — мягкий, как закат. Феликс смотрел на них. На всех. На своих. На тех, кто пришёл, чтобы быть рядом. — Я не знал, что значит быть любимым, — прошептал он. — Пока не оказался здесь. — А теперь знаешь? — спросил Чан. — Теперь знаю, — ответил Феликс. — Это когда ты не один. Ночь прошла в смехе, песнях, объятиях. Они сидели у камина, пили чай, рассказывали истории. Чонин и Сынмин танцевали под флейту Тэхёна. Чанбин и Чан смотрели друг на друга, как в первый раз. Минхо и Джисон лежали на ковре, переплетённые, как корни древнего дерева. Когда рассвет коснулся окон, в Гнезде было не просто светло. Было живо. Руны на стенах горели от памяти. И где-то в лесу, далеко за ущельями, в руинах Храма Тени, одна из чёрных колонн задрожала. Потом — потрескалась. Потому что даже тьма не может выдержать свет, рождённый из любви и воспоминаний, что отказались исчезнуть.

***

Следующий день после дня рождения Феликса, для Хёнджина начался не с доброго утра, а с сильного возбуждения и прилива агрессии на всех, даже на вожака. Он проснулся не от пения птиц, не от запаха кофе, не от голоса за стеной. Он проснулся от пульса в висках. От вкуса железа во рту, как будто он уже кого-то покусал. От огня в костях, который не просили, но который пришёл — и не собирался уходить. Его тело — горело. Не от лихорадки. Не от магии. От того, что внутри. От гона. От того, что живёт в каждом альфе, но не каждый может вынести. Он сел на кровати резко, как будто его ударили током. Руки дрожали — не от слабости. От напряжения. Мышцы — натянуты, как тетива перед выстрелом. Кости — гудели, как струны перед боем. А в груди — не сердце билось. Барабан. Ритуальный. Зовущий. Альфийский. Первым, кого он увидел — был Чан, стоявший у двери с кружкой в руке. Спокойный. Уравновешенный. Вожак. — Ты как? — спросил Чан, делая шаг внутрь. — Ты вчера слишком много молчал. Я чувствовал — что-то не так. Хёнджин оскалился. Не в улыбке. В предупреждении. — Не входи. Голос — низкий. Хриплый. Как будто через него говорил не человек, а зверь, прикованный цепями. Чан замер. Не от страха. От понимания. — Гон? — спросил он тихо. — Да, — прошипел Хёнджин, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — И если ты сделаешь ещё один шаг — я не отвечаю за себя. Чан не отступил. Он знал. Он чувствовал. Это был не обычный гон. Это был гон после праздника. После объятий. После поцелуев. После того, как он целую ночь держал Феликса в объятиях, чувствуя, как его запах — клубника и снег — впитывается в его кожу, как метка на шее Феликса пульсировала в такт его собственному сердцу. И теперь — цепи лопались. — Ты не один, — сказал Чан, ставя кружку на стол. — Мы все здесь. — Мне не нужно мы, — рыкнул Хёнджин, вскакивая с кровати. — Мне нужен он. — Ты не можешь так стоять весь день. — Могу. — Ты не железный. — Я — альфа. Он прошёл мимо Чана — не толкая, но так, что воздух задрожал. Запах — коньяк, жар, старое дерево — заполнил коридор. Не как аромат. Как предупреждение. “Троньте — сгорите.” На кухне Минхо резал травы. Обернулся — и замер. — Хёнджин… ты в порядке? — Уйди с дороги. — Я просто… — Просто уйди, — прошипел Хёнджин, не останавливаясь. — Пока я могу говорить. Минхо не двинулся. Он знал этот гон. Не понаслышке. Он проходил его — после каждой битвы, когда кровь ещё пела в жилах, а разум не мог остановиться. Но у Хёнджина — всё было сильнее. Жёстче. Яростнее. Потому что он — не просто альфа. Он — щит стаи. Он — первый, кто стоит на пути тьмы. И внутри него — накопилось слишком много любви. Слишком много желания защитить. Слишком много страха потерять. — Ты не справишься один, — сказал Минхо тихо. — Я должен, — ответил Хёнджин, хватаясь за косяк двери. — Потому что если я сорвусь — я разорву то, что дороже всего. Минхо понял. Не спросил. Просто кивнул. — Тогда держись за это. За него. Хёнджин не ответил. Он вышел во двор. Холодный воздух — не остудил. Наоборот — разжёг. Каждый вдох — как нож. Каждый выдох — как угроза. Он сжал зубы — так сильно, что челюсть затрещала. Когти — не вылезли, но хотели. Под кожей — жгло. Как будто внутри него — не кровь, а лава. Джисон вышел следом, осторожно, как к зверю. — Хёнджин… ты не должен так мучить себя. — Я не мучаю, — прохрипел он, не оборачиваясь. — Я держу. — Зачем? — Потому что если я сорвусь — я поврежу его. — Кого? — Того, кто… кто доверился мне. Кто позволил мне быть рядом. Кто улыбнулся, когда я думал, что не заслуживаю этого. Он обернулся. Глаза — янтарные. Не просто цвет. Состояние. Предельное. — Я не боюсь боли. Я не боюсь битвы. Я не боюсь смерти. Я боюсь… его взгляда. Если я его раню — он отвернётся. А я… я не выживу без него. Джисон не испугался. Он понял. — Тогда дыши. — Не помогает. — Тогда беги. — Не могу. Если я уйду — я вернусь. И не остановлюсь. — Тогда… позволь ему помочь. Хёнджин посмотрел на него. Долго. Жёстко. — Он не должен видеть меня таким. — Он уже видел. И не отвернулся. Сынмин и Чонин вышли следом. Молча. Осторожно. Как к раненому зверю. — Ты не должен так страдать, — сказал Чонин. — Я не страдаю, — прохрипел Хёнджин. — Я служу. — Это не служба. Это пытка. — Это — клятва. Он поднял голову. Небо — серое. Луна — скрыта. Но он чувствовал её. Как судью. Как свидетеля. Как союзника. — Я дал обет, — прошептал он. — Когда впервые взял его за руку. Когда сказал: “Ты — мой”. Я поклялся — держать. Даже если внутри меня — огонь. Даже если кости трещат. Даже если разум рвётся. Я держу. Потому что он — не просто тот, кто рядом. Он — моя жизнь. Ли-а появилась последней. Она не боялась. Она знала. — Ты не один, — сказала она, подходя ближе, чем все остальные. — Я чувствую твою боль. Она — не твоя. Она — ваша. Хёнджин посмотрел на неё. — Что ты имеешь в виду? — Ты думаешь, что гон — это твоя слабость. Но это — ваша сила. Ты держишься не для себя. Ты держишься для него. И он… он чувствует это. Даже сейчас. Она протянула руку. Не к нему. К воздуху. И вдруг — вспышка. Серебряный свет — мягкий, как лунный луч — коснулся его плеча. — Это — не твоя ноша, — прошептала она. — Это — ваша связь. Хёнджин вздохнул. Впервые — глубоко. Как будто что-то внутри ослабило хватку. — Я… не хочу его напугать. — Он не боится тебя, — сказала Ли-а. — Он боится, что ты уйдёшь. — Я никуда не уйду. — Тогда позволь себе быть. Не альфой. Не стражем. Не зверем. Просто… Хёнджином. Он закрыл глаза. Долго. Потом — встал. Медленно. Как будто каждое движение — это молитва. Как будто каждый вдох — это клятва. Как будто каждое биение сердца — это имя. Феликс. Феликс. Феликс. Он пошёл к дому. Не бегом. Не рычанием. Шаг за шагом. Как будто каждый шаг — это обет. Как будто каждый вдох — это молитва. Как будто каждое биение сердца — это клятва. Он открыл дверь. Тихо. Осторожно. Как будто боялся разбудить мечту. Но мечта — ждала его. Феликс сидел на кровати. Не спал. Не прятался. Он ждал. С раскрытыми руками. С тихой улыбкой. С глазами, полными понимания. — Я знал, что ты придёшь, — прошептал он. — Я чувствовал… как ты держался. Как ты боролся. Хёнджин не двинулся. — Я… я мог тебя повредить. — Но не повредил. — Едва сдержался. — Значит, ты сдержался. Для меня. Феликс встал. Медленно. Подошёл. Остановился в шаге. — Ты не должен бояться себя со мной. — А если я… — Ты не если, — перебил Феликс. — Ты — мой. Всегда. Даже когда ты рычишь. Даже когда ты дрожишь. Даже когда ты ломаешься. Я не отпущу. Он обнял его. Крепко. Без страха. Без колебаний. Как будто знал — что это единственное, что может успокоить зверя. Хёнджин дрогнул. Потом — обнял в ответ. Не осторожно. Не сдержанно. Всей душой. Всем телом. Всей болью. Всей любовью. — Я боюсь… потерять тебя, — прошептал он, прижимая лицо к его шее. — Ты не потеряешь, — ответил Феликс. — Потому что я — твой. Даже когда ты рычишь. Даже когда ты дрожишь. Даже когда ты ломаешься. Я — твой дом. Феликс поцеловал Хёнджина. Не испуганно, а нежно с нотками страсти.

***

И тогда — началась настоящая близость. Он не отпустил его. Не мог. Даже когда поцелуй стал глубже — жаднее, грубее, с прикусами, с шепотом имён, с дрожью в пальцах. Даже когда Феликс отстранился на мгновение — только чтобы стянуть свитер, обнажив грудь, покрытую лёгкой шерстью, как первый снег, — Хёнджин не отвёл взгляд. Он смотрел. Жадно. Как будто впервые видел. Как будто боялся забыть. — Ты… — хрипло прошептал он, протягивая руку, не касаясь. — Ты… идеален. Феликс улыбнулся — не нежно. Вызывающе. — Тогда перестань смотреть. Бери. И Хёнджин взорвался. Он сорвал с себя рубашку одним движением — пуговицы разлетелись, как искры. Его тело — напряжённое, покрытое тонкой испариной, с мышцами, дрожащими от сдерживаемой силы. Его запах — коньяк, жар, старое дерево — заполнил комнату, как волна, накрывающая берег. Феликс вдохнул — глубоко, с наслаждением. — Ты пахнешь… как дом, — прошептал он. — Как мой дом. Хёнджин не ответил. Он бросился. Одной рукой — прижал его к кровати. Другой — провёл по его боку, по рёбрам, по животу — чувствуя, как кожа дрожит под пальцами. Феликс застонал — тихо, срывающеся на выдохе. — Хёнджин… — прошептал он, запрокидывая голову. — Я здесь, — прохрипел альфа, целуя его шею, впиваясь зубами в нежную кожу, не сильно — но достаточно, чтобы оставить след. Чтобы обозначить. Чтобы заявить. Чтобы запомнить. Феликс вцепился в его плечи — пальцы скользили по горячей коже, царапая, оставляя красные полосы. — Больше, — прошептал он. — Больше. Хёнджин рыкнул — низко, в горле, как зверь, получивший разрешение. Он сорвал с него оставшуюся одежду — не нежно, не медленно, а жадно, как будто боялся, что тот исчезнет. А потом — опустился. Его губы — скользнули по ключице. По груди. По соску — лёгкий укус, заставивший Феликса вздрагивать. По животу — языком, медленно, нарочно, заставляя его извиваться. — Ты… ты сводишь меня с ума, — задыхаясь, прошептал Феликс. — Это ты сводишь, — прохрипел Хёнджин, поднимаясь, чтобы поцеловать его снова. — Ты — мой яд. Мой огонь. Моя смерть и жизнь. Они целовались — не нежно. Жадно. Языки сплетались, как клинки. Зубы царапали губы. Дыхание смешивалось — тяжёлое, горячее, прерывистое. Запахи — клубника, снег, коньяк, жар — сливались, как реки, как стихии, как судьбы. Хёнджин сбросил оставшуюся одежду — и вот они — обнажённые. Тела — вплотную. Кожа — к коже. Жар — к жару. Сердца — бьются в одном ритме, как барабаны перед битвой. Но это — не битва. Это — ритуал. Старый. Священный. Альфа и его омега. Огонь и снег. Жажда и покой. — Я хочу… — прошептал Феликс, запуская пальцы в его волосы. — Что? — хрипло спросил Хёнджин, целуя его шею, его ключицы, его грудь. — Тебя. Всего. Сейчас. — Ты уже имеешь, — прохрипел Хёнджин, приподнимая его бёдра, чтобы удобнее разместить между своих ног. — Всегда имел. Он вошёл — медленно. Намеренно. Чтобы почувствовать. Чтобы запомнить. Чтобы отметить каждую клетку. Феликс закричал — не от боли. От наслаждения. От освобождения. От любви, которая наконец-то прорвалась. — Да… — прошептал он, вцепляясь в его спину. — Да, Хёнджин… Хёнджин задвигался — сначала медленно, потом — быстрее, глубже, сильнее. Каждый толчок — как клятва. Каждый стон — как молитва. Каждое прикосновение — как обет. Они сливались — не просто телами. Душами. Запахами. Кровью. Судьбой. И когда Хёнджин наклонился, чтобы поцеловать его — его губы скользнули по метке на шее Феликса. Той самой, что он поставил в первую ночь, когда взял его в свои руки. Метка вспыхнула — тёплым, янтарным светом, как отклик. Как напоминание. “Ты — мой. Навсегда.” — Ты… ты мой, — прохрипел Хёнджин, целуя его губы, его щёки, его глаза. — Мой. Мой. Мой. — Я знаю, — задыхаясь, ответил Феликс. — И ты — мой. Даже когда ты рычишь. Даже когда ты дрожишь. Даже когда ты ломаешься. Я — твой. Всегда. Они двигались — как одно. Как волна и берег. Как огонь и воздух. Как луна и ночь. Запахи — смешались, как краски на холсте, как одно целое. Клубника — в коньяке. Снег — в жаре. Слабость — в силе. Любовь — в страсти. Когда Феликс кончил — это был не просто оргазм. Это был взрыв. Он закричал — громко, срываясь на выдохе, пальцы впились в спину Хёнджина, оставляя глубокие царапины. Хёнджин рыкнул — низко, в ответ, как эхо, и последовал за ним, заливая его собой, как печать, как обет, как вечность. Они лежали — обнажённые, сплетённые, дрожащие. Дыхание — тяжёлое, прерывистое. Тела — горячие, липкие от пота. Запахи — единые, как одна душа. Хёнджин прижал Феликса к себе — крепко, как будто боялся, что тот исчезнет. — Я… люблю тебя, — прошептал он, целуя его макушку. — Больше, чем жизнь. Больше, чем Луну. Больше, чем себя. — Я знаю, — прошептал Феликс, прижимаясь к его груди. — И я — тебя. Даже когда ты молчишь. Даже когда ты дрожишь. Даже когда ты ломаешься. Я — твой. Всегда. Они уснули — так, обнажённые, сплетённые, единые. И даже во сне — их запахи не разделились. Потому что они — одно целое. Альфа и его омега. Огонь и снег. Любовь и страсть. Жизнь и вечность.