Эхо твоих снов

Сны других были для Хенджина наказанием. Навязчивый калейдоскоп чужих страхов и событий прошедшего дня. Его дар — проклятие эмпата, способного не просто чувствовать, а проживать чужие сны. Вот сон Чанбина, в котором он не может найти свое место в большом концертном зале. На каждом из кресел указано чужое имя. Джисон вечно опаздывает на важные встречи, роняя по пути документы. Феликс произносит фразы перед публикой, но они его не понимают, и он сам в какой-то момент перестает себя понимать. Хенджин прыгает по чужим снам, впитывая эмоции и чувства, которые там присутствуют. Но был один сон, единственный, ради которого он закрывал глаза без страха. Сон Ли Минхо. Попасть в него было все равно что утонуть в чистой, прохладной воде после долгого зноя. Вот он стоит в библиотеке, которой не могло существовать в реальности. Высокие своды тонули в сумраке, где вместо потолка мерцали созвездия. Воздух пах старым переплетом, воском и озоном. А в центре этого всего — он. Минхо. Не Ли Ноу, главный танцор и хореограф. А просто Минхо. Он сидел в огромном кожаном кресле, и в его руках плавал стеклянный шар с самосветящимся вихрем внутри. Его лицо было спокойным и усталым. Таким Хенджин никогда не видел его наяву. Хенджин замирал каждый раз, боясь дышать. Он был тенью, призраком, наблюдателем. Однажды ночью сон изменился. Это была не библиотека, а бескрайнее поле под фиолетовым небом, с двумя спутниками, отбрасывающими серебристый и персиковый свет. И посреди поля, на темном покрывале, лежал Минхо. Он смотрел вверх на звезды. Хенджин, невидимка, сделал шаг ближе. И в этот момент Минхо повернул голову. Его взгляд был расфокусированным, но он смотрел прямо в его сторону. И улыбнулся. — А, и ты здесь, — произнес Минхо, и его голос звучал так, будто он разговаривал с давним другом. Нежно и без всякого удивления. — Я думал, сегодня буду один. Хенджин застыл. Минхо видел его? Но нет… его взгляд был направлен сквозь него. Он видел не его, а проекцию. Призрак, созданный своим же подсознанием. — Скучно тебе со мной? — спросил Минхо похлопывая по покрывалу рядом с собой. — Присаживайся. Он был абсолютно уверен, что Хенджин — это сон. И эта уверенность делала его уязвимым и прекрасным. Хенджин, завороженный, медленно опустился на край покрывала, боясь спугнуть этот хрупкий мираж. — Красиво, правда? — Минхо снова уставился на небо, его голос стал задумчивым. — Я бы хотел показать это тебе по-настоящему. Но ты, наверное, испугался бы. Или счел бы это странным. Он перевернулся на бок, подперев голову рукой, и его взгляд снова стал невидящим, но на этот раз он был прикован к тому месту, где сидел Хенджин. — Знаешь, я иногда на репетициях специально делаю ошибки, если вижу, что ты расстроен. Чтобы ты мог меня поправить. Чтобы твоя улыбка вернулась. Твоя самая чистая улыбка на свете. Хенджин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он не дышал. — Глупо, да? — Минхо тихо рассмеялся, и в этом смехе было что-то горькое и нежное одновременно. — Взрослый человек, а ведет себя как подросток. Просто не знаю, как еще привлечь твое внимание. Говорить комплименты? Но я сразу покраснею. Дотрагиваться? Боюсь, что если дотронусь, то уже не смогу отпустить. Он говорил так легко, так доверчиво, будто исповедовался самому себе. И каждое его слово было каплей раскаленного металла, прожигающей кожу Хенджина. — Я тут все книги о любви перечитал, — вдруг признался Минхо, жестом указав на пустое поле, которое в его воображении, должно быть, было все той же бесконечной библиотекой. — Искал ответ, как это делается. Как сказать человеку, что он стал твоим личным солнцем. Что ты ищешь его глаза в самой темной комнате. Что его смех для тебя — самая совершенная мелодия. Он замолчал, и по его лицу пробежала тень печали. — Но все слова кажутся неправильными. Слишком банальными. Или слишком пафосными. А я… я боюсь ошибиться. Боюсь, что настоящий я — тот, что здесь, — он ткнул себя пальцем в грудь, — ему покажется скучным. Слишком сложным. Или слишком навязчивым. Хенджин сидел, пытаясь осмыслить услышанное. Его мир перевернулся с ног на голову. Минхо вздохнул и снова улегся на спину, закрыв глаза. — Ладно. Хватит жаловаться. Просто посмотри со мной на звезды немного, хорошо? Наяву я никогда не попросил бы тебя об этом. А здесь… здесь можно. И он замолчал. Его дыхание стало ровным и спокойным. Он просто лежал, наслаждаясь присутствием того, кого считал миражом. А Хенджин смотрел на него. На расслабленные черты его лица, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеки, на беззащитно приоткрытые губы. И чувствовал, как в его груди разрывается бомба.

***

Хенджин проснулся с ощущением, что его ударили по голове. Свет раннего утра, пробивавшийся сквозь жалюзи, казался слишком ярким и резким. Он лежал и не мог пошевелиться, прокручивая каждую фразу, каждую интонацию того доверчивого, сонного голоса. Это не было сном для Хенджина и теперь он не знал, что с этим делать. На утренней репетиции Хван чувствовал себя шпионом на вражеской территории. Каждый взгляд, брошенный в сторону Минхо, был украдкой. Каждое движение — анализом. И он видел. Боже, он видел все теперь. Он видел, как Минхо, отрабатывая сложный пасс, «случайно» споткнулся и чуть не упал именно в тот момент, когда Хенджин, задумавшись, нахмурился. И как сразу после этого Минхо посмотрел на него быстрым, оценивающим взглядом — не рассердился ли он? Не расстроился? Он видел, как после удачно сделанного движения лицо Минхо расцветало улыбкой, и его глаза инстинктивно искали Хенджина в зеркале, чтобы поймать его ответную улыбку. Он видел, как Минхо проходил мимо него к кулеру, и его рука на долю секунды задержалась на его плече — легкое, почти невесомое прикосновение, которое теперь жгло кожу сквозь ткань футболки. Хенджин ловил себя на том, что замирает, когда Минхо смеялся. И этот смех теперь звучал для него иначе. Минхо же вел себя абсолютно нормально. Немного более сдержанно, возможно. Его взгляд скользил по Хенджину чуть быстрее и осторожнее. Как будто он подсознательно чувствовал, что его самый сокровенный секрет был раскрыт, даже если разум отказывался в это верить. Прошел день, мучительно длинный и наполненный молчаливыми вопросами. Хенджин не знал, как подойти, что сказать. «Привет, хён, я был в твоей голове, и мне там понравилось»? Когда он лег спать, его сердце колотилось. Он боялся. Боялся снова вторгнуться. Но еще сильнее боялся не попасть туда. И сон пришел. На этот раз это была маленькая кофейня. Такая уютная, что казалась нереальной. За окном шел снег, хотя наяву стояло лето. Пахло свежемолотым кофе и корицей. Минхо сидел за столиком у окна, держа в руках огромную кружку, и смотрел на падающие хлопья. Напротив него стояла вторая кружка, от которой поднимался легкий пар. Он выглядел спокойным, но в его позе читалась привычная грусть. Хенджин замер у входа, боясь пошевелиться. Минхо повернул голову. Его взгляд был мягким, расфокусированным. Он улыбнулся тому месту, где стоял Хенджин, той пустоте, в которой его мозг разместил проекцию, как ему казалось. — А, ты пришел, — произнес он тихо, без удивления. — Я заказал тебе капучино. Ты же его любишь, да? Ты стал часто приходить, поэтому я подумал, что и сегодня тебя увижу. Он вздохнул и снова посмотрел в окно. — Сегодня было тяжело. На репетиции я чуть не сорвался. Смотрел на тебя и думал обо всем. Хенджин медленно, словно по тонкому льду, сделал шаг вперед и сел на стул напротив. Дерево было твердым и реальным под ним. Минхо следил за этим движением своим внутренним взором, удовлетворенно кивая. — Хорошо, что ты здесь. Мне нужно было с кем-то поговорить. Он обхватил кружку руками, словно греясь. — Знаешь, что самое парадоксальное? — он горько усмехнулся. — С тобой, с моей выдумкой, я чувствую себя более живым и искренним, чем с кем-либо в реальности. Я могу сказать тебе все что угодно, и ты не осудишь, не посмеешься, не уйдешь. Потому что ты — это я. Ты — моя самая смелая и самая трусливая часть. Он помолчал, глядя на пар от своего кофе. — Я сегодня чуть не подошел к тебе. У тебя был уставший вид. Хотел… не знаю, предложить прогуляться после занятий. Или просто купить тот смузи, который ты любишь. Но ноги стали ватными, а в горле пересохло. В голове сразу пронеслось: «А что, если он откажет? Посмотрит с недоумением? Скажет, что у него другие планы?». И я просто прошел мимо, пробормотав что-то о забытой вещи в гримерке. Минхо поник, его плечи ссутулились под тяжестью невысказанного. — Жаль, что в реальности я никогда на такое не решусь. Жаль, что настоящий я — тот, что сидит здесь и рассказывает все это своему воображаемому другу, — никогда не найдет в себе смелости заговорить с тобой же первым. Было бы намного проще, если бы ты мог… не знаю, прочитать мои мысли. Как в плохом фильме. Хенджин сидел, не дыша. Его сердце бешено колотилось. Он смотрел на Минхо — красивого, талантливого, любимого миллионами — и не мог поверить, что реально это слышит. Хотя какая может быть реальность во сне? — Знаешь, что я чувствую, когда ты рядом? — прошептал Минхо, и его голос стал еще тише, еще доверчивее. — Тепло. Такое тихое, спокойное тепло где-то здесь, — он прижал руку к груди. — И одновременно дикий хаос в голове. Хочется сказать сразу тысячу умных и глупых вещей, а в итоге не говорится ничего. Иногда мне кажется, что я сойду с ума от этого молчания. Он наконец поднял взгляд и устремил его в пустоту, прямо на Хенджина. Его глаза блестели в мягком свете кофейни. — Спасибо, что ты есть. Правда. Пусть ты и не настоящий. Но хотя бы здесь, в моей голове, у меня есть кто-то, с кем я могу быть собой. Да еще и любоваться. Он улыбнулся своей печальной, сонной улыбкой и отпил из кружки.

***

Следующий день принес неожиданный поворот. На группу свалились внеплановые съемки для нового рекламного ролика. Сценарий предполагал, что они будут дурачиться, обливать друг друга водой, бегать по пляжу. Для Хенджина это стало пыткой нового уровня. Видеть Минхо таким раскованным, мокрым от морской воды, с каплями, стекающими по напряженным мышцам пресса и спины, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу… Его собственное сердце колотилось как сумасшедшее, и он ловил себя на том, что отводит взгляд, чтобы не выдать себя. Но кульминация наступила во время дубля, где по сценарию Минхо должен был нести Хенджина. Минхо легко поднял его, сильные руки уверенно обхватили бедра. Тепло тела Минхо жгло его голую спину. Хенджин обхватил его шею, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как ровно и глубоко дышит Минхо. От него пахло солнцем, соленой водой и парфюмом. Они замерли на секунду, и Хенджину показалось, что дыхание Минхо тоже сбилось. Его пальцы чуть сильнее впились в тело, прежде чем он, под смех остальных, побежал по песку. Этот момент растянулся в сознании Хенджина на целую вечность. Он чувствовал каждый палец Минхо на своей коже вплоть до самого сна. Вечером он почти бежал в кровать, зная, что его разум не выдержит, если он не попадет в тот единственный сон. И он попал. На этот раз это была баня. Точнее, нечто среднее между традиционной корейской баней и римскими термами. Мрамор, пар, клубящийся в лунном свете, падающем сквозь стеклянный купол. В центре бился небольшой фонтан. И в большом бассейне с почти кипящей водой сидел Минхо. По грудь в воде, он откинул голову на мраморный край, его глаза были закрыты. На его лице и обнаженных плечах блестели капли воды и пота. Воздух был густым, влажным и обжигающе горячим. Хенджин замер на пороге, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. Минхо не открывал глаз. Его губы тронула слабая, смущенная улыбка. — Привет, — прошептал он хрипло. Пар, казалось, делал его голос еще глубже. — Я знал, что ты придешь. Не мог же ты пропустить такое. Он наконец приоткрыл глаза. Его взгляд был мутным от удовольствия и жары. — Сегодня был… день. — Он провел рукой по лицу, сметая воду. — Ты же видел? Ну, конечно, видел. Ты же часть меня. Он медленно, почти чувственно, провел ладонью по поверхности воды, заставляя ее кружиться. — Я чуть не умер сегодня. Когда пришлось до тебя дотронуться. Держать тебя. Чувствовать твою кожу, вес, дыхание у себя на шее. Минхо закинул голову назад, обнажив горло. — Я думал, я сойду с ума. Хотелось… — он оборвал себя, сглотнув. — Хотелось развернуть тебя и прижать к себе. Все равно мне на эти камеры. Вдохнуть твой запах. Провести губами по тому месту, где бьется пульс на шее. Попробовать на вкус тот бальзам для губ, который ты нанес перед съемкой. Хенджин стоял, парализованный. Жара в бане казалась ничем по сравнению с жаром, разливающимся по его собственному телу. Его кожа горела там, где к ней прикасался Минхо несколько часов назад. — Ты знаешь, каково это? — голос Минхо стал низким, почти животным шепотом, полным отчаяния и вожделения. — Хотеть кого-то так, что каждая клетка ноет? Видеть его каждый день, улыбаться ему, шутить… и при этом мечтать прижать его к стене и зацеловать до полусмерти, чтобы он забыл, как дышать? Чтобы он забыл все на свете, кроме меня? Минхо резко встал. Вода схлынула с его тела. Он был прекрасен, как греческая статуя, — мощный, мокрый, сияющий в лунном свете. Ли подошел к тому месту, где стоял Хенджин, и остановился в двух шагах, глядя прямо сквозь него своим горящим, откровенным взглядом. — Я представлял это сегодня. Пока бежал с тобой. Представлял, что мы одни. Что я могу остановиться. Развернуть тебя… — он сделал едва уловимое движение руками, как будто поворачивая невидимого партнера, — …и наконец-то сделать то, о чем думаю каждую чертову ночь. Он замер, его грудь тяжело вздымалась. — Жаль, что это только сон, — прошептал Минхо, и в его голосе прозвучала такая горькая, такая всепоглощающая тоска, что у Хенджина свело живот. — Жаль, что настоящий ты никогда не узнает, как я его хочу. До потери пульса. До того, чтобы встать на колени прямо здесь, просто чтобы коснуться губами его кожи. Он медленно поднял руку и протянул ее вперед, как будто собираясь коснуться щеки невидимого слушателя. Его пальцы дрожали. — Здесь, по крайней мере, я могу это сказать. Здесь я могу быть тем, кто я есть. И мне так приятно и уютно признаваться тебе в этом. Эта сублимация меня успокаивает. Его рука повисла в воздухе, так и не коснувшись ничего. Затем он сжал ее в кулак и опустил. — Но это всего лишь сон, — повторил он, и его голос сорвался. — Всего лишь сон. И, развернувшись, он снова вошел в воду, оставив Хенджина стоять в облаках пара с бешено колотящимся сердцем и с телом, горевшим от каждого произнесенного вслух слова.

***

На следующий день во время сложного трюка на репетиции Минхо неудачно приземлился, и тишину пронзил нечеловеческий крик боли. Все замерли. Хенджин почувствовал, как ледяная волна прокатилась по его спине. Они окружили его, кто-то звонил в скорую. Минхо лежал на полу, бледный, с искаженным от страдания лицом, сжимая свою лодыжку. Его взгляд, полный боли и паники, на секунду встретился с взглядом Хенджина, и в нем было столько беспомощности, что Хван почти бросился к нему, но его опередил Чан. Минхо увезли в больницу. Диагноз — серьезное растяжение, возможный надрыв связок. Недели без тренировок и сложных выступлений. Для человека, чья жизнь — движение, это был приговор. Весь день группа провела в тягучем, тревожном ожидании. Хенджин не находил себе места. Ему нужно было увидеть его. Не наяву, где он будет беспомощным свидетелем, а там, в их пространстве, где он узнал все, что Минхо сейчас думает и чувствует. Ли привезли, но он закрылся в своей комнате и никого не пускал. Как только Хенджин лег, он изо всех сил стал пытаться прорваться в сон Минхо. Он концентрировался на его лице, на звуке его голоса, на памяти о предыдущих снах. Но его проклятый дар подвел его. Вместо фиолетовых небес и мраморных бань его швыряло в чужие кошмары, яркие и болезненные. Бесконечная студия звукозаписи. Чанбин сидел перед микрофоном, но из его горла не выходило ни звука. Он бил кулаком по столу, беззвучно крича, а стены студии медленно сдвигались, сжимая его в тисках. Давление ответственности было почти осязаемым. Бан Чан бежал по длинному корпоративному коридору, держа в руках рассыпающиеся документы. Двери перед ним захлопывались одна за другой. Он пытался их удержать, поймать улетающие листы, но все ускользало из пальцев. Чувство, что он не справляется, не успевает. Чонин стоит в картинной галерее, вокруг него висят его же собственные портреты, но люди их не замечают. Они вальяжно пялятся на самого Чонина и тыкают в него пальцами, грубо смеясь. Каждый раз Хенджин с силой выдергивал себя из этих кошмаров и просыпался в холодном поту, с чужим отчаянием на душе, и снова пытался заснуть, мысленно взывая к Минхо. «Дай мне войти. Позволь мне тебя найти.» Но его никуда не пускало. Либо сны других участников были слишком сильны, либо… либо мир Минхо был наглухо закрыт. В конце концов, отчаявшись, Хенджин вскочил с кровати. Было три часа ночи. Он не мог больше ждать. Он набросил на себя худи и на цыпочках выскользнул из комнаты. Он почти бежал по темному коридору общежития, чувствуя бешеный пульс. Он подошел к двери комнаты Минхо и замер. Из-за нее не доносилось ни звука. Он постучал. Сначала тихо, потом чуть громче. — Хён? — прошептал он в щель между дверью и косяком. Ответа не было. Осторожно, с замиранием сердца, он нажал на ручку. Дверь не была заперта. Он приоткрыл ее и заглянул внутрь. В комнате, освещенной уличным фонарем, царил идеальный порядок. Кровать была застелена и пуста. Его не было. Хенджин зашел внутрь, ощущая ледяную пустоту в груди. Он подошел к кровати, провел рукой по одеялу. Оно было холодным. Минхо не ложился спать. Где он? Может, он ушел куда-то? Один? С травмированной ногой? Паника, острая и холодная, сжала его горло. Он выбежал из комнаты и помчался по коридору, проверяя общую гостиную, кухню — все было пусто и темно. Минхо исчез. И его сон, его единственное убежище, было невозможно найти. И тогда его осенило. Место, где тихо и можно быть одному. Место, откуда видно небо. Он почти взлетел по лестнице на последний этаж, к двери, ведущей на большой пожарный балкон. Рука дрожала, когда он нажимал на ручку. Дверь со скрипом поддалась. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, свежий. И там, в самом углу, прислонившись к перилам спиной, сидел он. Минхо. Он был в тонком худи и спортивных штанах, травмированная нога была вытянута перед ним. Он не двигался, просто смотрел на спящий город, и его профиль в лунном свете казался еще прекраснее, чем видел во снах Хенджин. Услышав скрип, Минхо резко обернулся. Его глаза, широко распахнутые, отразили шок. Вся его поза выразила напряженность и желание исчезнуть. Он отшатнулся, будто его ударили. — Хенджин? — его голос прозвучал хрипло, почти неверующе. — Что ты… Что ты здесь делаешь? Хенджин сделал шаг вперед, дверь захлопнулась за его спиной. — Я искал тебя. Всю ночь. — Уходи, — прошептал Минхо, отворачиваясь. Его пальцы судорожно сжали перила. — Пожалуйста. Просто уходи. Я не могу… Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Он был похож на раненого зверя, загнанного в угол. Хенджин подошел ближе, не обращая внимания на его слова. Он остановился в двух шагах, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он видел боль в каждом его мускуле. — Ты знаешь каково это, хотеть кого-то так, что каждая клетка ноет? — тихо произнес Хенджин, повторяя его же слова, сказанные когда-то в бане. Минхо замер. Его спина напряглась. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, полные смятения и страха, впились в Хенджина. — Что… что ты сказал? — Иногда мне кажется, что я сойду с ума от этого молчания, — продолжил Хенджин, глядя ему прямо в глаза, цитируя другую ночь. Лицо Минхо побелело. Он отшатнулся так, будто его физически оттолкнули. — Нет… — это был уже не шепот, а сдавленный стон. — Это невозможно. Ты не мог… Ты… Он не мог вымолвить и слова. Ужас и недоверие боролись на его лице. — Жаль, что в реальной жизни я никогда на такое не решусь, — тихо, почти на выдохе, произнес Хенджин, добивая последнюю фразу. Минхо закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. — Замолчи… — его голос сорвался. — Как ты…? — Это неважно, — перебил его Хенджин. Он сделал последний шаг, сократив дистанцию между ними до нуля. — Важно только то, что я знаю. И что я чувствую. Он не стал ничего больше объяснять. Не стал говорить о своем проклятом даре. Он видел только боль человека перед ним и больше не мог этого выносить. Он медленно, давая тому время отпрянуть, прикоснулся к его рукам, оттягивая их от лица. Минхо не сопротивлялся. Он смотрел на Хенджина расширенными от ужаса и надежды глазами, в которых стояли слезы. — Настоящий я… — начал Минхо, и голос его сломался. — Я знаю, — прошептал Хенджин. — И он мне нравится. Весь. Даже тот, что хочет целовать меня до потери пульса. И прежде чем Минхо успел что-то сказать, прежде чем страх снова захлопнул его, Хенджин наклонился и прижался губами к его губам. Поцелуй был мягким, почти невесомым, вопросом и ответом одновременно. Утешением и признанием. Признанием в том, что его слышали, понимали и принимали. Всего. Без остатка. Минхо замер на мгновение, его тело напряглось от шока. А потом из его груди вырвался сдавленный, прерывистый звук, не то рыдание, не то облегчение, и он ответил на поцелуй. Сначала неуверенно, почти робко, а потом с той самой отчаянной, накопленной за месяцы тоской, о которой он рассказывал только ночью, своему «воображаемому другу».