Без глазик...)

(ТУТ ПРИСУТСТВУЮТ ОТВРАТИТЕЛЬНЫЕ ВЕЩИ)

Глубины. Вечный мрак, прерываемый лишь тусклым светом наших фонарей, скрип старого лифта и параноидальное чувство, что за спиной что-то есть. И оно всегда оказывалось правдой. Особенно из-за него. Из-за этого долбанного цветочного ублюдка.

Белое, тощее тело, отливающее синим в свете моего фонаря, длинные конечности с когтями, которыми он норовил содрать с меня кожу. И эта его голова — мерзкий цветок с фиолетовыми прожилками на лепестках, всегда обращённый в мою сторону. И единственный, бледно-голубой, почти сияющий изнутри глаз. Он всегда смотрел на меня с тупой, животной ненавистью.

Он был глухой, чертов сорняк. Не слышал моих шагов, не слышал, как я ругаюсь, проклиная всё на свете. Он только видел. И этого было достаточно. Каждый раз, когда я пытался активировать панель или чинить генератор, он появлялся из темноты. Тихий, как сама смерть. Его споры впивались в кожу, вызывая мучительную ломоту в мышцах, замедляя меня до черепашьей скорости. А потом он набрасывался, молча, лишь слышалось шуршание его лепестков и скрежет когтей по металлу. Он не убивал мгновенно. Он измывался, сбивая с ног, царапая, срывая попытку спастись, пока я, истекая кровью, не тратил последний бинт.

Он стоил мне десятков смертей. Гор аптечек. Тонн нервов. И сегодня он перешёл все границы. Я был в сантиметре от лифта. Рука уже тянулась к кнопке. И он пришёл. Один выстрел спорой — и я замер, как вкопанный. Второй — и я свалился на холодный пол, наблюдая, как эта тварь медленно, насмешливо приближается, её голубой глаз бездушно взирал на мою беспомощность. Он поцарапал меня ещё немного, словно играя, и ушёл в темноту, оставив умирать. Мне чудом удалось доползти до аптечки.

Я нашёл его на нижнем ярусе. Он стоял спиной, его светящееся тело было идеальным маяком в темноте. Беззвучный. Глухой. Совершенно не подозревающий. В моих руках была верёвка, оставленная кем-то из предыдущих «исследователей». Прочная, почти не гнущаяся.

Я подкрался сзади, сердце колотилось не от страха, а от чистой, концентрированной ярости. Один резкий бросок — и верёвка обвила его тощую шею, затягиваясь мертвой петлёй. Он дёрнулся, его длинные конечности забились в немом, яростном крике. Лепестки на его голове судорожно сжались, прикрывая глаз. Я повалил его на пол, завязывая верёвку намертво, связывая ему за спиной эти костлявые, опасные руки с когтями. Он бился, но я был сильнее. Сильнее злости.

Он лежал на спине, беспомощный, лишь его грудь судорожно вздымалась. Я встал над ним, запыхавшийся, с разбитой губой. Ненависть пылала во мне.

— Ну что, ублюдок? — прошипел я, хватая его за голову. — Где твои споры? А? Где твои когти?

Лепестки сжались ещё сильнее, дрожа. Я силой раздвинул их пальцами. Они были упругими, бархатистыми на ощупь и неестественно тёплыми. Под ними открылся тот самый глаз. Бледно-голубой, сияющий, как аквамарин, с вертикальным зрачком, сузившимся от страха или ярости — я не знал. И мне было плевать.

— Ну хоть глаз у тебя красивый, — хрипло рассмеялся я. — Жалко, им только ненависть искать.

Я наклонился к его лицу. Он попытался дёрнуться, но верёвка впилась в его шею. Мой язык грубо провёл по холодной поверхности его глазного яблока. Оно было влажным, солёным, с привкусом пыли и чего-то чужого, металлического. Я чувствовал, как оно дёргается под моим языком, слышал подавленный, хриплый звук, который издавало его тело — нечто среднее между рычанием и стоном. Слёзы — прозрачные, маслянистые — обильно потекли из-под века, смешиваясь с моей слюной.

Я продолжил, грубо и жадно, лижа его глаз, заставляя его плакать ещё сильнее. Потом я прикусил веко, чувствуя, как тонкая кожа натягивается, и на вкус выступила кровь — тёмная, почти чёрная. Бладплей. Идеально. Я покрывал его лицо своими укусами и засосами, метя его, оставляя на его белой коже синяки и кровавые подтёки.

Его рычание становилось всё отчаяннее. Его тело выгибалось, пытаясь вырваться, но это только подогревало меня. Я расстегнул свою броню, доставая свой член. Он был твёрдым от возбуждения, смешанного с ненавистью. Я плюнул ему в лицо, прямо в этот прекрасный, ненавистный глаз, и на свой член.

— Ты отнял у меня всё, — прошипел я, приставляя головку к поверхности его глазного яблока. Оно дико задвигалось, пытаясь избежать неизбежного. — Теперь я заберу у тебя единственное, что у тебя есть.

Это было ужасающе. Глаз не хотел поддаваться, он был упругим, эластичным. Я сжал его лепестки одной рукой, обнажая глазницу, а другой направил себя. С хрустом, от которого затошнило, но и это лишь подстегнуло ярость, головка проломила поверхность. Раздался тихий, влажный хлопок, и глаз лопнул под моим напором. Тёплая, вязкая жидкость брызнула мне на руку. Его тело затряслось в немой агонии.

Я вошёл в его глазницу. Грубо, глубоко, разрывая остатки тканей. Это было тесно, пульсирующе и мерзко до одурения. Окулолинктус. Секс со смертельным исходом. Я трахал его разорванный глаз, его пустую черепную коробку, чувствуя, как внутренности его головы обволакивают меня. Кровь и внутриглазная жидкость стекали по его лицу, смешиваясь со слезами и моей слюной.

Он ещё жил. Его тело судорожно дёргалось подо мной, издавая те самые хриплые, беззвучные рыки. Я долбил его, наслаждаясь каждой секундой его агонии, каждый толчок был местью за все смерти, за все потраченные бинты, за весь этот адский страх.

Кончил я прямо ему в то, что осталось от головы. Горячо и много. Его тело резко дёрнулось в последний раз и замерло.

Я вытащил свой окровавленный член и поднялся. Тварь лежала неподвижно. На её лице зияла кровавая дыра, окружённая разорванными синими лепестками.

Я поправил одежду, сплюнул на труп и пошёл к лифту. На этот раз меня ничто не остановило.