Чёрный список любви

Кабинет Отдела Инфернальной Аналитики был непривычно тихим. Не той напряжённой тишиной, что предшествует выговору от начальства, и не той опустошённой, что следует за очередным провалом. Это была умиротворённая, почти меланхоличная тишина, какая бывает ранним утром после долгой грозы. Азазелло сидел за своим столом, но не работал. Он просто смотрел на последнюю папку, лежавшую в идеальном центре его столешницы. Тонкая, почти невесомая, она давила на него тяжестью целого мира. На обложке каллиграфическим почерком было выведено: «ДЕЛО № 009: Лестрейндж/Грейнджер». Последнее дело. За месяцы работы по «Проекту "Капкан Венеры"» эта фраза превратилась из желанной цели в источник тихого ужаса, а затем — в символ неизбежности. Они дошли до конца. Дальше — только пустота. Отчёт, презентация и вердикт Владыки. Каким бы он ни был. Азазелло поднял взгляд, когда дверь тихо скрипнула. Вошёл Гнилька. Он тоже был тише обычного. В его руках был знакомый поднос: две дымящиеся чашки «Душпрессо» и свёрток с утренней выпечкой. Он молча поставил одну чашку и половину печенья на стол Азазелло. Ритуал. Единственная стабильная вещь в их хаотичной вселенной. — Ну вот и всё, Гнилька, — сказал Азазелло, и его голос был необычно ровным, лишённым привычного сарказма. — Последний акт нашего трагифарса. Финальная вивисекция. — Последняя булочка, шеф, — так же тихо ответил Гнилька, садясь на своё место. — Жена сегодня превзошла себя. Сделала с корицей и чувством надвигающейся гибели. Ваша любимая. Азазелло отломил кусочек. Он молча жевал, глядя на папку. Тишина больше не была комфортной. Она была наполнена невысказанными словами, воспоминаниями, которые давили на них обоих. — Шеф, а помните, как всё начиналось? — вдруг нарушил молчание Гнилька. Его голос был полон ностальгии. — Я тогда так вас боялся. Вы были таким… злым. Высоким и страшным. И всё время кричали. Особенно когда я перепутал отчёт о чуме с прогнозом погоды. Азазелло издал тихий смешок. — Я был не злым, Гнилька. Я был напуганным карьеристом, отчаянно пытавшимся произвести впечатление. Я видел в тебе лишь средство для достижения цели. Бестолковое, но исполнительное средство. — Он сделал глоток кофе и посмотрел на своего ассистента. В его взгляде не было снисхождения. — Теперь я вижу… коллегу. Иногда очень, очень раздражающего коллегу, чья простота сводит меня с ума. Но коллегу. Они снова замолчали. Их память была общим полем боя, усеянным обломками проваленных миссий. — А помните ту медузу? — хихикнул Гнилька. — Вы были таким смешным хомячком! Всё бегали кругами и пищали про «интеллектуальное унижение»! А я был такой большой и мог летать! — Я помню, что чуть не был съеден той рыжеволосой бестией и её синекожей подругой, — проворчал Азазелло, но в его ворчании не было злости. — И я помню, как ты, будучи офицером по морали, чуть не довёл целую планету до диабета своими праздниками. — Но было весело! — вздохнул Гнилька. — Даже когда нас гоняла Ши-Ра. У вас потом такая смешная походка была целую неделю. Они вспоминали: лягушек в Аретузе, оживший журнал в «Подиуме», тотальную честность в L-Corp. Каждый провал был вехой. Каждая ложь в отчёте Сатане — их общей, маленькой тайной, которая связывала их крепче любого приказа. Они начинали как начальник и подчинённый. А теперь они были… соучастниками. Шерлоком и Ватсоном в аду бюрократии. Гнилька доел свою булочку и вскочил, его меланхолия сменилась привычным, неудержимым энтузиазмом. — А знаете, что будет дальше, шеф? Я всё продумал! — Он начал скакать по кабинету, размахивая руками. — Есть два варианта! Он подбежал к доске для записей. — Вариант А: ХОРОШИЙ! Сатана прочтёт наш финальный, гениальный отчёт! Он всё поймёт! Простит нас! Даст нам повышение и орден «За заслуги перед Преисподней»! У нас будет новый, большой кабинет с окном, из которого видно Огненное Озеро! И мы откроем новый отдел: «Конструктивной критики романтических связей»! Будем помогать парам решать их проблемы! Будем настоящими героями! Он нарисовал на доске кривую улыбающуюся рожицу. — Вариант Б: ПЛОХОЙ! — его тон стал трагическим. — Он всё поймёт! Впадёт в ярость! И испепелит нас на месте! БУМ! — он изобразил взрыв. — Но это будет быстро и безболезненно! А потом наши бессмертные души отправятся в Отдел Жалоб на сквозняк! И мы будем сидеть там вечность, спина к спине, слушая бесконечное нытьё! Но мы будем там ВМЕСТЕ! Это ведь тоже своего рода… партнёрство! Так что мы в любом случае в выигрыше! Он закончил свою речь, сияя, и нарисовал на доске грустную, но тоже улыбающуюся рожицу. Азазелло смотрел на этот театр одного гоблина, и на его губах играла спокойная, тёплая улыбка. Он чувствовал, как остатки его страха, его тревоги за карьеру, растворяются в этом чистом, незамутнённом абсурде. Гнилька, со своей простой, нерушимой логикой, был прав. Конец был не важен. Важен был путь. И то, с кем ты его прошёл. — Какой бы ни был вердикт, Гнилька, — сказал он, и его голос был твёрд. — Мы встретим его вместе. А теперь за работу. Оставим после себя самый скандальный, самый блестящий и самый невозможный анализ в истории Ада. Он решительно придвинул к себе последнюю папку. Настроение изменилось. Ностальгия ушла, сменившись профессиональной сосредоточенностью двух мастеров, готовых к своему последнему шедевру. Он открыл первую страницу, и они оба уставились на два портрета, от которых по коже бежали мурашки. Все их предыдущие дела казались детскими играми по сравнению с этим. Все патологии, вся боль, вся созависимость, которые они изучали… здесь всё это было возведено в абсолютную, ужасающую степень. Они даже не до конца понимали, как эти две — волшебница-героиня и безумная садистка — могли вообще существовать в одной вселенной, не то что в одном романе. Но это была их работа. Последняя работа. И они сделают её идеально.

***

ВЫПИСКА ИЗ АРХИВА ОТДЕЛА ИНФЕРНАЛЬНОЙ АНАЛИТИКИ ПРОЕКТ: "КАПКАН ВЕНЕРЫ" ДОСЬЕ №: 009 Лестрейндж/Грейнджер КОДОВОЕ НАЗВАНИЕ КЕЙСА: "Красавица и абсолютное чудовище" ОБЪЕКТЫ: Объект "Б": Беллатриса Лестрейндж (урождённая Блэк). Архетип: Высокофункциональная психопатка-садистка с комплексом аристократического превосходства. Объект "Г": Гермиона Грейнджер. Архетип: Герой войны с комплексом всезнайки и латентной тягой к интеллектуальной доминации. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ: Клинический случай стокгольмского синдрома, осложнённый взаимной интеллектуальной и магической одержимостью, перешедший в стадию перверсивного наставничества. Связь классифицируется как "Абсолютно-невозможная, но, тем не менее, существующая". КЛЮЧЕВЫЕ ПАТОЛОГИИ: Садистическая пытка, выполняющая функцию первого интимного контакта и закладывающая основу для последующей травматической привязанности. Интеллектуальное превосходство/соперничество, используемое как основной язык флирта и прелюдии. Общая библиотека, выступающая в роли поля боя, учебного класса и арены для соблазнения. Радикальная дихотомия морально-этических ориентиров, сознательно игнорируемая обеими сторонами в пользу интеллектуальной и магической совместимости. СТАТУС ПРЕДЛОЖЕННОЙ ДИВЕРСИИ: Направлено на утверждение. (см. Приложение: "Особое мнение аналитика") РЕЗОЛЮЦИЯ: Кейс является логическим и статистическим тупиком. Демонстрирует фундаментальную ошибку в предположении, что все романтические связи подчиняются законам логики. Рекомендовано: закрыть и архивировать. И никогда больше не открывать. [Печать: "ОДОБРЕНО К АРХИВАЦИИ И ПОЛНОМУ ЗАБВЕНИЮ"] Подпись: Азазелло Тупой Рог, Старший аналитик Азазелло решительно открыл папку. На этот раз артефактами-катализаторами были два предмета, лежавшие на бархате на безопасном расстоянии друг от друга: волос из гривы единорога, сияющий чистым светом, и обсидиановый осколок проклятого клинка, от которого исходил холод. — Красавица и абсолютное чудовище, — пробормотал Азазелло. — Только вот красавица здесь тоже со шрамами. Начнём. Окуляр ожил, но изображение было нечётким, оно дрожало, словно само не хотело показывать то, что было записано. В кристалле мелькали мрачные образы: старинный особняк, подземелья, летающие метлы и две женщины, чьи судьбы столкнулись в смертельной схватке, чтобы породить нечто совершенно непотребное. Первая сцена, которую они заставили его показать, была той самой. Поместье Малфоев. Мраморный пол. И крики. Они смотрели молча. Никаких шуток. Никаких циничных комментариев. Гнилька в ужасе забился в свой стул, закрыв уши руками, но всё равно слышал. Азазелло сидел прямо, его костяшки пальцев побелели, когда он сжал подлокотники кресла. Он видел пытки, видел боль, видел худшие проявления смертной жестокости. Но здесь было нечто иное. Не просто насилие. А что-то личное. Почти интимное. Беллатриса, её лицо искажено безумным восторгом, склонилась над Гермионой. Она не просто причиняла боль. Она… изучала её. Она смотрела на неё с извращённым любопытством учёного, нашедшего новый, невиданный вид. А Гермиона, даже в агонии, не ломалась. В её глазах была не только боль, но и неукротимое, яростное неповиновение. — Шеф… это… это ужасно, — прошептал Гнилька, когда сцена наконец закончилась. — Как… как из этого могло что-то получиться? — Я не знаю, Гнилька, — медленно ответил Азазелло, его голос был хриплым. — Это выходит за рамки всех известных нам патологий. Большинство связей, которые мы изучали, начинались с конфликта, одержимости… но это… — он сделал паузу, подбирая слова. — Это не начало. Это точка отсчёта. Точка сингулярности, где вся логика рушится. Здесь нет ни романтики, ни ненависти. Есть только первобытная боль и… связь, рождённая на её пике. Беллатриса не просто пытала её. Она оставила на ней свою метку. Навсегда. Он щёлкнул пальцами, и в кристалле замерли два образа: Беллатриса Лестрейндж — с диким взглядом, растрёпанными волосами и ножом, с которого капала кровь; и Гермиона Грейнджер — привязанная к стулу, с лицом, искажённым болью и страхом, но с не погасшим ещё огнём ярости в глазах. — Объект «Б»: Беллатриса Лестрейндж. Чистокровная волшебница из древнего и славного рода, доведённая до состояния идеального орудия пыток многолетним заключением в самом страшном месте магического мира и безграничной преданностью своему хозяину. Её хобби — причинение страданий, её любовный язык — кривые заклинания, её способ выразить симпатию — не убить сразу. — Она выглядит… не в себе, — заметил Гнилька. — Как наш архивариус после недели инвентаризации душ десятого круга. — Объект «Б»: Гермиона Грейнджер. Вундеркинд. Знаток. Маглорождённая выскочка, которая своим умом и упорством заткнула за пояс половину чистокровных волшебников. Её оружие — интеллект. Её броня — принципы. Её ахиллесова пята — вера в то, что всё можно исправить с помощью книг и логики. До поры до времени. — А что потом? — спросил Гнилька. — Потом она встречает её! — воскликнул Азазелло. — И её аккуратный, логичный мир рушится! Она сталкивается с чистой, неразбавленной иррациональной ненавистью! И что же происходит? — Бес сделал драматическую паузу. — Они влюбляются! Ну, в том смысле, в каком вообще могут влюбиться такие люди! Гнилька смотрел на беса с немым ужасом. — Но… она же вырезала ей на руке… — Не важно! — отмахнулся Азазелло. — Мелочи! Детали! Это был всего лишь… бурный эмоциональный порыв! Неудачное знакомство! Смотри! Он перемотал дальше, в послевоенные годы. Окуляр показал одиночную камеру в Азкабане. И Гермиона, которая, вопреки здравому смыслу и советам друзей, приходит туда. Раз за разом. — Что она делает? — не понял Гнилька. — Зачем она туда ходит? — Это не жалость, — пробормотал Азазелло, наклоняясь к Окуляру. — Это… одержимость. Интеллектуальное любопытство, переросшее в манию. Пойми, Гнилька, для такой, как Гермиона — логичной, правильной, привыкшей, что у всего есть объяснение, — Беллатриса это живое оскорбление её мировоззрения. Она — абсолютное, незамутнённое, и при этом разумное зло. Она — неразрешимая загадка. И Гермиона не может её отпустить, пока не разгадает, пока не поймёт… почему. Они видели, как она приносит ей книги. Сначала — простую литературу. Потом — по истории магии. А потом, однажды — фолиант по теории хаотических заклинаний. И впервые, Беллатриса, до этого игнорировавшая её, поднимает на неё взгляд. И в её безумных глазах промелькнуло узнавание. — А вот и он, — прошептал Азазелло. — Общий язык. Магия. — Они проходят терапию! — Азазелло тыкал когтем в кристалл, где Гермиона заставляла Беллатрису писать сочинения на тему «Почему резать людей — это плохо». — Она лечит её! Книгами! Домашними заданиями! Угрозами запереть в библиотеке! Это же идеально! Садистка-аристократка и зубрила-идеалистка! Онa заставляет её проходить все круги ада под названием «исправление», а та… а та постепенно начинает этим наслаждаться! Это же взаимный мазохизм, Гнилька! Она получает удовольствие от того, что её ломают и переделывают! Гнилька смотрел, как Беллатриса учится варить чай по-магловски, с таким же сосредоточенным видом, с которым когда-то пытала людей. — Мне кажется, она просто хочет её снова зарезать. Но пока терпит. Чтобы узнать врага получше. — Нет! — взревел Азазелло. — Она очарована! Очарована её умом, её упрямством, её готовностью противостоять ей! Она видит в ней не грязнокровку, а достойного противника! А потом — достойного партнёра! Она, выросшая в мире, где все её либо боялись, либо презирали, наконец-то встречает того, кто не ломается! Кто держит удар! Кто может спорить с ней на равных! Это для неё как глоток свежего воздуха после столетий в склепе! Сцена сменилась. Прошли годы. Беллатриса, по какой-то политической прихоти нового Министерства, была освобождена под строжайший надзор и магические оковы. И её единственным «куратором», согласившимся взять на себя эту самоубийственную миссию, была Гермиона Грейнджер. Теперь они были в огромной, пыльной библиотеке поместья Блэков. И здесь начался их настоящий диалог. Их флирт. Их война. — «Контр-проклятие расщепления души»? Примитивно, Грейнджер, — хрипела Беллатриса, пролистывая учебник, который принесла Гермиона. Её пальцы были тонкими и нервными, но всё ещё изящными. — Это для первокурсников. Ты хочешь понять настоящую магию? Ту, что течёт в крови, а не в учебниках? Гермиона, стоявшая у книжной полки, напряглась. — Я хочу понять все её аспекты. Даже самые тёмные. — Хочешь понять? Или хочешь… обладать? — Беллатриса подняла на неё взгляд, и в нём плясали дьявольские огоньки. Она медленно поднялась. Она всё ещё была в магических кандалах, но двигалась с грацией хищницы. — В тебе есть голод, маленькая грязнокровка. Я почувствовала его ещё тогда, на полу. Ты не просто хотела выжить. Ты хотела… ответной силы. Она подошла почти вплотную. Гермиона не отступила. — Ты боишься этой силы. Но она тебе нравится, — прошептала Беллатриса, её голос был как шуршание сухого шёлка. Она протянула руку и, прежде чем Гермиона успела среагировать, коснулась её щеки кончиками пальцев. — Давай, я научу тебя. Не тем детским заклинаниям, что преподают в вашей школе для хороших мальчиков и девочек. А настоящей, первобытной магии. Той, что требует не только знаний, но и… страсти. — Они… они флиртуют? — пискнул Гнилька. — Через угрозы и… магическую теорию? — Это их язык, Гнилька, — ответил Азазелло, не отрывая взгляда. — Их арена — это интеллект. Беллатриса видит в Гермионе не просто врага. Она видит в ней единственное существо в мире, чей разум может сравниться с её собственным безумием. Она видит в ней достойную ученицу. А Гермиона… о, Гермиона видит в ней запретный плод. Кладезь знаний, который манит её сильнее любого морального кодекса. На экране Беллатриса, под пристальным взглядом Гермионы, чертила в воздухе сложную руну. — Секрет не в словах, грязнокровка, а в намерении. Ты должна желать этого. По-настоящему. Всем своим существом, — она поймала взгляд Гермионы. — Скажи, чего ты желаешь больше всего на свете, Гермиона Грейнджер? Гермиона молчала. Азазелло наклонился так близко к Окуляру, что чуть не коснулся его носом. — Она хочет сказать «мира во всём мире» или «равных прав для эльфов», да? — прошептал Гнилька. — Нет, — так же шёпотом ответил Азазелло. Взгляд Гермионы был прикован к лицу Беллатрисы. К её безумным глазам, к её хищной улыбке, к шраму на шее. — Понять, — наконец выдохнула она. — Понять что? — промурлыкала Беллатриса. — Тебя, — ответила Гермиона. Беллатриса расхохоталась. Громким, безумным, но на этот раз — не злобным, а почти… восторженным смехом. — Милая, глупая, гениальная девочка, — сказала она, и её рука скользнула со щеки Гермионы на её шею, пальцы легко сомкнулись. — Чтобы понять меня, тебе придётся сначала понять себя. Понять ту тьму, которую ты так отчаянно прячешь за своими правилами и книжками. И я, так и быть, помогу тебе её выпустить. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Напряжение в комнате было почти физически ощутимым. Это была не ненависть. И не любовь в её чистом виде. Это была одержимость. Взаимное притяжение двух противоположных полюсов, двух чёрных дыр, готовых поглотить друг друга. — Знаешь, что самое отвратительное? Это работает. Чёрт возьми, это работает. Она действительно становится… лучше. Меньше хочет кого-то резать. Больше хочет спорить о теории магии. Она нашла себе интеллектуального партнёра, который не боится её. А она нашла себе… ну, я не знаю, живой вызов. Вечный экзамен, который нельзя завалить. Азазелло откинулся в кресле, тяжело дыша. — Всё, — сказал он. — Хватит. Он выключил Окуляр. В кабинете воцарилась тишина. Гнилька молча смотрел на него. — Я… я не понимаю их, — наконец признался Азазелло. — Я не могу найти их «трещину». Вся их связь — это одна сплошная, зияющая трещина, через которую почему-то пробивается какой-то… больной, извращённый, но… свет. Это абсурд. Чистый, незамутнённый абсурд. Он выглядел побеждённым. Впервые за весь проект он был готов сдаться. Он просто сидел, уставившись в одну точку, его гениальный мозг заклинило. Гнилька, видя состояние своего босса, решил вмешаться. — А помните, шеф, — тихо начал он, — когда мы наблюдали за той парой из «Подиума»? Вы сказали, что самое жестокое — это превратить священный Грааль в бытовую мелочь. Азазелло медленно поднял на него взгляд. — И?.. — Ну, — Гнилька набрался смелости. — А что для них священный Грааль? Их вот этот… тёмный, загадочный мир. Их библиотека. Их магия. Это их… пузырь. А что, если… его лопнуть? Чем-то очень… обычным? Азазелло молчал, но в его глазах что-то щёлкнуло. Лёд тронулся. Он сел прямо, его мозг снова заработал, цепляясь за простую, гениальную мысль Гнильки. Обыденность. — Ты имеешь в виду… не магический, а социальный конфликт, — медленно проговорил он. Его губы начали растягиваться в его прежней, ядовитой ухмылке. — Не дуэль заклинаниями, а… светская беседа. Он вскочил на ноги. Тупик был преодолён. Он снова был в игре. — Гнилька, ты не просто гений! Ты — злодей! Настоящий, бытовой, мелкопакостный злодей! Это великолепно! Мы не будем трогать их магию. Мы ударим по их самому слабому месту — по их семьям! Он схватил свежий пергамент, его глаза горели азартом. — Записывай! План «Семейный ужин»! — провозгласил Азазелло. — Мы не будем нападать на них. Мы устроим им классическую пытку из мира смертных, от которой не защитит ни одно заклинание! Мы заставим их познакомить друг друга с родственниками! Он расхаживал по кабинету, упиваясь своим коварством. — Мы внедримся в их мир! Под видом «Министерской инициативы по послевоенному примирению» мы организуем обязательный ужин! Пусть Гермиона пригласит на чай своих обожаемых родителей-маглов! Представляешь их лица, когда они увидят женщину, которая их пытала, в качестве… э-э… «подруги» их дочери? — А Беллатриса! — он чуть не подпрыгнул от восторга. — Мы заставим её пригласить свою сестру-предательницу Андромеду Тонкс! Её мужа-маглорождённого! И их нелепую дочку-метаморфа, которая будет весь вечер менять цвет волос от скуки! А в качестве вишенки на торте… пригласим и Нарциссу! Пусть сидит и сверлит их взглядом, полным ледяного аристократического осуждения! Он остановился, переводя дух, его лицо сияло триумфом. — Представь себе этот ужин, Гнилька! Беллатриса пытается объяснить отцу-дантисту Гермионы преимущества непростительных заклятий! Мистер Грейнджер пытается лечить ей зубы! Миссис Грейнджер предлагает всем успокоительного чаю! Андромеда и Нарцисса ведут пассивно-агрессивную войну через стол! Это будет катастрофа! Их хрупкий, тёмный, интеллектуальный роман не выдержит и одного часа этой пытки вежливостью и семейными разборками! Они либо передерутся насмерть прямо за десертом, либо их союз распадётся под тяжестью социального неодобрения! Он с победным видом посмотрел на своего ассистента. — Это не просто диверсия, Гнилька. Это — социальная вивисекция в реальном времени. Наш прощальный шедевр! Азазелло рассмеялся, когда закончил диктовать до смешного мелочный и гениальный план. Впервые он не просто был уверен в теоретическом изяществе плана; он был искренне взволнован предвкушением чистого, незамутнённого хаоса, который тот вызовет. — Отправляй, Гнилька, — сказал он, всё ещё посмеиваясь. — Устроим Владыке Ада финал, достойный его мелодрамы. Гнилька, который неконтролируемо хихикал на протяжении всей диктовки, осторожно нанёс последние детали на восковую табличку. Он отправил капсулу в путь, а затем повернулся к своему боссу с задумчивым выражением на лице. — Вот и всё, значит, — тихо сказал он. — Последний отчёт. — Последний анализ, во всяком случае, — поправил Азазелло. — У нас ещё остаётся небольшое дело… нашей полевой работы. И финальная презентация. Но да. Исследовательская фаза завершена. Непривычная тишина повисла между ними. Она не была неловкой, но была тяжёлой от осознания, что что-то заканчивается. Они провели в этом абсурдном путешествии вместе несколько месяцев. Оно началось как ужасающее задание и каким-то образом превратилось в… нечто иное. — Шеф? — спросил Гнилька через мгновение. — Мм? — Можно… можно мне попросить кое-что в последний раз? Для коллекции? Азазелло посмотрел на него и улыбнулся мягкой, усталой улыбкой. — Конечно, Гнилька. Дай угадаю. Палочка Беллатрисы? Проклятый кубок из сейфа Малфоев? — Нет, шеф, — сказал Гнилька. Он подошёл к лотку с артефактами. Волос единорога и осколок проклятого клинка всё ещё лежали там, излучая противоположные энергии. Он не прикоснулся ни к одному из них. Вместо этого он поднял маленький, невзрачный нож, который использовался в сцене пытки в Окуляре — нож, которым Беллатриса вырезала слово «Грязнокровка» на руке Гермионы. Улыбка Азазелло исчезла. Его голос стал холодным. — Гнилька. Положи это. Это не сувенир. Это — мерзость. — Я знаю, — ответил Гнилька, и его голос был необычайно серьёзным. Он держал зловещего вида клинок в своих маленьких зелёных руках. — Поэтому я и хочу его забрать. — Зачем, во имя всего Ада? — спросил Азазелло, искренне недоумевая. Гнилька посмотрел на нож, потом на своего босса. — Чтобы я мог отнести его домой, — просто сказал он. — И переплавить. И выковать из него что-нибудь другое. — Он на мгновение задумался. — Может быть… маленький колокольчик. Для кукольного домика моей дочки. Ничто не должно оставаться злым навсегда, шеф. Иногда вещам просто нужно… переродиться. Азазелло уставился на него. Он уставился на мерзкое орудие пытки в руках своего ассистента и на чистую, простую, непоколебимую доброту в его сердце. И в этот момент все собственные сломанные, циничные, перекованные части Азазелло наконец-то встали на место. У него не было остроумного ответа. У него не было циничного замечания. Он просто кивнул. — Да, Гнилька, — сказал он, и его голос был на удивление густым. — Да. Я думаю, это отличная идея. Мгновение они стояли в тишине кабинета, два партнёра в конце своего невыполнимого задания. Они начали проект, чтобы найти трещины в любви, доказать, что она — фарс. А в конце нашли нечто совершенно иное. Они нашли дружбу. И малую толику… надежды. Это был самый непрофессиональный и нелогичный вывод из всех возможных. И Азазелло, к своему глубочайшему изумлению, обнаружил, что не променял бы его ни на что другое.