Всего лишь инвестиция

«Они не были людьми. Всего лишь инвестициями. Рисковыми акциями или же блестящими облигациями — не имело значения. В основе лежал лишь холодный расчет, мерцающие цифры на экране, сухая статистика прибыли и убытков. Чувства и эмоции были валютой, которую здесь не принимали» — так звучала первая и последняя заповедь Гнезда. Каждый Ворон знал: непослушание ведет к наказанию. Не из-за жестокости, а по причине неэффективности. Сломанный инструмент либо чинят, либо утилизируют. Натаниэль был Вороном большую часть своей осознанной жизни. Он знал каждую щель в стенах этой системы, каждую криво положенную плитку в ее безупречных на вид коридорах. Он усвоил главный урок еще от отца: в любом правиле есть лазейка, у любого запрета — исключение. И Веснински быстро научился крутиться. А Ичиро Морияма не был богом, но ловко управлял чужими судьбами. Именно. Он был управляющим, архитектором прибыли. Хладнокровным, блестящим и абсолютно беспристрастным. Его кабинет в самом сердце университетского кампуса был похож скорее на штаб-квартиру, чем на обычное рабочее пространство. Здесь пахло не пылью от книг, а стерильным запахом очистителей. Вместо заумных постеров на стенах висели сложные графики и диаграммы: динамика прогресса «активов», кривые их рентабельности, анализ стоимости содержания против потенциальной отдачи от выполненных «контрактов». Здесь высчитывали возможные риски и предсказывали убытки с математической точностью. И вот уже последний месяц Натаниэль тонко, почти изящно балансировал на острой грани всех этих правил, постепенно стирая прописанные в контракте запреты. Он быстро оказался на особом счету, но теперь его статус изменился кардинально. Он перестал быть просто активом в портфеле Мориямы. Наоборот, он занял крайне пассивную роль, сладко стонущую имя своего хозяина. Веснински перестал быть безликими цифрами на экране, превратившись в приятную компанию тихим вечером, проведенным в личных покоях Ичиро. Извиваясь на подушках в сладкой истоме, он и сам наслаждался теплом и неожиданной искрой, пробегающей разрядом тока между ними. Именно это тепло он чувствовал сейчас за спиной, стоя перед тем самым графиком со своим именем. Кабинет был пуст, но Натаниэль знал, что каждое его движение фиксируют камеры. Он медленно провел пальцем по холодному стеклу монитора, оставляя едва заметную полосу на кривой своих показателей. Линия резко шла вниз. «Низкая эффективность», «возрастающие риски», «сомнительная лояльность» — красные пометки мигали, как предупреждающие сигналы. Уголок его губ дрогнул в улыбке. «Сомнительная лояльность» — какое лицемерное выражение. Они боялись не его предательства, а его влияния. Влияния на того, кто никогда не должен был на него купиться. Шаг. Еще шаг. Он обошел массивный стол Мориямы, позволив себе то, за что любого другого Ворона уже лишили бы статуса. Он прикоснулся к кожаной спинке кресла, в котором сидел только один человек в этом мире. Кресло было холодным. Но Натаниэль помнил его тепло. В ящике стола, том самом, что не запирался, лежала папка с грифом «Утилизировать». Натаниэль не стал ее открывать. Он и так знал, что там. Приговор, вынесенный бесстрастной машиной бизнеса. Решение, которое уже должно было вступить в силу. Но машина дала сбой. В ее безупречный алгоритм вмешался человеческий фактор по имени Ичиро Морияма. Фактор, который отложил решение. Перенес. Заморозил. Натаниэль вздохнул, его дыхание спутало идеальный порядок на столе, заставив колыхаться край графика. Он был исключением. Живой, дышащей лазейкой в системе. И теперь ему предстояло самое сложное — доказать, что эта лазейка не является фатальной ошибкой. Доказать, что то, что они назвали «убытком», на самом деле было самой ценной инвестицией из всех, что когда-либо делало Гнездо. Дверь кабинета бесшумно открылась. В проеме, очерченный холодным светом коридора, стоял он. Бесстрастный взгляд скользнул с Натаниэля на экран с его падающим графиком, а затем вернулся к нему самому. В этих темных глазах не было ни гнева, ни удивления. Был лишь все тот же расчетливый интерес. — Натаниэль, — голос Ичиро был ровным, без единой эмоции. — Ты вовремя. Неожидал от тебя. Веснински выдержал его взгляд, чувствуя, как привычная маска натягивается на его лицо. — А Вы всегда полагаетесь на ожидания и статистику, господин? Почему бы не сделать исключение в этот раз? Просто посмотреть, что получится, — Нат в несколько незаметных шагов оказывается рядом, смотря на Морияма снизу вверх. Уголок его губ приподнимается. Это не превращается в улыбку, но сквозит секундным облегчением. Веснински знал, как никто другой, что для исправной работы, любой машине нужен отдых. Особенно той, что годами оттачивала свое бесстрастие. — Исключения — это уязвимости, — голос Ичиро прозвучал тише, почти интимно, но в нем все еще слышалось эхо холодного кабинета. — А я думал, что я — твой стратегически важный актив, — Натаниэль парировал, его пальцы легли на идеально завязанный галстук Мориямы, не развязывая, а просто ощущая шелк и напряжение мышц под ним. — Или пассив? Я уже запутался в этих сложных терминах. Морияма не отстранился. Его молчание было красноречивее любого разрешения. Это был тот самый беззвучный приказ, который Натаниэль научился считывать с полувзгляда. Приказ, который всегда был скрыт под иллюзией выбора. Пальцы Веснински разжали узел, шелк с шипением скользнул вниз. Он двигался медленно, давая Ичиро время остановить его, оттолкнуть, вернуть все в рамки дозволенного. Но тот лишь запрокинул голову, обнажив горло — жест такой поразительной уязвимости, что у Натаниэля перехватило дыхание. Он приник губами к этой точке. К бешено стучащей жилке, чувствуя, как под кожей бьется тот самый холодный расчет, что управлял судьбами. Сейчас он был просто биологией. Просто желанием. Одежда шумно сминалась под пальцами. Ичиро думалось, что она сейчас и вовсе была лишней. Хотелось как можно скорее от нее избавиться. Касания были уже не тонкой игрой, а прямым вторжением. Натаниэль сбросил маску своенравия, и осталась только голая, жадная потребность. Он прижал Ичиро к полированной поверхности стола. Дерево под кожей спины, оголенной лишь местами — там где задиралась одежда, ощущалось холоднее самых ледяных помещений в подвалах гнезда. — Покажи мне… — практически прошипел Ичиро, перехватывая чужие запястья и резким, грубым движением, оттолкнулся от стола, чтобы перенять инициативу на себя, — …Докажи, что ты достаточно хорошая инвестиция. Иначе, почему я должен сделать ставку на тебя? Натаниэль издал звук, что-то среднее между стоном и сдавленным смехом, когда Морияма неожиданно для него впился зубами в мягкую кожу плеча, оттягивая воротник в сторону так, что несколько верхних пуговиц вылетели из собственных петель. Пальцы испещренные шрамами вплетаются в волосы Ичиро. Не для того, чтобы оттянуть, а чтобы прижать ближе. Теперь существовало только его тело, отзывающееся на чужое тело, яростное и безжалостное.

Теперь оставался только жар и они оба в нем сгорали.

Натаниэль выгибается под Ичиро, его собственное дыхание сбивается в неровный, прерывистый ритм. Каждый мускул в теле напряжен до предела, но не от сопротивления — от желания. Он обвивает ногами спину Ичиро, притягивая его ближе, глубже, в немое предложение, на которое невозможно ответить отказом. — Ты так и не ответил, — голос Ичиро низок и гулок, как отдаленный раскат грома. Его пальцы впиваются в бедра Натаниэля, оставляя на коже отметины, которые завтра придется скрывать под тканью. — Какую прибыль я могу получить? — Любая прибыль… требует риска, — выдыхает он, слова распадаются на отдельные слоги, тонут в гуле крови в ушах. — Или ты… забыл свои же правила? Морияма в ответ издает низкий, животный рык. Его движения резки, почти грубы, лишены той выверенной элегантности, что свойственна ему за пределами этой комнаты. Здесь он не бог и не управляющий. Здесь он — голод, плоть и ярость. Он наклоняется, и его губы обжигают кожу Натаниэля у скулы, затем — у угла рта, — суровые, требовательные метки собственности. — Я пишу правила, — Он вдавливает тело Веснински в дубовую поверхность, где еще пару минут назад лежал сам, обескураженный таким неожиданным, возможно куда более выгодным, чем он ожидал, предложением, — Я решаю, когда их… — его голос срывается, когда Натаниэль резко двигает бедрами в его сторону, — …менять. И как оценивать итоговые риски. Натаниэль закидывает голову назад, его глаза закрыты, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Он слышит себя — сломанного, податливого, — и это звучит как победа. Потому что руки Мориямы дрожат. Его идеальное, выстроенное по секундам дыхание сбилось и поймало ритм Натаниэля. Его контроль дает трещины, и сквозь них прорывается что-то дикое, настоящее. — Значит… оценивай, — бросает Натаниэль, его голос хриплый, насмешливый даже сейчас. Он с силой тянет Ичиро за волосы, заставляя того встретиться с ним взглядом. — Посчитай все мои… активы. Взгляд Мориямы пылает. В нем ярость, одержимость, одобрение. Он не отвечает. Молча отстраняется, физически ощущая напряжение каждой мышцей под раскаленной кожей и контраст холодного воздуха в кабинете. — Собирайся. Натаниэль оскорбленно выдыхает. Тянется дрожащими пальцами к пуговицам и петлям на своей рубашке, в которую его вырядил Жан. Сразу видно — старался, когда собирался сюда. Веснински не спрашивает куда. Молча выполняет не просьбу, а приказ. Молчание в лифте было густым, сладким и обжигающим, как неразбавленный виски. Они спустились на подземный паркинг, не проронив ни слова. Электрическое напряжение между ними трещало громче шин служебного «Бентли». Ичиро завел мотор, и низкий гул заполнил салон, став саундтреком к их немому сговору. Натаниэль пристегнулся, но его поза была вызывающе расслабленной. Он смотрел на Морияму, на его безупречный профиль, подсвеченный неоном парковки, на пальцы, сжимающие руль с привычной холодной точностью. — Куда мы.? — голос Натаниэля прозвучал нарочито невинно. Он все-таки решился спросить. Морияма лишь бросил на него быстрый, тяжелый взгляд. Ответом был резкий выезд на ночную улицу и несколько четких поворотов, взявших курс в сторону элитного закрытого квартала. Вопрос был риторическим, и они оба это знали. Веснински редко покидал стены гнезда. Только на интервью — а его на них редко пускали, — и выездные матчи. Они ехали под аккомпанемент дождя, заливавшего стекла. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом Ичиро и чем-то острым, животным — их общим возбуждением. Натаниэль не выдержал. Он медленно, почти лениво протянул руку и положил ладонь на внутреннюю поверхность бедра Мориямы. Мускулы под тонкой тканью костюма резко напряглись. — Натаниэль, — предупреждение в его голосе было слабым, и от этого еще более обжигающим. — Я ничего не делаю, — Нат притворно удивленно поднял брови, пальцы его при этом начали медленное, плавное движение вверх. — Просто… оцениваю динамику роста. Его пальцы нашли цель — твердую, напряженную выпуклость в дорогих брюках. Ичиро резко выдохнул, его пальцы побелели на руле. Машина на секунду сбилась с ритма. — Прекрати, — Чужое дыхание сбилось. — Тогда останови машину, — Парировал Натаниэль. Ичиро сдался. Сжав челюсть, завернул в ближайший переулок и припарковал машину. Раздался тихий, металлический щелчок — Ичиро одной рукой расстегнул пряжку ремня. Это был не приказ. Это было капитуляцией. Приглашением. Морияма отодвинул сиденье как можно дальше и отклонился на нем назад. Натаниэль ухмыльнулся в полумраке и приподнялся с сиденья, переползая на соседнее, чтобы опуститься на колени в просторном пространстве между рулем и Ичиро. Он умело освободил Морияма от узких брюк и боксеров. Его дыхание участилось, заплясало, словно черти на горячей обнаженной коже. Веснински не стал медлить, не стал дразнить. Он взял его в рот сразу, глубоко, почти до спазма, заставив Ичиро резко вжать голову в подголовник и выругаться сквозь стиснутые зубы. Пальцы его вцепились в волосы Натаниэля, то пытаясь оттолкнуть, то притягивая ближе. Он направлял его голову, выстраивал комфортный темп, пока сам Веснински — вел его к краю, к безумию, к той самой уязвимости, которую Ичиро так боялся признать. Стон, вырвавшийся из его груди, когда головка с силой уперлась в чужое горло, оттянув плоть плотно сжатыми губами практически к основанию, был полон дикого, неконтролируемого облегчения. Он почти выволок Натаниэля из машины, не дав ему опомниться, и поволок к лифту. Их одежда была в беспорядке, дыхание сбито. В лифте он прижал его к зеркальной стене, грубо захватив губы в поцелуй, в котором было больше ярости, чем нежности — ярости на себя за потерю контроля, на него — за то, что тот этот контроль так легко забрал. Дверь в пентхаус захлопнулась с тихим щелчком. Темнота, панорамные окна, за которыми плыл ночной город. Никаких графиков. Никаких диаграмм. Только они. Ичиро с силой развернул Натаниэля и толкнул вперед, к массивной кровати. — Ложись, — его голос хрипел, в нем не осталось ничего от бесстрастного управляющего. Это был голос хозяина, требующего то, что принадлежит ему по праву. Натаниэль повиновался без слов, с наслаждением принимая унижение, которое на самом деле было высшей формой власти. Он чувствовал на себе взгляд — тяжелый, изучающий, голодный. Слышал, как Ичиро сбрасывает с себя остатки одежды. Веснински знал, что сводит мужчину с ума. Знал, что является огромной и единственной погрешностью в чужой судьбе и расчетах. И это было самым приятным осознанием за последние годы мрачной жизни в гнезде. Вопреки быстро покидающему голову рассудку, Ичиро не торопился. Его пальцы, обычно летавшие по клавишам или выводившие безупречные цифры, теперь скользили по спине Натаниэля, заставляя того содрогаться. Касания были властными, изучающими. Он знал, что делает — каждый жест был умелым, точным и сводящим с ума. Каждый поцелуй заставлял видеть на грани закатившихся глаз звезды. — Не двигайся, — его приказ прозвучал тихо, но с железной подачей, от которой по коже Натаниэля побежали мурашки. Пальцы Мориямы нашли цель, уперлись в напряженное мышечное кольцо. Натаниэль замер, вжавшись лицом в кожу дивана, его собственное дыхание стало громким в тишине пентхауса. Первое прикосновение было холодным от смазки, которую Ичиро, не отрывая от него взгляда, достал из ящика тумбы. Затем — настойчивое, неумолимое давление. Боль была острой и кратковременной, сменившись глубоким, распирающим чувством. Натаниэль застонал, и этот звук был подхвачен эхом огромной спальни. Ичиро не останавливался, его палец медленно, методично скользил внутрь, разминая, подготавливая, растягивая. Это был акт безжалостного присвоения, и Натаниэль отдался ему полностью, с наслаждением рабства, которое сам же и выбрал. — Еще, — проскулил Нат. Его голос был хриплым, чужим, умоляющим. Второй палец вошел легче. Ичиро сводил и разводил их внутри, с хирургической точностью находя те точки, что заставляли тело Натаниэля вздрагивать и выгибаться. Растяжка была тщательной, почти болезненной в своей основательности, превращая его в сплошной нерв, готовый взорваться от каждого прикосновения. Ичиро заставлял умолять, просить о большем и мучил, безостановочно изводил тело до желанной дрожи. Ичиро наблюдал за тем, как менялось его лицо, как влажнели глаза, как прерывалось дыхание. Это была лучшая аналитика из всех, что он когда-либо проводил. Внезапно он развернул Натаниэля на спину. Резкий свет от торшера ударил в глаза, и Натаниэль зажмурился, чувствуя себя обнаженным и выставленным напоказ. Он пытался прикрыться, но Ичиро грубо отдернул его руку. — Смотри, — приказал Морияма, его глаза горели темным огнем. Он встал на колени между раздвинутых ног Натаниэля, откинулся назад, демонстрируя всю его смущенную, возбужденную наготу. — Не отводи глаз. Он вел себя так, будто они были на сцене, а не в его личной крепости. Будто кто-то должен был это видеть. Должен был знать, что безупречный Ичиро Морияма теряет контроль вот так — в поту и стонах, над телом своего лучшего и худшего актива. Когда он, наконец, вошел в него. Это было медленно, глубоко и в мурашках. Натаниэль видел каждое движение его мышц, каждую тень на его лице, каждый вздох. Он видел, как собственное тело принимает его, и это зрелище было унизительнее и горячее любого прикосновения. — Ты идеален, — Шепчет Ичиро, наклоняясь к чужому уху, чтобы опалить его горячим дыханием и рассыпаться по шее табуном мурашек. Ритм, который он задал, был неистовым. Каждый толчок заставлял тело Натаниэля податливо сдвигаться по коже дивана. Звуки были громкими, неприличными, влажными — и они, казалось, отражались от стекол панорамных окон, выходящих на спящий город. Город, который принадлежал Морияме. И сейчас Натаниэль чувствовал себя самой его центральной, самой потаенной частью. Он кончил без единого прикосновения к себе, просто от того, как его тело, растянутое и принадлежащее другому, реагировало на каждое движение хозяина. Спазм был таким сильным, что на глаза навернулись слезы. Ичиро, наблюдая за этим, издал тихий, торжествующий звук и позволил себе последовать за ним, вонзившись в него до предела, его собственное тело содрогнулось в немом крике. Тишину нарушало только их тяжелое дыхание. Ичиро медленно выпрямился, его взгляд скользнул по распростертому телу Натаниэля, по следам на его коже, по его затемненному, потерянному взгляду. Он провел рукой по своим влажным волосам, и в его глазах снова появилась тень привычной расчетливости. — Завтра, — сказал он голосом, в котором вновь зазвучали стальные нотки управляющего, — мы составим новый контракт. С учетом всех… образовавшихся переменных. Но его пальцы, касающиеся разметок на бедре Натаниэля, все еще дрожали, показывая насколько тяжело ему далась именно эта потеря контроля. — У меня будут выходные и личный телефон, — Веснински, приподнялся на локтях, восстанавливая дыхание и оседлал Ичиро, целуя его в губы, — Ты же не думал, что я делаю это все ради тебя, правда? Ичиро так и остался удивленно лежать на кровати, осознавая полученную только что информацию, — скорее условия сделки — от которых теперь отказаться будет гораздо труднее, чем думалось ранее. Он шумно вздыхает, зарываясь рукой в волосы, пока Натаниэль, с победной улыбкой направляется в душ. — Вот же сука, — Шипит он, прикрывая глаза.