Всего лишь инвестиция

Машина с затемненными стеклами остановилась у лисьей башни на окраине институтского кампуса. Натаниэль вышел из машины, сопровождаемый молчаливым охранником, который остался у автомобиля, дав ему немного пространства. Дверь открылась почти мгновенно, будто Кевин ждал его у окна. Его лицо, обычно выражающее сарказм или легкую насмешку, сейчас было искренне потрясено. — Нат? Черт возьми, это правда ты? — Кевин отшатнулся, проводя рукой по волосам. Он выглядел проще, чем в Гнезде: простая футболка, спортивные штаны, никакой униформы с логотипами. Его глаза бегали по фигуре Натаниэля, будто ища признаки травм или изменений, но наткнулись только на растерзанную шею Веснински. — Привет, Кев, — Натаниэль ухмыльнулся, но в его улыбке была усталость. — Не умер, как видишь. Они обнялись быстро, по-мужски, но Нат почувствовал, как Кевин дрожит. В башне было тихо, пахло кофе и свежей выпечкой. На кухне стояло какое-то нечто из молока и крупы — видимо, Кевин пытался что-то приготовить. На столе также лежала клюшка для экси с символикой «Лисов». Кевин налил две кружки кофе, руки его слегка тряслись. Разговор за дымящимися чашками отдавался ностальгией и болью. — Я не верил, когда ты позвонил. Думал, это чья-то жестокая шутка. Морияма… он вообще отпускает кого-то? — спросил он, пристально глядя на Натаниэля. — Редко, — Нат отпил глоток, избегая прямого взгляда. — Но я договорился. Они говорили о старом: о тренировках, о проделках в Гнезде, о том, как Кевин сбежал в «Лисы». Но в воздухе висело невысказанное. Кевин первым нарушил паузу: — Слушай, Нат… Переходи к нам. Тренер Лисов помог мне, он сможет и тебя вытащить оттуда. Ты сможешь играть в свое удовольствие, а не как раб с постоянным риском вылететь за черту отметок. Здесь нет ни Рико, ни Тэцуи, которые готовы сожрать тебя за любую провинность. Натаниэль поставил кружку на стол, его лицо стало серьезным. — Извини, Кевин, но… нет. — Почему? — голос Кевина дрогнул. — Ты же видишь, что Гнездо — это ад! Тебя там либо сломают, либо выбросят за ненадобностью. Морияма использует тебя, как и всех. — Именно поэтому я не могу уйти, — Натаниэль посмотрел прямо на него. — Я не бегу с поля боя. И тем более не перебегаю к противнику, когда лидер может использовать меня ради победы Кевин засмеялся, но в его смехе была горечь: — Это всего лишь игра, Нат. Ты бредишь? Экси — это спорт, а не война. — Для Мориямы это война, — возразил Нат. — Значит и для меня тоже. Я не стану предателем. Да, Гнездо — это ад. Но это мой ад. И я останусь там, чтобы либо сгореть, либо изменить правила. Кевин отодвинулся от стола, его лицо приобрело более острые осунувшиеся черты: — Ты стал таким же фанатиком, как они. Или ты влюбился в Ичиро? Это из-за него? Натаниэль ответил не сразу. Он посмотрел в окно, где стояла машина с охранником. Странное чувство кольнуло в груди, заставляя нервно сглотнуть. Было что-то в замечании Кевина такое… волнующее. Но Веснински быстро взял себя в руки и покачал головой. — Речь не о любви, Кев. Речь о выборе. Я выбрал остаться. И если я сбегу, то сдамся. Раньше побег был неосуществимой целью, почти мечтой, но теперь… Куда я сбегу? К твоему любезному папаше? В команду таких же отбросов по жизни, как и он сам? Чашка с горячим чаем обжигает пальцы, но Нат продолжает сжимать её сильнее. Опять он не смог вовремя прикусить собственный язык и в глазах Дэя на долю секунды мелькает что-то до жути больное. — Ты умрешь там, — прошептал Кевин. — Ичиро однажды тебя не пощадит. — Возможно. Но я буду драться до конца. Они замолчали. Электронные часы на тумбе неисправно застыли на шести часах утра. Окно, открытое нараспашку, прохлады не приносило — отвыкшему от тепла, посредством постоянных нахождений в подвальных помещениях, Натаниэлю было жарко вообще везде. Тишина давила. Веснински пытался отвлечь себя рассматриванием пожелтевших обоев на стенах. И кто бы знал, что когда-либо ему может стать некомфортное… даже отчего-то стыдливо рядом с собственным братом. Бывшим братом наверное. Да, так определенно будет корректнее сказать. Как же много воды утекло с тех пор, как они стояли на поле плечом к плечу. Не друг против друга, а защищая одни и те же ворота. Кажется Кевин начал что-то рассказывать ему про своих новых сокомандников, мелкие бытовые проблемы… Про то, что Аарон не выбрасывает за собой банки из-под энергетиков. Голос Кевина стал фоновым шумом, монотонным гулом, в котором тонули отдельные слова. «…А этот идиот…», «…представляешь, снова…», «…как с маленьким ребенком…». Натаниэль кивал, делая вид, что слушает, но сам ловил себя на том, что сравнивает. Сравнивает этот уютный, немного потертый и абсолютно неидеальный быт — с безупречной, вылизанной до стерильности клеткой Гнезда. Сравнивает простые, человеческие жалобы Кевина — с молчаливой, холодной войной, которую он ведет каждый день с Рико, с Тэцуи, с самим собой. Сравнивает тепло этой комнаты, пахнущей старыми книгами и пылью, — с ледяным, но таким манящим теплом тела Ичиро в его постели. И самое ужасное, что в этих сравнениях не было победителя. Была лишь щемящая, разрывающая грудь тоска. Тоска по той простой жизни, которую он мог бы иметь. И одновременно — тоска по тому адреналину, той опасности и той необъяснимой связи, которая приковывала его к Гнезду стальными канатами. — …и я ему сказал, что если он еще раз… Нат? Ты же меня не слушаешь, да? Натаниэль вздрогнул и встретился взглядом с Кевином. Тот смотрел на него не с обидой, а с усталым, пронзительным пониманием. Кевин пытался перевести тему диалога на что-то простое… Уже обыденное для него, но Веснински не может так просто вновь поверить в эту иллюзию. Время поменяло их. — Ты уже не здесь, да? — тихо спросил Кевин. Не в комнате. А там. И в этих словах не было упрека. Была констатация факта. Факта, который был страшнее любой ссоры. Натаниэль опустил глаза на свои пальцы, все еще сжимающие раскаленную чашку. Боль была реальной. Осязаемой. В отличие от всего остального. — Прости, — прошептал он. И это было единственное, что он мог сказать. — Береги себя, — Кивнул Кевин, глаза его блестнули. Он понял, что на этом их разговор закончится. Прощаясь, они обнялись. Горько. Непривычно долго и крепко. Они понимали, что что-то сегодня до невозможного неправильно поменялось. Не этого Натаниэль ожидал от сегодняшней встречи. Возможно не этого он ожидал от самого себя. — И ты, придурок. Их встреча длилась всего несколько часов, но она подчеркнула пропасть между ними. Кевин выбрал свободу и спокойствие, Натаниэль — борьбу и верность своим принципам. Возвращаясь в машину, Нат чувствовал тяжесть этого выбора, но не сомневался в нем. Однако начинал сомневаться в беспристрастии собственных мотивов. Это было чистой воды расчетом. Начиналось ради того, чтобы выжить. Не просить о большем, но крутиться, как учил, черти бы его посильнее в аду драли, отец. Найти лазейку в системе и протиснуться в нее, даже если для этого придется раздвинуть ноги перед самим дьяволом. Ичиро Морияма был самым логичным, самым эффективным и при этом самым опасным выбором. Холодный, блестящий, предсказуемый в своей непредсказуемости. Машина. И Нат думал, что сможет играть с машиной, оставаясь при этом просто еще одним винтиком, который нашел способ смазать себя получше. Но черт возьми и господи отдай, машины не должны были так смотреть на тебя из-под прикрытых век в момент, когда твое тело сводит судорогой от наслаждения. В их бесстрастных глазах не должно было проскальзывать что-то, так сильно напоминающее одержимость. Они не должны были касаться твоего ушибленного плеча с такой… не экономической целесообразностью. Не с расчетом «починить актив», а с каким-то странным, молчаливым любопытством. «Больно?» — один единственный вопрос, заданный не голосом управляющего, а каким-то другим, низким и до неожиданного трепетным. И Нат, черт его дери, начал искать эти моменты. Ловить на себе этот взгляд, когда тот думал, что Нат не видит. Замечать, как чужие длинные, холодные пальцы задерживаются на его коже на секунду дольше необходимого. Как в голосе, отдающем приказ, проскальзывает хриплая нота, когда Нат нарочито медленно проводит языком по губам. Он ловил себя на том, что думает об этом не только в кабинете Мориямы. Даже ночью, когда после изматывающих тренировок оставалась хоть капля сил, он лежал ночью на своей жесткой койке, слушая беспокойное и отрывистое дыхание Жана в, а в голове впервые за долгое время, прокручивал не план побега и сладкие мечты о свободе, а звуки — сдавленные, животные стоны, которые Ичиро издавал, вонзившись в него вчера, потеряв на секунду весь свой контроль. И его собственное сердце в этот момент бешено колотилось не от страха, а от чего-то другого. От триумфа? Или от чего-то еще более идиотского.? — Ты влюбился в него, что ли? — мысленно передразнил он самого себя, ворочаясь на матрасе. — Идиот. Самовлюбленный ублюдок. Он тебя использует. Ты для него — рискованный эксперимент, которым он покрывает собственные слабости. Он же гребанный живой калькулятор, а ты просто часть его рассчетов, на которой он проверяет, могут ли у него вообще быть сбои! Он представлял себе графики, которые Ичиро, наверное, строит в своей голове: «Зависимость эффективности актива Веснински от степени интимной близости». «Рост лояльности против роста рисков во время матчей» Но затем он вспоминал, как на прошлой неделе, после одной дурацкой сцены со столом, Ичиро, уже одетый и безупречный, молча протянул ему стакан воды. Просто протянул. Не приказал убрать беспорядок. Не начал разбор полетов. А просто дал воды. И их пальцы соприкоснулись. И Нат почувствовал не холодное стекло стакана, а тепло его кожи. И этот ебучий ком в горле. Этот предательский ком. Он ненавидел себя за эту слабость. За то, что его тянет к этому человеку, который видит в людях лишь цифры. За то, что ему хотелось разгадать его не как головоломку, а как человека. Увидеть, что скрывается за сталью чужой маски. И он боялся. Боялся до тошноты, что там ничего нет. Что он проецирует свои ебаные чувства на пустоту. А может, он боялся обратного? Что там что-то есть? И тогда все его рациональные оправдания — выживание, расчет, игра — рухнут, обнажив жалкую, банальную правду: он, Натаниэль Веснински, последний романтик и идиот, влюбляется в того, кто с большей вероятности сломает ему хребет и выбросит на свалку, как бракованную деталь, чем ответит взаимностью на что-то человеческое и сокровенное по отношению к нему. Машина тронулась, увозя его от Кевина, от намека на нормальную жизнь, обратно в Гнездо. Нат прижал лоб к холодному стеклу. Это был пиздец. Полный, абсолютный и беспросветный. Потому что выбор «остаться или уйти» был сущей ерундой по сравнению с выбором, который теперь стоял перед ним в полный рост: продолжать врать самому себе или признать, что самая большая лазейка, которую он нашел в системе по имени «Ичиро Морияма», вела прямиком в его собственное, внезапно ожившее и совершенно нерасчетливое, прости мама, сердце. *** Возвращение в Гнездо было похоже на ныряние в ледяную воду после парной. Давящая тишина машины сменилась оглушительным гулом тренировочного зала, ревом моторов вентиляции и металлическим лязгом снарядов. Воздух, густой от запаха пота, льда и железа, обжег легкие. Пока Натаниэль переодевался в пустой раздевалке, дверь скрипнула, и внутрь проскользнул Жан. Он молча подошел к своему шкафчику, делая вид, что с упоением изучает сколы на краске. Тишина между ними была густой, неловкой. — Ну что, как там… за пределами стен? — наконец спросил он, не глядя на Ната, — Все еще существуют деревья? Солнце? Натаниэль натянул футболку через голову, чувствуя, как ткань прилипает к спине и кивнул. — Существуют. И солнце. И обычные люди, которые не знают, что такое экси. Жан фыркнул, но звук получился каким-то плоским, вымученным. — А, ну да. Счастливчики. — Он захлопнул шкафчик с таким звонком, что Нат вздрогнул. — Там все иначе… Но я не уверен, что мне нравится эта свобода. Жан кивнул, глядя в пол. Его пальцы снова заскользили по шероховатой поверхности металла, будто ища ответ в царапинах. — А здесь ничего не изменилось. Тот же корт. Те же стены. — Он захлопнул шкафчик, и звук прокатился по помещению, слишком громкий в тишине. — Иногда кажется, что они навсегда въелись в кожу. Как запах хлорки. Он повернулся и посмотрел прямо на Натаниэля. В его обычно спокойных глазах была усталость и что-то еще — понимание, от которого сжималось сердце. — Знаешь, я сегодня проснулся от скрипа двери. Снова, — Моро опустился на скамью рядом с Веснински, потупив взор в кафельный пол раздевалки, — И каждый раз, когда ты так резко пропадаешь, я… Я боюсь, а что если в один из таких дней ты просто не вернешься? Не потому что не захочешь. А потому что… станешь другим человеком. Тем, для которого эта комната, эти стены — уже не дом. И даже не тюрьма. А просто… ничего. Он наконец поднял на брата полный боли взгляд и его голос дрогнул, потеряв всю привычную твердость. — Каждый раз, когда ты идешь к Морияме, часть тебя там и остается. Ты отдаляешься. И я не знаю, смогу ли я однажды дотянуться до тебя, чтобы вытащить обратно. Или ты навсегда останешься там. В его клетке. Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Натаниэль остался один, глядя на щель в дверном проеме, за которой гудел знакомый, чужой мир. Он поднес ладони к лицу — они до сих пор пахли ветром и свободой. Но теперь этот запах казался обманчивым, призрачным. Настоящим был запах железа и мячей. И страх в глазах брата, который видел, как он медленно исчезает. Натаниэль не стал кричать ему вдогонку. Он не стал спорить. Он просто пошел за ним, догнал в полутемном коридоре и схватил за локоть, заставив остановиться. Жан обернулся. В его глазах не было злости — только усталая, бездонная боль. — Я всегда возвращаюсь, — тихо, но очень четко сказал Нат. Его пальцы сильнее сжали рукав Жана. — Слышишь? Всегда. Жан попытался вырваться, но Натаниэль не отпускал. — Возвращаешься куда? — с вызовом спросил Жан. — В эту комнату? На эту койку? Это не возвращение, Нат! Это… перезагрузка. Ты приходишь, пашешь на поле, выкладываешься на всю, а потом ты снова уходишь к нему. Исчезаешь, как призрак. — Я возвращаюсь к тебе. К ебаным ненавистным воронам. Потому что я тоже — ворон! — выдохнул Натаниэль, и его голос наконец сорвался, обнажив всю накопленную усталость, страх и ярость. — Ты думаешь, я не вижу? Не вижу, как ты на меня смотришь, когда я выхожу от него? Как ты взвешиваешь каждое мое слово, ищешь в нем чужие интонации? Ты думаешь, мне легко? — Он тряхнул Жана, не сильно, но отчаянно. — Там, за стенами… там пусто. Там нет ничего, что держало бы меня, — Возможно Нат лжет и за стенами тоже есть что-то цепляющее, но пока он явно не готов говорить об этом с Жаном. Ему бы самому разобраться, — А здесь… — он отпустил его руку и с силой ткнул его пальцем в грудь, — здесь есть ты. И это единственная нить, которая меня еще держит. Единственная причина, по которой я до сих пор помню, кто я. Он тяжело дышал, глядя на широко раскрытые глаза Жана. — Да, я меняюсь. Я не могу не меняться в этом аду. Но я не стану призраком. Потому что у призраков нет якорей. А у меня он есть. Он отступил на шаг, давая Жану пространство, но не разрывая взгляда. — Так что не говори, что я не возвращаюсь. Я возвращаюсь каждый раз. И буду возвращаться. Пока ты здесь. Жан молчал несколько секунд, его лицо медленно менялось. Маска боли и гнева треснула, и сквозь щель проглянуло что-то хрупкое и неуверенное — надежда. — Обещаешь? — тихо, почти по-детски, спросил он. — Обещаю, — без колебаний ответил Натаниэль. Он не знал, сможет ли сдержать это обещание. Не знал, что ждет его завтра. Но в этот момент он говорил чистую правду. Пока Жан был здесь, в Гнезде, для Натаниэля в этом мире оставалась точка, которую он мог назвать домом. И ради этого он был готов бороться с самим собой, с Мориямой, со всем миром. *** Прошло несколько недель, выжженных солнцем интенсивных тренировок и пропахших потом ночей. Атмосфера в Гнезде накалилась до предела. Рико, чье превосходство все чаще давало сбой, стал еще более изощренным в своих атаках. Прямые столкновения сменились точечными, почти невидимыми ударами. Однажды во время отработки групповой комбинации Натаниэль, выполняя точный пас на ход, вдруг почувствовал резкую боль в лодыжке. Он не упал, не вскрикнул, лишь споткнулся и потерял мяч. Микроскопическая задержка, которую заметил бы только свой. Он обернулся и встретился взглядом с Рико. Тот стоял в метре от него, с безразличным видом поправляя перчатку. Никто, кроме них двоих, не понял, что только что произошло. Это было идеально рассчитанное вмешательство — достаточно легкое, чтобы не вызвать гнев тренера, и достаточно болезненное, чтобы сбить с ритма. Рико молча поднял бровь, и в его глазах читалось холодное удовлетворение. Это была их личная, тлеющая война, невидимая для остальных. Но в остальном Натаниэль тренировался с другими Воронами. Он оттачивал скорость с молодыми новичками, которые смотрели на него с опаской и любопытством. Он выстраивал оборону с более опытными игроками, которые постепенно начали кивать ему с неохотным уважением, когда он предлагал удачную тактическую хитрость. Он был не один на один с тираном, он становился частью механизма, шестеренкой, которая, скрипя и вызывая трение, все же начинала входить в зацепление с другими. Пиковым моментом стала ночная тренировка. Натаниэль, не в силах уснуть, пришел на пустое поле и с яростью обрушивал удары на воображаемого противника. Ледяной воздух арены обжигал легкие, но Натаниэль не чувствовал ничего, кроме огня в мышцах и ледяного осколка в груди. Он бил по воображаемым щитам, рубил клюшкой по несуществующим ногам соперника, падал и поднимался, чтобы снова ринуться в атаку. Каждый удар был криком. Криком ярости на всю эту прогнившую и несправедливую систему. Криком страха перед тем, что он теряет себя. Но громче всего был беззвучный вопль отчаяния, обращенный к самому себе, к тому, что он позволил случиться. Инвестиция. Холодное слово, которым Ичиро обозначил его существование. Любовник. Унизительный шепот, который он слышал в раздевалке, обнажая раскрасневшуюся от постоянных отметин и засосов кожу. Инструмент. То, чем он, по сути, и был. Удобным, отлаженным, временами доставляющим удовольствие своему владельцу, но не никогда не чем-то большим. Просто. блять. инструмент. Он с силой швырнул клюшку. Дерево и металл с грохотом отскочили от борта и заскользили по полу, оставляя за собой след, похожий на шрам. — Эй, Нат! Хватит! Жан стоял у выхода, ссутулившись, в накинутом на плечи спортивном костюме. — Или ты решил, что если Морияма тебя не добьет, то ты сделаешь это сам? — в его голосе прозвучала несвойственная ему резкость. Натаниэль остановился, тяжело дыша. Гнев и отчаяние лежали в нем тяжким грузом. — Я уже ничего не понимаю, Жан… Ичиро — самый настоящий мудак! И я понимаю, что мы ничем друг другу не обязаны. Даже хуже. Это я ему обязан! Обязан жизнью. Я сам пошел на эту сделку. Сам запретил себе… — Натаниэль испуганно прикусывает язык, едва не произнося в слух то самое заветное слово, — Неважно… Просто я чувствую, как действительно начинаю терять себя. Моро тяжело вздыхает, поджимая губы до белесых полосок. Он медленно подошел к ссутулившемуся Натаниэлю, поднял клюшку и протянул обратно. — Ты — Натаниэль Веснински. Номер три из воронов, — сказал он просто, с непоколебимой уверенностью. — Самый упрямый и самый талантливый идиот, которого я знаю. Мой названный брат. И ни Тэцуи, ни Ичиро — никто не сможет этого изменить. Не позволь им заставить тебя в этом усомниться. Они стояли друг напротив друга в свете одиноких прожекторов, и в этот момент Натаниэль почувствовал, как что-то внутри него, сжатое в тугой комок, наконец-то ослабляет хватку. Это не решало его проблем. Это не отвечало на вопросы о его чувствах к Ичиро. Но это давало точку опоры. Самую важную. Он кивнул, сжимая рукоять клюшки. — Ладно, — прошептал он. — Ладно. Возвращаясь в спальный корпус, он чувствовал себя не таким потерянным. Уставшим? Да. Сбитым с толку? Еще как. Но не потерянным. У него все еще оставался Жан — его спасательный якорь и точка опоры. И пока этот якорь держал его, он мог позволить себе быть слабым, пока никто не видит, быть напуганным, быть влюбленным. Потому что это не означало, что он сломался. Это означало, что он чувствует, а значит все еще жив. *** И вот настал день решающего матча против милпортского Динго. Полуфинал, отбирающий всего две команды, которые поборются за первенство в финале. Игра была на грани нервного срыва с первых же минут. «Вороны» действовали с предельной эффективностью, но без искры, без огня. Они выполняли свою работу, как заключенные на галерах — чтобы выжить, а не чтобы победить. Рико, игравший с мрачной решимостью, забил дважды, но «Динго», известные своим упорством и скоростными контратаками, сравняли счет. За три минуты до финальной сирены Рико, в пылу борьбы, получил небольшое, но досадное повреждение и был вынужден покинуть поле. Внезапно лишившись своей главной ударной силы, «Вороны» не запаниковали. Они застыли. В их действиях появилась видимая пустота, будто из отлаженного механизма вырвали ведущую шестерню. Казалось, судьба матча предрешена, и всех ждет неминуемая расплата за провал. И в этот момент Натаниэль, до этого игравший строго от обороны, совершил нелогичный маневр. Пропустив атаку «Динго» мимо себя, он не пошел вперед. Вместо этого он резко рванулся к своим же воротам, перехватив рискованный, почти потерянный мяч. И тогда он понесся. Это был не слепой спринт. Это был прорыв, выверенный до миллиметра. Он не просто бежал — он читал игру. Он видел, как сходятся защитники «Динго», предугадывал их движения и обводил их не силой, а обманом, заставляя сталкиваться друг с другом. Каждый его шаг был частью плана, созревшего за недели наблюдений за их скоростной, но прямолинейной манерой игры. Он использовал их же стремительность против них. Он оказался один на один с вратарем. Трибуны замерли. Натаниэль видел отчаянный бросок голкипера, видел единственную узкую щель. И он не стал бить с размаху. Он сделал короткое, обманное движение корпусом, заставив вратаря «Динго» рвануться в неверном направлении, и мягко, почти небрежно и просто закинул мяч в пустые ворота, принеся победный гол. Громовой рев трибун прозвучал словно издалека. На поле воцарилась счастливая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием игроков. Никто не бросался в объятия. Сокомандники просто смотрели на Натаниэля — одни с пустым изумлением, другие с глухим, невысказанным облегчением. Они не праздновали. Они констатировали факт: наказания удалось избежать. Еще один день они могли дышать. Жан, бледный и изможденный, лишь молча подошел и с силой сжал его плечо. Натаниэль, стоя с опущенной головой и переводя дух, почувствовал на себе тяжелый, неотрывный взгляд. Он поднял глаза. Ичиро Морияма стоял на трибуне. Он не аплодировал. Не улыбался. Его лицо оставалось бесстрастной маской. Но его взгляд, острый и всевидящий, был прикован к Натаниэлю. И в глубине этих темных глаз больше не было привычного холодного расчета, но было нечто иное — чистое. Натаниэлю так хотелось верить, что это было признанием, одобрением, но жизнь еще давно научила его не питать никаких надежд. Никогда и ни за что. Вечером того же дня, вернувшись в Гнездо, Натаниэль не пошел в общую душевую. Он стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с себя адреналин и странную, сладкую тяжесть в груди. Когда он вышел, закутанный в полотенце, в раздевалке никого не было, кроме одного человека. Ичиро ждал его, прислонившись к шкафчикам. — Одевайся, — сказал он просто. — Мы уезжаем. Они сели в машину, но на этот раз это был не служебный «Бентли», а низкий, рычащий спортивный автомобиль. Ичиро вел его сам и ехали они далеко не в привычный в пентхаус… Машина остановилась у неприметного входа, за которым скрывался частный лифт, умчавший их на самую крышу небоскреба. Перед Натаниэлем открылась терраса, застеленная темным деревом, с одним-единственным столом у прозрачного ограждения. За ним простирался весь сияющий ночной город, будто море из бриллиантов и неона. Ичиро пододвинул ему стул. Это был простой, безупречный жест, но в нем не было ни капли служебности. Была та же точность, что и в его деловых решениях, но обращенная теперь на создание атмосферы. Официант принес вино. Ичиро отклонил меню коротким кивком — все было заказано заранее. Первые минуты Натаниэль молчал, чувствуя себя голым под этим небом, более уязвимым, чем в спальне Мориямы. Он ждал подвоха. Все не должно было… не могло быть так хорошо. Что-то вот-вот пойдет не так. — Я оправдал ваши ожидания на игре? — Веснински повел плечами, в попытке сбросить излишнее напряжение. Получалось плохо и тогда он отвлекся на бокал, любезно наполненный красным полусухим. Едва он пригубил дорогое вино, Ичиро непозволительно мягко улыбаясь. — Хочешь об экси поговорить? О делах? — На этот раз Морияма и правда интересовался… Это было чем-то новым. Будто ненастоящим, но чужой блеск в глазах путал, сбивал и заставлял верить, что все происходит по-настоящему. — О чем же еще? — Натаниэль против воли опустил взгляд на темную рубашку Ичиро, вольно и небрежно расстегнутую на несколько верхних пуговиц. Он не сразу заметил эту деталь, но сейчас он не мог не заметить насколько подобная мелочь заставляла Ичиро выглядеть иначе. До невыносимого по-человечески. — У нас толком не было времени поговорить. Как прошла встреча с Кевином? Вопрос застал его в расплох… Это было последним, чего он ожидал от Ичиро. Особенно сегодня. — Могу я спросить с какой целью вы интересуетесь? — Веснински не обратил внимание на одетых с иголочки официантов, суетящихся вокруг их стола и накрывая его различными блюдами. — А ты не думал, что действия не всегда происходят ради цели? Иногда возникает желание сделать что-то просто так. А может и вопреки, — Ичиро двигает тарелку со стейком в сторону Натаниэля, плавным уверенным движением, — Вино отлично гармонирует с мясом средней прожарки. Попробуй. Веснински отставил бокал в сторону и послушно взял столовые приборы. — Всегда, если мы говорим о вас. Ичиро недовольно морщится и проглатывает несколько листьев салата. — В постели ты куда более сговорчив. — Там много отвлекающих факторов. Они молчат, отвлекаясь на еду всего на пару минут. Молчат, решаясь на нечто большее. На вопросы, просьбы и слова, которые кажутся чуждыми, но ощущаются необходимыми. — Мы можем перейти на ты? — Впервые неуверенно звучит Ичиро. — Почему ты спрашиваешь? Ветер неприятно отзывается волной мурашек по затылку. — Потому что это важно, — Отрезает Ичиро. То ли вопросы, то ли собственные сомнения, — Я не требую отчета о поездке. Лишь интересуюсь. Тобой. Натаниэль смотрел на него, и постепенно до него начало доходить что происходит. — Ичиро, — Нат снова потянулся к вину, прямая за бокалом противоречивые эмоции, — …Это что, свидание? Столовый нож со звоном опускается на тарелку. В темных глазах напротив вызов смешанный с восхищением. — Решать тебе. Сердце Натаниэля не заколотилось — оно глухо застучало, тяжелыми, мерными ударами, отдававшимися в висках. Каждый удар был словно молотом по скорлупе, в которую он пытался заключить себя. Внутри все перевернулось. Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Жан боялся, что Натаниэль потеряет себя здесь. А что, если он прав? Что, если Нат уже настолько потерян, что готов принять эту игру за чистую монету? Внутренний голос орал: «это ловушка». Новая, изощренная тактика. Он изучает слабости, потребность Натаниэля в чем-то настоящем. Дает ему иллюзию выбора, чтобы потом… Но как же… Его рубашка… его голос, когда он просил перейти на «ты»… Машины так не делают. Машинам не бывает важно. «Решать тебе». Значит, у него и правда есть выбор? Значит, эта власть, хоть на мгновение, в его руках? Признать этот вечер свиданием — сделать осознанный шаг в пропасть. Отказаться — отступить назад, к безопасным, привычным ролям управляющего и актива. И Натаниэль кивает. Просто кивает. Не соглашается и не отрицает. Уступает выбор тому, кто привык решать за других. Уступить тому, кто умеет делать правильный выбор. — Кевин… боится за меня, — тихо сказал Нат, наконец находя в себе силы сказать хоть что-то. — Он думает, что гнездо рано или поздно меня сломает. — А что думаешь ты? — вопрос прозвучал мгновенно, безоценочно. — Я думаю… — Натаниэль задумался, его собственный взгляд ушел внутрь себя. — Что Кевин прав. Но он не понимает, что ломка — это не всегда конец. Иногда это… переплавка. Ичиро молча кивнул, и в его глазах вспыхнула искра глубокого, безмолвного понимания. Казалось, в этот момент он видел его насквозь — всю боль, все сомнения, всю ту странную, новую твердость, что рождалась в нем из хаоса. — Переплавка, — повторил он за ним, обдумывая слово. — Да. Очень точно в твоём случае. Напряжение между ними было слишком личным. Слишком правильным и одновременно интимным. Доверчиво-интимным. — Знаешь, — произнес он, и его голос вновь обрел легкие, почти неуловимые нотки иронии, но на этот раз направленной на самого себя, — иногда я забываю, что некоторые вещи просто… случаются. Без цели. Без стратегии. Просто потому, что люди — не алгоритмы. Спасибо, что напомнил. И в этом признании, сделанном тихим голосом наедине с ночным городом, Натаниэль увидел не мафиози, а человека, который так же, как и он, пытался найти баланс между холодным расчетом и теплым, непредсказуемым хаосом жизни. И это понимание на удивление не пугало. — Спасибо за честность, — Ответно благодарит Натаниэль. — И я хочу, чтобы между нами не было дистанции, которую я же и создал. Натаниэль замер, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Этот человек в расстегнутой рубашке, говорящий о чем-то столь иррациональном, как «желание сделать что-то просто так», был одновременно и знаком, и абсолютно чужим. — Ты… — Нат начал и запнулся, пробуя это слово на вкус. Оно обжигало. — Ты понимаешь, что это меняет все? — Я не слепой, Натаниэль. Я все прекрасно понимаю. — Ичиро слегка наклонился вперед, и свет свечи выхватывал из полумрака новые черты его лица — усталость вокруг глаз, менее собранную линию губ. — Я провел всю жизнь, выстраивая стены. И сейчас я впервые сознательно разбираю одну из них. Камень за камнем. И делаю это не ради тактики. А потому что хочу услышать, как ты скажешь мое имя… по-настоящему. Ветер снова пробежал по террасе, заставляя пламя свечи колыхаться, и тени на лице Ичиро заплясали, делая его еще более живым, еще более настоящим. — Ичиро… — наконец выдохнул Натаниэль. Уголки губ дрогнули в едва заметной, но невероятно счастливой улыбке. Не торжествующей, а… облегченной. Это было так нервно и непривычно. — Спасибо, — тихо сказал он. Свидание, как его мысленно окрестил Натаниэль, и правда прошло… хорошо. Это было настолько простое и непритязательное слово, что оно совершенно не вязалось с Ичиро Мориямой, но другого не находилось. Весь вечер был соткан из непривычных красок. Из чего-то теплого и золотистого. Разговоры текли легко, без подтекстов и скрытых угроз. Касания их рук за столом были ненавязчивыми, просто подтверждением присутствия друг друга. Но самым большим потрясением стали шутки. Ичиро шутил. Настоящие, немного даже глупые шутки, которые заставляли его собственные глаза сужаться от улыбки. Впервые Натаниэль услышал его смех — не холодную, короткую усмешку, которой он привычно одаривал своих собеседников, а настоящий, грудной, немного хриплый смех, который, казалось, удивлял самого Ичиро. Он умел смеяться. Это открытие казалось Натаниэлю невероятным. Словно он обнаружил, что грозная, неприступная гора на самом деле полна теплых родников и цветущих долин. Позже, когда они поднимались в квартиру Ичиро, в лифте их плечи соприкасались, и это прикосновение было лишено напряжения. Оно было… комфортным. Ичиро смотрел на него с мягкой, неприкрытой нежностью, которая заставляла сердце Ната сжиматься не от страха, а от чего-то другого, более пугающего в своей новизне. И когда дверь закрылась, и они оказались в тишине, не потребовалось ни слов, ни борьбы. Ичиро просто обнял его, прижал к себе, и Натаниэль почувствовал, как что-то затвердевшее и колючее внутри него наконец расслабляется и тает. Ичиро первым нарушил молчание. Он повернулся к Натаниэлю, но не сделал ни шага вперед, не попытался взять власть привычным жестом. — Ты уверен? — его голос прозвучал тихо, без привычного давления. Это был не вызов, а проверка. Натаниэль кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Уверен ли он? Нет. Но он не хотел быть нигде, кроме как здесь. Тогда Ичиро подошел. Медленно. Его пальцы коснулись виска Натаниэля, отводя прядь волос с его лица. Это прикосновение было настолько нежным, так не вязалось с образом холодного стратега, что Нат невольно зажмурился. — Тогда позволь мне… — Ичиро не договорил, но его губы коснулись кожи Натаниэля у угла рта. Это был не поцелуй, а вопрос. Дрожь пробежала по телу Ната. Каким-то чудом, они добрались до кухни ни разу не споткнувшись. Одежда падала бесшумно, не срываясь, а скорее сползая, открывая кожу дюйм за дюймом. Каждому движению предшествовал беззвучный вопрос во взгляде, и каждый раз Натаниэль отвечал кивком или коротким выдохом. Они будто заново знакомились. Не с телом. Ичиро давно успел выучить чужие эрогенные зоны и болевые точки. Знал каждый сантиметр теплой, сладкой кожи, но не самого Натаниэля. И сейчас он изучал не карту реакции, а душу, скрытую под ней. Его пальцы скользили по внутренней стороне запястья Ната, чувствуя учащенную пульсацию. Его губы касались уголка губ, не стремясь вызвать стон, а пытаясь уловить едва заметную улыбку, спрятанную в этой точке. Он касался старого шрама на ребре, оставленного давней тренировкой, и видел, как в глазах Натаниэля вспыхивает не боль, а воспоминание. Он проводил ладонью по напряженным мышцам живота и чувствовал, как под кожей таится не готовность к бою, а дрожь нового, неизведанного чувства. Это был странный, почти мистический ритуал. Ичиро улавливал тембр его дыхания, ритм сердцебиения, паузы между вздохами, стараясь отпечатать в памяти как можно больше. — Здесь… — прошептал Ичиро, едва касаясь пальцами его виска, — ты всегда напрягаешься, когда думаешь о чем-то трудном. А здесь… — его губы коснулись ямочки над ключицей, — ты замираешь, когда боишься показаться уязвимым. Натаниэль закрыл глаза, позволив этому новому, незнакомому Ичиро разгадывать его. Это было страшнее любой грубости. Потому что сейчас его видели. По-настоящему. Со всеми трещинами, шрамами и спрятанными страхами. Ичиро не пытался ничего починить или использовать. Он просто принимал. И в этом принятии Натаниэль впервые за долгое время почувствовал, что может быть собой. Простым человеком, который боится, хочет и… доверяет. Ичиро касался его с обманчивой нежностью, словно читал книгу, написанную на незнакомом языке, и боялся пропустить хоть один оттенок смысла. Его пальцы скользили по внутренней стороне запястья Натаниэля, заставляя пульс учащенно биться в такт этому медленному, исследующему танцу. Губы Ичиро прикасались к чувствительной коже у угла губ, вызывая не резкую вспышку желания, а тлеющую искру, которая разгоралась все сильнее с каждой секундой. Сначала Натаниэль поддался этому. Это была передышка, незнакомая роскошь — быть не объектом, а участником. Он чувствовал, как под этим ласковым вниманием его собственное тело начинает оживать по-новому, не как инструмент для игры или орудие для удовольствия, а как нечто большее. Каждое прикосновение Ичиро было вопросом: «Что ты чувствуешь здесь? А здесь?» Но очень скоро этой нежности стало недостаточно. Изначальная искра разгорелась в настоящий пожар. Тлеющее наслаждение превратилось в навязчивый, физический зуд под кожей, который требовал не ласк, а грубого, решительного тушения. Мускулы на его животе, еще недавно расслабленно откликавшиеся на поглаживания, теперь судорожно напряглись, требуя большего давления, большего контакта. Таз самопроизвольно начал совершать мелкие, круговые движения, бессознательно ища трение, которого ему так не хватало. Его дыхание, сначала ровное и глубокое, стало сбивчивым и прерывистым. В горле заперся комок нетерпения. Он попытался проглотить его, сжать челюсти, вцепиться в простыни — что угодно, чтобы сохранить эту хрупкую атмосферу изучения. Но его тело больше не слушалось. Оно кричало, требовало, умоляло. Он чувствовал каждое место, где кожа Ичиро едва касалась его, как ожог. Едва ощутимое дуновение дыхания на шее сводило с ума. Ему уже было не до изучения души. Его душа растворилась в одном единственном, животном желании — чувствовать его везде, полностью, без остатка. И когда Ичиро, все так же медленно, провел языком по его ключице, Натаниэль не выдержал. Нить его терпения лопнула с почти слышимым щелчком. — Ичиро… — его голос сорвался на низкий, хриплый шепот, больше похожий на стон. Он вцепился пальцами в его плечи, уже не отвечая на ласки, а впиваясь в них, пытаясь притянуть ближе, остановить это сладкое, невыносимое томление. — Хватит… Довольно… Его бедра резко, почти непроизвольно, дернулись навстречу, отчаянно пытаясь восстановить хоть какое-то подобие трения, хоть намек на то давление, которого он так отчаянно жаждал. Ичиро медленно поднял на него взгляд. В его темных глазах, еще секунду назад таких понимающих, вспыхнул знакомый, опасный огонь. Но на этот раз в нем была не ярость, а сконцентрированная, хищная нежность. — Довольно? — тихо переспросил он, его губы в сантиметре от губ Ната. — А чего ты хочешь, Натаниэль? Скажи мне. — Тебя, — выдохнул он, и в этом слове была вся его боль, все его нетерпение. — Я хочу тебя. Перестань мучить… Это была не просьба. Это была мольба, вырванная из самой глубины его существа, оголенный нерв, который больше не мог выносить прикосновений, обещавших, но не дающих облегчения. Ичиро улыбнулся — медленно, осознанно. Это была улыбка человека, который получил именно то, чего ждал. — Хорошо, — прошептал он. В следующее мгновение он резко, почти грубо, развернул Натаниэля и толкнул его вперед. Тот вскрикнул от неожиданности, упираясь руками в холодную поверхность огромного зеркала в пол, вмонтированного в стену. Его отражение — растрепанное, с помутневшими глазами и раскрасневшимися щеками — уставилось на него. Ичиро прижался к нему сзади, его горячее дыхание обожгло ухо. — Смотри, — приказал он, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки, но теперь они были частью этой новой, пугающей игры. — Смотри на себя. Смотри, как ты меня хочешь. Смотри, как ты прекрасен, когда все твое тело молит о большем. Его руки скользнули по бокам Натаниэля, цепко удерживая его на месте. Но вместо того, чтобы сразу войти в него, Ичиро продолжил свою мучительную игру. Его пальцы, смазанные лубрикантом, нашли напряженное мышечное кольцо. Один палец медленно, с неумолимым давлением вошел внутрь, заставляя Натаниэля резко выдохнуть и вжаться в зеркало. Натаниэль не смог сдержать удовлетворительного мычания. Не стоило скрывать, что нелегкая жизнь приучила его любить грубости в сексе. — Видишь? — прошептал Ичиро, наблюдая в отражении за его гримасой, в которой смешались боль и предвкушение. — Как твое тело открывается мне. Готовится принять меня. Он не спешил. Он водил пальцем внутри, растягивая, подготавливая, находя те точки, что заставляли ноги Натаниэля подкашиваться. Затем последовал второй палец. Нату стало тесно, мышцы неприятно покалывало, он застонал, пытаясь отстраниться, но железная хватка Ичиро не отпускала. — Ичи… — Веснински стонет. Зовет Морияма по имени, не понимая зачем, но зная, что именно это было ему необходимо. И тогда произошло то, чего Натаниэль совершенно не ожидал. Ичиро наклонился к его шее, опаляя кожу горячим дыханием и осторожно провел языком, отвлекая от возможно не самых приятных ощущений. Веснински заскулил, прикусывая губу практически до крови. — Не сдерживайся для меня, Нат, — Впервые это звучало как просьба, а не как приказ, — Будь громче. Пожалуйста. Натаниэль приоткрыл рот, шумно дыша, для того, чтобы возразить, но поздно осознает, что совершил ошибку. Именно в этот момент чужие пальцы намеренно задевают простату, выбивая из горло протяжный стон, практически крик. — Хороший мальчик, — Дыхание Ичиро сбилось, когда он вновь смог провести влажными руками по грубой спине Натаниэля. Его пальцы вцепились в таз, и он вошел в него медленно, мучительно хорошо. Натаниэль закинул голову, чувствуя, как его внутренности плавятся от этого неумолимого, растягивающего проникновения. Но Ичиро тут же схватил его за волосы у самого корня и грубо вернул голову в прежнее положение, заставляя смотреть в зеркало. И Нат смотрел. Смотрел, как его собственное лицо искажается гримасой, в которой смешались боль и наслаждение. Смотрел, как его рот беззвучно открывается в немом крике. Смотрел, как его тело, покрытое легкой испариной, выгибается, подчиняясь каждому толчку. Он видел, как Ичиро, с темным, сосредоточенным выражением лица, с напряженными мышцами шеи и плеч, владел им. Зеркало отражало, как ягодицы Ичиро напрягаются при каждом мощном толчке, как его пальцы впиваются в кожу Ната, оставляя красные следы. — Пожалуйста… — снова взмолился Нат, его предплечья скользили по запотевшему зеркалу. — Ичиро, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — он резко, до упора, двинул бедрами, заставляя Натаниэля выгнуться дугой и издать сдавленный, хриплый звук. — Больше? Быстрее? Или ты уже не знаешь, чего просишь? — Всего! — выдохнул Нат, его тело трепетало, на грани потери контроля. — Всего, черт возьми! Ичиро, наконец, сорвался с цепи. Его ритм стал яростным, неистовым. Каждый толчок был глубоким, точным, бьющим прямо по нервным узлам, заставляя все тело Натаниэля содрогаться в мелкой судороге. Зеркало дребезжало, их потные тела шлепались друг о друга, наполняя комнату влажными, неприличными звуками. Натаниэль больше не умолял — он кричал, его крики, хриплые и разбитые, сливались с низкими, животными рыками Ичиро, который, судя по отражению, полностью потерял контроль, его лицо было искажено гримасой предельного наслаждения. Когда волна оргазма накатила на Натаниэля, она выкрутила все его тело в тугой, болезненный узел. Спазмы внизу живота были такими сильными, что он закричал, и его семя горячими полосами брызнуло на холодную поверхность зеркала, затуманивая их искаженные отражения. Ичиро, увидев это, издал что-то среднее между стоном и рыком и, сделав еще несколько резких, глубоких толчков, с силой вонзился в него, его собственное тело содрогнулось в немой судороге, и он заполнил его горячей пульсацией, впиваясь зубами в мышцу между шеей и плечом Ната, оставляя свежий, багровый след. Они рухнули на пол перед зеркалом, тяжело дыша. Натаниэль, все еще дрожа, смотрел на их затуманенное отражение, не в силах теперь отвести взгляд. Ичиро, тяжело дыша, обнял его за талию, прижимая его спину к своей сильной груди. — Видишь? — прошептал он, его голос был абсолютно хриплым. — Видишь, каков ты, когда перестаешь себя контролировать? Натаниэль видел. И впервые не испугался этого. Они лежали на холодном полу, прилипшие друг к другу кожей, влажной от пота и других жидкостей. Дрожь постепенно покидала тело Натаниэля, сменяясь тяжелой, приятной истомой. Каждый мускул ныл от напряжения, но это была сладкая, приятная боль — отметина пережитого катарсиса. Ичиро первым нарушил тишину, его голос, все еще хриплый, прозвучал прямо у его уха: — Двигаться не могу. Кажется, ты меня сломал. В его словах не было упрека — лишь усталое, почти довольное удивление. Натаниэль невольно хмыкнул, и смех вышел сдавленным, сиплым. — Это взаимно, — выдохнул он, чувствуя, как грудь Ичиро вибрирует у него за спиной. Они еще несколько минут лежали так, слушая, как их дыхание выравнивается, а сердцебиение замедляется. Затем Ичиро с неожиданной нежностью провел ладонью по его бедру, смахивая несуществующую пыль. — Ванна, — констатировал он, и это прозвучало как приказ, но лишенный привычной твердости. Скорее как констатация единственно возможного выхода из сложившейся ситуации, — Горячая, с пеной. И виски со льдом. — Передышка перед бурей? — Натаниэль вымученно улыбнулся. — Когда ты передо мной в таком виде… Передышка становится необходимостью только для тебя, — С неожиданной легкостью Ичиро поднялся на ноги, а затем помог подняться и Нату. Ноги его подкосились, и он на мгновение прислонился к тому самому зеркалу, оставив на нем новый, смазанный отпечаток. — Так что насчет приятного продолжения вечера? Веснински заупрямился. Только для вида, чтобы скрыть собственную слабость и отвлечься от дрожащих коленей посредством язвительного ответа. — Разве ты не слишком стар для этого? Я думал у тебя режим и… — Так ты во мне сомневаешься? — Ичиро выгнул бровь и, не говоря ни слова больше, взял его на руки и понес в сторону огромной ванной комнаты. Опустив Натаниэля на мягкий пуф, Ичиро повернул краны, и помещение быстро наполнилось густым паром и ароматом дорогой морской соли. Он не смотрел на Ната, сосредоточенно проверяя температуру воды, и в его профиле Натаниэль снова увидел ту самую сосредоточенность, с которой Ичиро вел переговоры или анализировал игровую статистику. Только сейчас объектом его внимания была их общая усталость и необходимость прийти в себя. Когда ванна наполнилась, Ичиро обернулся. Его взгляд скользнул по Натаниэлю, с головы до ног, посиневшим от усталости, покрытому красными отметинами и засокшим блестящим полосам на коже. В его глазах не было ни удовлетворения, ни собственничества. Была… ответственность. — Залезай, — сказал он просто, и его пальцы сами потянулись, чтобы помочь Нату сохранить равновесие, когда тот шагнул в горячую воду. Обжигающая влажность обволакивала уставшие мышцы, заставляя Натаниэля закрыть глаза со стоном облегчения. Через мгновение он услышал, как Ичиро залезает следом. Вода приняла его с тихим плеском. Они оказались по разные стороны огромной купели, и несколько минут просто лежали молча, глядя друг на друга сквозь облако пара. Первым заговорил Ичиро. — Я не хочу, чтобы это… — он сделал легкий жест рукой, указывая на пространство между ними, — …закончилось на простых расчетах. Натаниэль открыл глаза и встретился с его взглядом. Вода и пар смягчали черты Ичиро, делая его уязвимым. — А чего ты хочешь? — тихо спросил Нат, повторяя его собственный вопрос. Ичиро помедлил, его пальцы медленно водили по поверхности воды. — Не знаю, — признался он, и это прозвучало настолько непривычно и по-человечески, что у Натаниэля свело живот. — Но я хочу это выяснить. Он протянул руку через всю ванну. Не для того, чтобы притянуть, а просто, чтобы коснуться его пальцев. Натаниэль встретил его прикосновение, и их пальцы сплелись под водой — горячие, немного сморщенные, настоящие. И в этой тишине, в этой горячей воде, с пальцами, сцепленными с пальцами человека, который все еще оставался для него загадкой, Натаниэль впервые за долгое время почувствовал не страх перед будущим, а тихое, неуверенное любопытство и… благодарность.