пять минут

***      

Лучшее время

      Всегда раздражительный и маячащий перед глазами, с низкосортным юмором про суицид. С тысячей и одной маской в секунду, контролирующий и манипулирующий буквально всегда. Находчивый и спланированный вплоть до собственных клеток организма. Саркастичный и по-детски удивляющийся обычным вещам. Дразнящий и весь из себя неправильный, с вытянутым выражением лица. Проподающий, но тихо возвращающийся, просящий, что это последний раз и навсегда. Он был таким, в голубых глазах сверкающихся сапфиром, в мыслях кружащих в огненной голове, когда ветер раздувал пламя, сдувая с никотином прожитые дни. Неординарный и поглощающий, выплевывающий в ответ лишь новые обидные слова, но он был им, как не стараться, тогда это была душа. Проходит год, без изменений, в коридорах споры по мелочам, то шляпа новая не угодила, то план угодил в провал. Винит в импульсивности действий, считая чистым разум свой, но, а язык вонзался лезвием, прям в мозг, утопая в нём. Копаться в чужих настройках, срывая башню остальным и вот пример, один из откровений, после которых рыжий больше не пустил, себя в то царство узких коридоров с писком мышей и мокростью стен, застывших криков и вязкости теней: Он мрачной фигурой облачился, а плащ казался лишь темней, помнящий пятна крови и угасаний жизни. Медленно шагал из стороны, то в угол, над чем о долго размышлял, потом с ехидной улыбкой, свой приговор привязанному оглашал.

Казнь.

Путём вскрытия вен.

      Крадётся украдкой подходя близко и шепчет только лишь одно: "будь добр принеси мне виски, тупой тесак и шприц с тёплой водой". Сначала резкое непонимание, глухое отрицание, смиренье накрыв волной, ноги несут наверх от смрада, всего на пару минут. Жертва колеблется, молит о прощении, о том что он не рассказал, что мило если это, окончится прямо сейчас. Глаз тёмный только исказился в гримасе скуки, ухмылка резко проявилась, как избавление от грусти. Каблук стучит в такт марша на прощальной церемонии, а интерес лишь подогревается, в надежде оправдания науки. В руках всё нужное, для храбрости лишь - глоток. Прищур глаз с угла и вздох от муки, что ожидает с начала дня. Беря тесак в похолодевшие от ожидания руки, проводит им по предательским рукам. Босс разрешил поиздеваться, а он решил использовать приём, которым долго восхищался. Порезы не остаются, он сверху капает водой, выпрашивает всю информацию и чертит белым по рукам. Глаза завязаны у жертвы, он точно в полной темноте, мелькает лампочка в этом помещении, но ни к чему этот прикол. Предатель вновь раскрепостился, просил это остановить, молил, кричал и между всхлипами читал весь план, как мафию хотели погубить. Шатен лишь молча улыбался, водя по губам языком, а парень в шляпе удивлялся, что происходит перед взором. Ведь парень тупо извивался, не понимая что они, коллеги - тупо издевающиеся, умеют яростно пытать врагов. А смерть того настигла быстро и пульс прощупать не смогли, тот рыжий, что стоял не близко, вздохнув лишь нотки уловил. Ноты эгоизма, контроля и яркости эмоций. Он убедился в психологическом давлении самовнушения, этой науки. Перчатки скрипнули близко, немой вопрос "что натворил?". "Да так, он умер быстро, просто веря в резку собственной руки". Они ушли. Оставив тело, писать отчёт о проведенном дне, о сырости подвальных крысок, о тёмной психологии и к ней любви. Бинты готовы слезть с предплечий, жестикуляция на высоте. Рассказывает быстро, о методе который он открыл. Брюнет напротив, в красном шарфе, скучающий, но делающий вид, что это очень интересно, как помер, ещё какой-то индивид.  И всё закончилось так быстро, как и знакомство среди обваленных бетонных плит.

Сорок восемь часов.

      Потом на год, а может больше, шатен резко сник. Ходил он на автоматизме, пускал пули в цель. Не использовал все маски, лишь только когда улыбался, был слышен треск. И что-то этом напрягало, но на правах так не спросить. Они враги, никто друг другу. так просто подставляют под защиту грудь. Всегда спиной к спине и доверенности груз. С заданий по разным сторонам, не как во времена былые. Тот чаще двери запирал, выходит только покурить, обменивается взглядами пустыми и исчезает как паутины нить. В глазах-морях, гнетущие переживание, что надо всего-то поговорить, а в глотке ком и не желание, с чужого клубка взгляд сводить. Так длится больше половины года, никто молчание не прервал. А парень выше всё худее, с кругами, впалым лицом в его глазах. Рыжий трясется от волнения, молит босса что-то рассказать, но тот тоже весь в сомнениях, ничего больше не сказал. Ревёт мотор, а по дороге летит ярко-красный байк, Дазай позвал на новоселье и что-то тихо проурчал. "Надеюсь это исправление, прошу измучить шутками скорей". Остановка у дверей подъезда, вход в первую дверь, потом лифт, этаж - последний, сорок восьмой. "неужто комплекс появился" гудит в заложенных ушах. Стук в дверь и на пороге, парнишка в плюшевых штанах. Отходит - явно приглашая, лепечет что-то про дела, про то что он не разложился, но должен был позвать с утра. Такой открытый, откровенный, сажает Чую аккуратно в зал, а сам уходит на мгновенье, лишь пальцами что-то показал. Вернулся быстро, мгновенно, протягивая крафтовый конверт, потом коробку малых размеров и шепчет тихо "открой потом, узнаешь время, Мори обо всё сообщит". У него сердце не на месте и кровь в жилых стучит, подарок всё же принимает и легким кивком головы, соглашения все принимает, а дальше лишь пустяки. Просмотр фильма, с попкорном, комментарием на каждом углу и смехом наполняющий квартиру, так живо, как в меду. Рыжий не верит, косо смотрит, ещё не одной шутки не прошло. Осаму машет, жмёт плечами "да повзрослел я, не ссы". Выдох как ответ получает, уснув в обнимку, жмутся близь, потом на работу оба сбегают, слушают выговор и тихо ржут. В середине дня шатен исчезает, оставив убранный кабинет. Ключи от квартиры Огаю оставляет, "передай Чуе, он заслужил, но не сейчас, а чуть попозже". Мори только лишь кивает и слышит скрип петель закрывающихся дверей. Он всё продумал, всё надоело. Его не станет ночью этого дня. Он всем коллегам пожелал веселья и вышел, тихо без вранья.

      Его нашла полиция утром следующего дня. В безлюдном парке, на ветке, повешанный подросток, цвета бельма.

             Новость разлетелась быстро, но не настигла таких нужных ушей. Босс метал глазами искры, срывался словно пёс с цепей. Как тот посмел, вот так покончить, вот так исчезнуть, так уйти. Он был таким весёлым последние дни. Тот в гневе на свое бездействие, звонит второму из дуэта, тот сонный, время лишь рассвета, берёт трубку не раздумывая ни секунду. "В офис, срочно, плохие вести, на сборы несколько минут, я выслал машину, скоро будет на месте, прошу торопись, тут новый труп" Обычно по такому не будили, не вызывали рано в штаб. Но он собрался быстрей сгоревшей спички, успев даже нацепить пиджак. Влетел на заднее сиденье, машина сразу по газам. Его трясёт сильней чем в детстве, пока силу он не обуздал. Летит к кабинету босса, весь на взводе, на нервяках. Входит резко, поклон и в кресло, ждёт указаний, но никак "Осаму больше нет здесь с нами, тело нашли час назад." И Чуи тоже здесь не стало, он лишь вздохнул ничего не сказав. Взгляд вверх, сдерживающий слёзы, потом рыдать в колени прямо тут, прямо перед боссом, он наплевал. Тот встает. В движениях нет стали, рука ложиться на плечо, прижимает голову к сердцу и что-то шепчет, как на зло. "Он просил отдать тебе, сказал нужнее" И протянул тому ключи, которые он видел в той квартире. В которой он провел последние дни. Их вкладывают в руку осторожно, он стискивает их сильней. Бежит прочь из штаба лишь бы утешить, себя и всё же посмотреть, что тот оставил в том подарке, что будет Чуе напоминать, о тёплых днях, наполненных раздражением и молчаливой смерти на глазах.

Пять минут.

      В конверте пара фотографий, совместных неожиданных для него. Письмо с подчерком бога, адресованное именно ему: "Шляпник милый не грусти, я знал на что иду и верю, в твоё сильное сердце в груди, ты справишься с моей потерей. Всё же я тебя раздражал, был для тебя точкой кипения. Но ты тот парень, что в мгновение в моей груди огонь создал. Мне так и не удалось тебе признаться, в том что ты мой яркий свет, во всех тех днях что ты был рядом, я был счастливым без теней. Я тебя люблю, посмертно. Прости не справился совсем, открой коробку на день рождение, это будет самый подходящий момент" Слезы искажают текст, трясёт сильнее, кричать хотелось что есть сил. Сердце не выдерживает таких качелей и дарит сон, он обратим.

Двадцать девятое апреля

      Проснуться вышло целое мучение, во сне был он, кого рядом больше нет, да и не будет в физическом воплощении лишь камень в кладбище стоит. Он кричит громко "Пять минут! Прошу, пожалуйста, останься! Ещё хотя бы пять минут, я буду в вечной любви клясться! Мне надо много, но молю, хочу в объятиях остаться! Хочу рядом смотреть кино и так же тихо клясться!" Сон проходит быстро так и не дав тех нескольких минут, подушка мокрая, а будильник звенит раздражающе по утру.              Всё не смерившись, а лишь терпев, он тянет руки к верхней полке, взяв последний на этот день презент. Открывает не торопливо, сначала зажмурив глаза. Потом смотрит в оба ярко, сверкающе от слёз едва. Там лежит чокер с гравировкой "Люблю даже в гробу". Он его надевает сразу и плачет тихо на полу. Спит тоже в нём и не снимает, только перед ванной дарит странный поцелуй, это чокер тепло его рук знает, пусть это останется на веку.