Запах ванили

Экран УЗИ вспыхнул привычным серым мерцанием, и в комнате на мгновение воцарилась тишина — та самая, когда мир будто затаил дыхание. Врач провёл датчиком по животу, показал на мониторе маленькую изогнутую фигурку, и произнёс слово, от которого у обоих захватило сердце: — Девочка. Цин сначала просто уставился на экран, а потом — вот этот его детский, искренний восторг — расплылся по лицу. Он улыбнулся так широко, что Хуачен невольно рассмеялся вместе с ним, и в его глазах появилась теплая, влажная улыбка. — Я же говорил, — прошептал Цин, почти гордо, прижимая ладонь к животику. — Я чувствовала. — Ты у нас экстрасенс, — усмехнулся Хуачен, наклонившись и поцеловав руку, лежавшую на животе. — Да, — Цин весело кивнул. — Мальчик тоже был бы хорош, — пожал плечами Хуачен, но в его голосе не было ни тени разочарования — только мягкое принятие. — Конечно, всё хорошо. И вдруг, будто подпрыгнув от мысли, Цин сжался вокруг живота обеими руками, посмотрел на мужа так трогательно и серьёзно, что Хуачен невольно улыбнулся шире: — Что, душенька? — Это… — Цин уткнулся лбом в ладони, будто защищая крошечный мир внутри себя, — это она замуж выйдет? — слова шептались и звучали одновременно напуганно и гордо. В комнате повисла мягкая пауза. Хуачен присел рядом, положил руку поверх его рук, так, чтобы согреть и успокоить. — Нет, — сухо, но нежно произнёс Цин, — мой ребёнок не отдам. — Твой, твой, душенька, — поддразнил Хуачен, прижимая лоб к его виску. — А мне что, тоже не дашь? — Тебе дам, — наконец согласился Цин, и эта маленькая уступка прозвучала как обещание на всю жизнь. Они оба рассмеялись, и смех этот был тихим, тёплым, таким близким, что казалось — даже сама малышка внутри улыбнулась вместе с ними. Хуачен провёл рукой по животу, внимательно глядя на экран, а затем на лицо Цина, полное счастья и какого-то нового, нежного трепета. Цин прижался к нему крепче, положив щёку на его плечо.

***

Ночью в доме царила тишина — такая глубокая, что слышалось лишь ровное дыхание Хуачена и мерное тиканье часов. Только у Цина покоя не было. Едва он устроился поудобнее, как животик дернулся, и знакомый толчок под рёбра заставил его зашевелиться. — Ну, медвежонок, — пробормотал он сонно, поглаживая округлость, — спать пора, а не тренироваться... Ответом был новый удар, на этот раз ниже, прямо в мочевой. Цин резко втянул воздух, приподнялся и сдавленно зашипел: — Ай... да что ж ты творишь, маленькая… Он выскользнул из-под одеяла, крадучись, чтобы не разбудить Хуачена, и, краснея до ушей, пошёл переодеваться. В первый раз он думал, что сгорит от стыда — глаза пялились на мокрое бельё, пальцы дрожали, а в груди копилась паника. Тогда Хуачен случайно проснулся, нашёл его в ванной и едва ли не силой взял на руки, утешая, гладя и убеждая, что это нормально. Теперь Цин привык — не без смущения, но хотя бы без слёз. Всё равно каждый раз его щеки наливались румянцем, но привычное «ну вот, опять» помогало справиться. Он вернулся в кровать, осторожно прижался к боку мужа, накрыл живот ладонью и шепнул усталым голосом: — Всё, доченька, хватит... Дай папе поспать, а? Толчок стал мягче, будто в ответ. Цин выдохнул, закрыл глаза и сдался усталости. А Хуачен, хоть и делал вид, что спит, одним глазом наблюдал за этим ритуалом. Сердце его сжималось от нежности: и к маленькой, что ещё только росла, и к его упрямой бусинке, которая терпела и ночные бдения, и усталость. Он протянул руку, обнял обоих сразу, шепнув в волосы Цина: — Я рядом. Спите, мои любимые.

***

Днём, когда солнце мягко освещало комнаты и воздух наполнялся тихим уютом, Хуачен всегда замечал усталость на лице своей бусинки. Под глазами у Цина появились лёгкие тени, движения стали медленнее, а взгляд всё чаще терял фокус. — Душенька, — тихо говорил Хуачен, подойдя к нему, — иди приляг. Я всё сделаю сам. — Я не хочу… я не устал, — упрямо отвечал Цин, хотя зевота тут же предательски вырывалась. Хуачен только улыбался, подхватывал его за плечи и буквально вёл в спальню: — Не устал, говоришь? Тогда почему глаза сами закрываются? Цин фыркал, бурчал что-то вроде: «Я вообще-то могу и бодрствовать», но стоило Хуачену уложить его на кровать, натянуть плед и устроиться рядом, как вся бравада таяла. — А если я засну, ты никуда не уйдёшь? — сонно спрашивал он, уже прикрывая глаза. — Конечно нет, — шептал Хуачен, поправляя подушку. — Я рядом, всегда. И Цин, прижавшись лбом к его груди, быстро проваливался в сон. В такие моменты Хуачен сидел рядом и только гладил его по волосам или животу, ощущая, как под ладонью иногда шевелится их маленький «медвежонок». И каждый раз думал, что никакая усталость и никакие ночные концерты не затмят того счастья, что у него есть сейчас. Цин лежал на диване, сморщившись и слегка покусывая губу. В животе снова бушевала маленький «медвежонок» — толчки были резкими, и он то и дело тихо вздыхал. Хуачен сразу заметил: сел рядом, обнял его за плечи и осторожно погладил ладонью выпуклость. — Эй, маленькая, — мягко заговорил он, склоняясь ближе. — Ну-ну, не бейте мне мою ванильку. Он мне ещё нужен. Цин фыркнул и покраснел, но спрятал лицо в плечо мужа, слушая, как тот шепчет. Хуачен продолжал ласково массировать живот, чуть надавливая круговыми движениями, и прикладывался к коже поцелуями, словно уговаривая малышку. — Тише, солнышко, папа здесь, — пробормотал он, — дайте маме немного отдохнуть. И будто в ответ толчки постепенно стихли. Цин облегчённо выдохнул, расслабляясь в объятиях, и пробормотал тихо-тихо: — Ты ее умеешь успокаивать лучше меня… — Конечно, — усмехнулся Хуачен, обнимая его крепче. — Потому что я папа. За что получил лёгкий пинок в бок.

***

На кухне пахло сладким тестом и поджаренным яблоком. Цин устроился на высоком стуле у столешницы, с яблоком в руке и хитрой улыбкой на лице, а напротив, у плиты, стоял его «супер-пупер шеф повар». — Итак, дамы и господа, — торжественно провозгласил Цин с полным ртом, — сегодня перед вами выступает лучший кулинар в мире — Хуачен. Приготовьтесь увидеть небывалое мастерство! Хуачен, не оборачиваясь, перевернул блинчик резким движением. — Вот! — важно подхватил Цин, указывая пальцем, — вы только что стали свидетелями шедевра мировой кухни. Хуачен хмыкнул, пытаясь сохранить серьёзность, но уголки губ всё равно дрогнули. — Да, я крутой, — согласился он, ловко снимая блинчик со сковороды. Секунда — и ещё один полетел в воздух. Переворот, приземление, идеальный вид. — Йоу! — добавил Хуачен, подмигнув. Цин прыснул со смеху так, что едва не подавился яблоком. Скатывался со стула, держась за живот, и хныкал сквозь смех: — Ааа, я не могу! Ты самый смешной шеф-повар, я тебя обожаю! Хуачен, не выдержав, тоже засмеялся и, оставив сковородку, подошёл, чтобы чмокнуть Цина в нос. Цин сидел за столом, словно маленький король, перед ним стояла целая гора румяных блинчиков. Хуачен заботливо намазал их толстым слоем нутеллы, сверху добавил свежие ягоды — клубнику, чернику, малину. — Приятного аппетита, бусинка, — сказал он, пододвигая тарелку поближе. Цин сиял, будто перед ним положили не просто еду, а самый драгоценный подарок. Взял вилку, отрезал кусочек и попробовал. На лице появилась такая блаженная улыбка, что Хуачену оставалось только умилённо наблюдать. — Ммм… — протянул Цин с закрытыми глазами, — вот теперь я точно знаю, что ты мой идеальный муж. Он ел с явным удовольствием, поочерёдно то макая блинчик в нутеллу, то добавляя ягоду. И каждый раз хмыкал, будто заново открывал для себя вкус счастья. — Хуачен, — сказал он с набитым ртом, — если ребёнок родится и спросит: «Почему у нас папа лучший?» — я покажу ему эти блинчики. Хуачен рассмеялся, нагнулся и поцеловал мужа в висок. — А я думал, ты скажешь — «потому что он самый сильный альфа». — Нет, — хитро ответил Цин, тянусь за очередной клубникой, — потому что он умеет готовить блинчики с нутеллой.