Природа наших отношений

Артемий (Буэнос-Айрес). Буэнос-Айрес встречал его утренней жарой. От соседей доносилась страстная ругань на испанском, из-под двери тянуло сладковатым запахом мате. Артемий понимал от силы каждое пятое слово. Он чувствовал себя глухонемым. На телефоне красовался нулевой баланс. Последние деньги ушли вчера на тако в закусочной на заправке и проездной. Пабло, слава богу, ушёл куда-то на всю ночь, избавив от очередного скандала. «Иждивенец», «нахлебник» — эти слова он уже выучил на испанском в совершенстве. Он взял телефон, заваленный мусором медиалора и рекламой курсов испанского. Пальцы сами собой нашли старый чат. Кэп. «Извини, пора бежать. Потом поболтаем». «Потом» растянулось без малого на год. Сначала было некогда: захлестнули новые впечатления, знакомства, эмоции. Первые 90 дней безвизового пребывания пролетели в мгновение ока. Потом Пабло продлил ему регистрацию и как бы между прочим заметил, что теперь самое время подумать о работе. Разумеется, Артемий не собирался сидеть у своего парня на шее, но сказано это было таким тоном, что он понял: его столкнули с розовых облаков без предупреждения, сразу в грязь. Романтика с её тусовками, барами и дискотеками кончилась, началась реальная жизнь, которая здесь, в Аргентине, резко делилась на бедную и богатую. Ради богатой надо было пахать, как ломовая лошадь. И если Пабло был читер — ему безбедную жизнь обеспечили его родители, — то на Артемия эта поблажка не распространялась… В самом деле, если бы Пабло захотел найти себе секс-раба, он бы не заморачивался с парнем из далёкой России, а нашел бы кого поближе — благо их тут, сговорчивых и готовых на всё ради еды, по улицам бродили толпы. Нет, у Пабло на него были, определенно, куда более гуманные и цивилизованные планы, однако, предложения руки и сердца пока и близко не было. Артемий чувствовал, что должен доказать ему свою состоятельность, что он не ошибся, пригласив его в свою страну, свой дом. А значит, чтобы легально остаться в Аргентине и иметь что-то своё, помимо скудных шмоток и старого самсунга, нужно было искать работу. Работа, на которой действительно можно было зарабатывать и жить, а не выживать, предоставлялась только свободно владеющим государственным языком. На курсы испанского были нужны деньги и Пабло, сцедив снисходительную усмешку, эти деньги ему дал. Вернее, оплатил курсы. Но тут и началось самое интересное. Оказалось, что у Артемия напрочь отсутствует способность к иностранным языкам, даже к такому легкому, как испанский. Иногда доходило до абсурда: он даже в разговоре с Пабло замыкался, тупил. Ему было сложно составить самое простое предложение из выученных на уроках слов. Пабло очень эмоционально реагировал на это, каждый раз выдавая в ответ столько экспрессивных слов на испанском пополам с русским, что Артемий чувствовал себя непроходимым тупицей. Лингвистическая борьба бестолку шла вот уже девять месяцев. И он готов был сражаться до последнего, если бы не подслушанный случайно разговор. *** Артемий лежал на диване в гостиной, притворяясь спящим, когда из спальни донёсся сдавленный, но яростный шёпот Пабло. Дверь была приоткрыта. —Hola, Martín. ¿Cómo andás? … Sí, una bronca terrible. Acá con el ruso. Имя его друга он знал. И слова «terrible» и «ruso» — тоже. — Es un inútil. Otra vez reprobó el examen de español. ¡Un año acá y no aprende nada! Артемий замер, стараясь дышать тише. Сердце колотилось где-то в горле. «…reprobó el examen…» — это он понял. «Переэкзаменовка». Его вчерашний провал. По тону Пабло было ясно — результат ему известен и он ужасен. «…un año acá y no aprende nada!» — голос Пабло сорвался на крик. «Год. Не учится. Ничего». Фразы складывались в чёткую, ужасную картину. — Sin el papel del examen, no hay residencia. Se le acaba el tiempo. Снова «examen» и сразу за ним «residencia» с отрицанием. Как раз то, что ему так нужно — легальное пребывание в стране, но без успешной сдачи экзамена об этом можно забыть. — Encima, no tiene trabajo fijo. Nada. Vive de mí. Es una carga. Что-то про работу, которая как бы есть, но совсем не та. А вот последнее он понял четко: «Vive de mí. Es una carga». «Живёт за мой счёт… Обуза». И, как будто услышанного было мало, следом прозвучало самое страшное. Чётко, ясно, без эмоций, как приговор: — Ya no voy a renovarle nada. Que se arregle. Estoy hasta las manos. Артемий не знал точного перевода, но корень «renovar» был ему знаком. «Обновлять. Продлевать». Частица «nada» — «ничего». Даже со своим испанским на два с плюсом он понял. Окончательно и бесповоротно. Он услышал, как Пабло бросил трубку и тяжело вздохнул. Артемий быстро прикрыл глаза, изображая сон. Внутри всё застыло. Теперь он знал наверняка. Его официальное пребывание здесь кончалось. А вместе с ним кончалось и терпение Пабло. Он был здесь без пяти минут нелегалом. И теперь он был этим нелегалом совершенно один. *** Выныривая из вязкой топи воспоминаний, он попытался сосредоточиться на важном деле: поиске пары недырявых носков. Сегодня ему предстояло работать официантом в новом ночном клубе, принадлежащем родителям Пабло. Пожалуй, более унизительного занятия было не придумать. На дне тумбочки вперемешку с майками и трусами мелькнула книжка в прозрачном файле. Он замер. Узнал сразу. Это был тот самый блокнот. «Журнал капитана». Он так и не смог его выбросить. Просто засунул подальше, с глаз долой. Артемий сел на пол посреди разбросанных вещей и осторожно, будто разминируя бомбу, начал листать. Вот их любимый «салют Америке» и яростно зачеркнутая строчка «Артём показал мне жопу». Она вызывает смех и какую-то тянущую боль за грудиной, как застарелый порок сердца. Вот — шок от случайно полученных видео и волна… нет, целое цунами возбуждения… Бедный кэп, намучился он с ним. А вот — аккуратно вложенный листок с тем самым письмом к дочери, которое он когда-то советовал ему написать в качестве репетиции их личной встречи. Взгляд вернулся к телефону, нарочно отброшенному в сторону, чтобы не отвлекал. Проиграв эту битву, едва начав, он на карачках дополз до него и снова открыл старый чат. Он пролистал вверх, туда, где всё ещё висело глупое селфи капитана в новом рыжем свитере и с Адмиралом на плече. «Распечатаю и повешу над кроватью», — написал он тогда кэпу. Артемий закрыл глаза. Он представил себе борт «Надежды», холодный ветер, туман над водой и тихую рубку, где его слушали. По-настоящему слушали. А потом он набрал сообщение. Короткое. Безобидное. Как пробный шар. «Эй, кэп. Ты ещё там?» Александр (где-то в море). Контора предлагала новый контракт. Выгодный, солидный. Ведение сухогруза по маршруту СПб — Роттердам — Буэнос-Айрес, с заходом в порты Европы и Африки. Капитанская фуражка так и норовила сама слететь с головы от такого предложения. Александр молча смотрел на карту, которую прислали вместе с контрактом. Его палец автоматически повёл линию от Кронштадта, через Атлантику, к устью Ла-Платы. Буэнос-Айрес. В мозгу щёлкнуло, будто кто-то резко переключил стрелку. Не город, не порт, не груз. Аргентина. Артём. Он отшвырнул распечатку, как раскалённый уголь. Глупость. Какая разница, где тот мальчишка сейчас? Их чат давно заглох, засыпанный цифровым пеплом. Последнее сообщение так и висело мёртвым грузом: «Потом поболтаем…» И всё. Тишина на год. «Наверняка у него всё отлично», — бубнил он себе под нос, заваривая очередную порцию горького кофе. Загорелый, счастливый, со своим красавчиком-аргентинцем. Свили себе гнездышко с видом на горы. Зачем ему являться призраком из прошлого? Приплыть на своём ржавом корыте и напомнить о том, что он старательно забыл? Но мысль уже засела, как заноза. Он ловил себя на том, что вновь и вновь открывал тот самый чат и смотрел на аватарку Артёма. И карта на столе уже выглядела не просто маршрутом, а намёком. Возможностью. Глупой, наивной, болезненной надеждой. И, будто в унисон его мыслям, телефон выдал новое сообщение: «Эй, кэп. Ты ещё там?» В горле разом пересохло. Это что, шутка такая? Он издевается? Не может же он просто так вспомнить про него спустя целый год, да еще и в такой момент?! Рациональное «нет», готовое сорваться с языка, столкнулось с эмоциональным «а вдруг?» — и вопреки воплям разума пальцы уже писали сообщение. «Там же, где и год назад! Не поверишь, какой маршрут мне дали». Руки подрагивали, когда он фоткал и отправлял в чат распечатку. «Дебил. Дегенерат! Чему ты лыбишься, полудурок?!» — ругал он себя, и целых пять минут с замиранием сердца смотрел на то, как собеседник пишет и никак не допишет ответное сообщение. «Круть», — появилось наконец. «Наверное забыл, как это по-русски пишется», — решил Саша и быстро набрал: «Встретимся?» Палец завис над кнопкой «отправить». «Нет, это никуда не годится. Ты в самом деле хочешь влезть в его жизнь, наверняка налаженную, счастливую, спустя год? К чему это?» Он удалил написанное и отправил взамест нейтральное «Ага». Не стоит ворошить прошлое. «Будешь проплывать мимо — не проплывай. Покажу город. Тут красиво». Это появилось в разы быстрее, чем предыдущее «круть». Странно. И совершенно неожиданно. Сомнения резко смешались с радостной надеждой, вконец всё путая. Кэп перечитал его предложение дважды, прежде чем нашелся с правильной формулировкой: «У тебя всё хорошо?» «Всё заебись», — последовал ответ, и он вздохнул. Возможно, показалось. «Нашел сегодня твой журнал», — прилетело следом. Что ж, тогда это многое объясняет. «Ностальгия?» — спросил кэп, глубоко затягиваясь сигаретой. Артемий. «Ностальгия?» Артемий закусил губу, глядя на это слово. Горькая, солёная волна подкатила к горлу. Да что уж там, одна сплошная ностальгия по тому времени, когда главной его проблемой был сумасшедший боцман, а не надвигающаяся перспектива полной бесправности и нищеты в чужой стране. По тому человеку, который смотрел на него не с жалостью или раздражением, а с… с чем? С интересом? С пониманием? Он хотел выдать что-то язвительное, отшутиться. Но пальцы выдали его, набрав правду, вырвавшуюся из самого нутра. «Скорее, тоска по адекватным людям». Он тут же пожалел. Слишком откровенно. Слишком жалобно. Он представил, как капитан морщится, читая это. Ну вот, началось. Приплыл за сочувствием. Артемий уже потянулся к кнопке удаления, но в этот момент на экране появился индикатор «печатает…» Кэп писал ответ. Быстро. Сердце ёкнуло. Он не стал ничего удалять. Александр. «Скорее, тоска по адекватным людям». Сообщение било наотмашь. Прямо в ту самую больную точку, которую он сам когда-то мазал йодом письмами к Максиму. Это был крик. Тихий, напечатанный, но от этого не менее отчаянный. Все его сомнения, вся осторожность разом испарились. Это был не тот, у кого «всё заебись». Это был тот, кому так же хреново, как и ему самому когда-то. Тот, кто тонет и, стиснув зубы, пытается не кричать, но уже не может. Разум еще пытался протестовать, шепча что-то про чужие проблемы и свою желанную тишину, но рука уже действовала сама. Он почти физически ощущал холодок трапа под ногами и запах чужих цветов, доносившийся с ночной набережной Буэнос-Айреса. «Что случилось, Артём?» — отправил он и тут же чертыхнулся. Слишком прямо. Слишком пафосно. Звучало, как в дешёвой мелодраме. На это сразу должно было прилететь в ответ занудное «Артемий» — но нет. Тишина. Уже это было показателем того, насколько там всё не заебись. Он быстро добавил второе сообщение, стараясь сбить настрой, вернуть их привычный тон: «Крокодил Гена до сих пор твоего Чебурашку на панели приборов хранит. Скучает, бляха муха. Так что, рассказывай». Он откинулся на спинку стула, зажмурился. Теперь очередь Артёма. Он бросил ему канат. Осталось понять, ухватится ли тот за него или предпочтёт гордо пойти ко дну. Артемий. Два сообщения пришли почти одновременно. Первое — прямое, выворачивающее наизнанку. «Что случилось, Артём?» От одной этой фразы по спине побежали мурашки, а в глазах выступили предательские слёзы. Он смахнул их с раздражением. Второе сообщение спасло его. Гена и Чебурашка оказались как нельзя кстати. Это был шанс. Шанс говорить о главном, не говоря ни слова, прикрыться иронией. Его пальцы затряслись уже не от страха, а от лёгкого, почти забытого чувства — азарта. «Чебурашка — молодец. Держится? А то я сомневался в его профпригодности после наших штормов». Он сделал паузу, набрал воздух в лёгкие и выдал главное, ради чего всё затеял, замаскировав это под шутку. Самую горькую и правдивую шутку в его жизни. «А у меня тут, можно сказать, штормовой период настал. Такой, что хоть за борт прыгай. Только непонятно, с какого борта прыгать выгоднее — с твоего старого корыта или с корабля под названием «Аргентина». Он, блять, тоже даёт течь». Он зажмурился и нажал «отправить». Всё. Карты на стол. Александр. Поморщился, читая про «корабль «Аргентина». «Чебурашка держится. Как Адмирал в шторм. Не то что некоторые», — отправил он, давая понять, что улавливает скрытый смысл. Пауза затянулась. Он видел, что Артём печатает, потом перестаёт, потом снова печатает. Мальчишка явно нервничал, подбирая слова. Кэп решил помочь ему, сменив тактику. С юмором, но переходя на конкретику. «Ладно, хватит ходить вокруг да около, как чайка вокруг трала. Ты же не для красивых метафор меня нашёл после года молчания. Давай по пунктам, как в рапорте о чрезвычайном происшествии». Он сделал паузу и добавил, стараясь, чтобы это прозвучало как можно менее пафосно: «Я же твой капитан, черт возьми. Пусть и бывший. Имею право знать, что именно за борт мою… гм… команду швыряет». Он специально употребил это слово — «команду». Намёк на то, что какие-то связи и обязательства между ними всё ещё есть. Пусть и призрачные. «Итак, пункт первый, — диктовал он себе, набирая сообщение. — Что за «течь» у твоего аргентинского лайнера? Закончились деньги? Работа? Или…» Он не стал дописывать «или терпение твоего красавчика». Это было бы слишком жёстко. Вместо этого он закончил иначе: «…или просто крысы сбегают?» Он отправил сообщение и упëр локти в стол, нависая над телефоном. Теперь он ясно дал понять: я слушаю. И я понимаю, что дело не в погоде. Говори прямо. Артемий. Сообщения пришли одно за другим, точными, выверенными залпами. Артемий читал их, и по его телу разливалось странное чувство — смесь облегчения и страха. Его раскусили. С первой же фразы. И не просто раскусили, а… предложили помощь. По-деловому, без сюсюканья. Как на мостике во время шторма. Он представил себе это: «рапорт о чрезвычайном происшествии». И это странным образом успокоило его. Это была знакомая роль. Не жалующегося нытика, а члена экипажа, докладывающего о повреждениях. Его пальцы на клавиатуре стали увереннее. И он начал свой «рапорт». «Пункт первый. Финансовый отсек затоплен. Работа есть — официантом в ночном клубе. Зарплаты хватает на проездной и тако. На всё остальное — нет». Он сделал глоток воздуха и перешел к главному. «Пункт второй. Юридический отсек дал течь. Мой «безвиз» превратился в «оверстей». По-простому — я нелегал. Бумагу, которая всё исправляет, мне не дают. Без неё — нормальную работу не найти, депортация на горизонте». Он остановился. Выкладывать всё про Пабло… это было слишком унизительно. Он ограничился намёком. «Пункт третий.… личный состав на борту относится к ситуации без понимания». Он посмотрел на написанное. Звучало как отчёт о гибнущем корабле. Что, в общем-то, было правдой. «Курс на дно взят, капитан. Доклад окончен», — отправил он и бросил телефон на диван, будто он был раскалённым. Теперь он сказал всё. Почти всё. Александр. Сообщение Артёма повисло в воздухе, тяжёлое и безрадостное, как свинцовая волна. «Курс на дно взят». Чёрт. Всё было даже хуже, чем он предполагал. Не просто ссора или ностальгия — парень был в настоящей ловушке: финансовой, юридической, моральной. Его пальцы привычно потянулись к пачке сигарет. Он закурил, глядя на экран, мысленно примеряя на себя роль спасателя. Старая привычка — отвечать за тех, кто был под его началом, даже если контракт давно истёк. Он печатал быстро, почти не думая, выдавая первое, что приходило в голову — жёсткое, прямое, без обиняков. «Доклад принял. Слушай сюда. Первое: паниковать запрещаю. Второе: ищешь любого юриста по миграционным вопросам. Сейчас же. Гугли, спрашивай в местных чатах экспатов. Узнаёшь варианты. Деньги на консультацию я тебе вышлю. Третье: …» Он завис на полуслове. Фраза «бросай этого козла» готова была сорваться с пальцев, но он её остановил. Слишком личное. Перебор. Он не имел права. Вместо этого он написал: «Третье: держись. Помнишь, я говорил, что всё тут держится на соплях и надежде? Так вот, твои сопли пока никуда не делись, а надежда… «Надежда» только что получила новый маршрут. Буэнос-Айрес, Артём. Я серьёзно». Он перечитал. Звучало как какой-то дурацкий романтический боевик, но другого способа донести мысль у него не было. Он добавил сухое, деловое: «Жду от тебя отчет по первому и второму пункту до конца дня. Иначе влеплю три наряда вне очереди. Крокодил соскучился». Он отправил и выдохнул. Всё. Он бросил спасательный круг. Теперь оставалось ждать, не разобьётся ли он о скалы гордости Артёма. Артемий. Он не стал ждать ответа. Позвонил будильник, напоминая, что пора готовиться к смене в ненавистном клубе. Телефон оставил дома — мобильного интернета у него всё равно не было, толку пялиться в телеграм? Весь день прошёл в каком-то туманном отупении. Он мыл полы, чистил картошку на кухне, разгружал ящики с бутылками, стараясь не думать. Мысли были роем ос, жужжащим и болезненным. Ночная смена за барной стойкой была адом. Всё это богатое, разгорячённое алкоголем веселье, эти парочки, смотрящие друг на друга влюблёнными глазами — всё это било по больным местам. Он машинально улыбался, разливал напитки, мыл бокалы, чувствуя себя не живым человеком, а функцией. Придатком к бутылке виски. Пабло заглянул в клуб с парой друзей. Он бросил на Артёма беглый, ничего не значащий взгляд, похлопал по плечу одного из приятелей и удалился в VIP-зону. Словно Артемий был не его парнем, а просто знакомым работником. Это был последний, точный удар. Унизительный и очищающий. Только под утро, вернувшись в пустую квартиру (Пабло так и не вернулся), он, наконец, рухнул на диван и с дрожащими руками схватился за телефон. Одно непрочитанное сообщение. От кэпа. Он пролистал его, и сердце сначала ушло в пятки от капитанской резкости, а потом забилось чаще от чего-то тёплого и пронзительного. «Твои сопли пока никуда не делись, а надежда… «Надежда» только что получила новый маршрут». И этот дурацкий, прекрасный «приказ» с угрозой нарядов от Крокодила. От этого комок в горле разжался, и он фыркнул сквозь внезапно навернувшиеся слёзы. Он не стал писать много. Не стал расписывать свой жалкий день. Он просто отчитался, как и велели. «Так точно. Пункт первый: паника отменена. Пункт второй: юриста ищу. Спасибо. — Он сделал паузу и добавил самое главное, самое честное, на что был способен. — Жду смены курса». Он отправил и, прижав телефон к груди, впервые за долгие недели уснул с ощущением, что где-то там, в холодном море, есть большой корабль, и он взял его на буксир. *** Артемий потратил весь свой выходной на безнадёжные попытки загуглить abogado migraciones ruso habla español. Результаты были плачевными: парочка сомнительных объявлений с рейтингом в две звезды и телефонными номерами, которые уже не существовали. Отчаяние начало подступать снова, пока он в порыве чувств не вбил в поиске телеграма «Русские в Буэнос-Айресе» — и с удивлением обнаружил, что это не просто поисковый запрос, а реально существующее русскоязычное сообщество. Он зашёл туда, чувствуя себя последним лузером, и написал пост, тщательно подбирая слова, чтобы звучать не как полный банкрот и нелегал: «Всем привет. Посоветуйте, пожалуйста, адекватного юриста по миграционным вопросам. Желательно, чтобы консультировал на русском. Заранее спасибо!» Ответы посыпались почти мгновенно. Кто-то кидал контакты, кто-то советовал бежать от конкретных специалистов, кто-то язвительно спрашивал, не женился ли он на аргентинке ради паспорта. Но пара контактов выглядела многообещающе. Один из них — женщина-адвокат по имени Мария, о которой писали «вытащила из самой жуткой ситуации». Он сохранил номер. Это был первый луч света за долгое время. Мысль о разговоре с Пабло повергала в ужас. Вместо этого Артемий написал ему в мессенджер. Коротко и сухо, почти по-деловому: «Я съезжаю. Ключ оставлю под ковриком. Спасибо за всё». Он боялся ответной тирады, но ответ пришел на удивление быстро и был таким же холодным: «Как знаешь. Удачи». Больше всего его унижало, что тому было всё равно. В том же чате он нашел предложение о сдаче комнаты в районе Палермо. Цена была кусачей, но зато хозяйкой оказалась пожилая русская женщина, которая сдавала комнату туристам и экспатам. Он написал ей, договорился посмотреть на следующий день. Это был шаг в неизвестность, но наконец-то его шаг. Поразмыслив, открыл чат с кэпом и написал: «С юристом разобрался, нашел через русский чат. Консультация завтра. И… я съезжаю. Пока во временное жильё, но это моё. И спасибо за всё. Ты не представляешь, что для меня значит твоя поддержка. Деньги пока не нужны, я как-нибудь сам». Ответ пришёл быстро. Его отчёт явно ждали: «Молодец. Деньги перевел по номеру телефона, если что — слово дал. А «спасибо» здесь не нужно. Ты бы на моём месте сделал то же самое». Артемий закусил губу и расплылся в улыбке. Когда-то он и сделал почти то же самое. Снял с одной дурной головы чёрный мешок. Воспоминания, намедни подкормленные «журналом капитана», обрушились на него, сбивая с ног. Он уселся прямо на пол у кровати и быстро, пока не передумал, написал: «Знаешь, а давай… Давай теперь вести наш дневник не каждому для себя, а сразу в этот чат? Как раньше, только без цензуры. (Да, это я про твои излюбленные зачеркивания!) Ты пишешь, что у тебя там, а я — что у меня здесь. Без обязательств отвечать сразу. Просто чтобы знать, что у другого там не хуже». Кэп молчит долго, несколько минут. Наверное, ищет на полу свою отпавшую челюсть и думает «что, опять?!» Его пробивает на нервный смех от этих мыслей. Наконец приходит ответное сообщение: «…Ты же понимаешь, что мой дневник состоит на 80% из мата в адрес барахла, которое они мне в трюм пихают, и на 20%… Ну, на 20% из всякой дребедени. О том, что рассвет в Баренцевом море цвета потухшей сигареты. О том, как воет в снастях ветер, и кажется, будто это не ветер, а кто-то плачет. О старых фотографиях, которые уже и не больно смотреть, а просто скучно, как скучно бывает дождливым вечером. Захватывающее чтиво, да?» Резюме про старые фотографии он перечитал несколько раз, до крови кусая губу. Артемий не знал, что той самой фотографии давно не существует — кэп сжёг её руками Крокодила, вместе со старым свитером. «Значит, нет больше депрессивного любования Максимом, да?» «Именно это я и хочу почитать», — написал Артемий, заерзав от воодушевления. И всё же оставил кэпу лазейку, позволяющую добавить ложку дёгтя в виднеющуюся на горизонте бочку меда: «А еще ты просто обязан рассказать мне, вышло ли что у тебя с Витей». «Ох… Сватья баба Бабариха». Артемий прыснул, представив его с закатанными до затылка глазами, но тут же поперхнулся от следующего сообщения: «Ревнуешь?» Щеки вспыхнули огнём. На языке завертелось сразу несколько скабрезных ответов, один другого хуже. Он быстро облизнул губы, проглатывая их, и написал: «Конечно». Чат снова молчит пару томительных минут, прежде чем выдать: «Ничего не было». Артемий стремительно покрывается мурашками, а кровь отливает от головы и ударяет в пах. Блядь. Он даже не стал отпираться и юлить, типа не понимает, о чем речь? Даже не попытался отшутиться, он ведь не спросил — было или нет. Это точно тот самый кэп? И как они, черт побери, умудрились тремя фразами переместиться на год в прошлое? …А хорошее было времечко. «Ладно. По рукам», — пишет кэп, пока Артемий выныривает из сладких воспоминаний. «Кину сегодня первую запись». Александр. Журнал капитана. День 1. Зашли вчера в СПб. Приходит факс из конторы: «Кузнецову явиться, срочно». Как там молодежь говорит? Вот зе фак? Подзывает меня наш новый менеджер, сопливый такой пацан, и таким тоном, будто я ему в карман насрал: «Александр Григорьевич, мы тут посмотрели… Вы у нас, оказывается, с бэкграундом». Хотел втащить ему за непонятное слово, еле сдержался. «Вы из ВМФ. У вас там с выездными визами всё в порядке?» Сижу, смотрю на него, как на хуй моржовый. Мол, ты о чём, сынок? Полжизни по морям лазаю, а ты мне про визы. Оказалось, для нового маршрута ихняя юридическая моль решила, что раз уж я буду подолгу стоять в зарубежных портах, то мне нужна какая-то особая, мультишенгенская херня с допусками. А мне, по ясным причинам, она не светит. «Мы, — говорит, — думаем передать маршрут Иванову. Он попроще». «Иванову? — спрашиваю. — Тому, который в прошлом рейсе свой танкер о причал поцарапал, как школьник на велике?» Манагер глазенками захлопал. А я встал, наклонился к нему через весь стол, так, чтобы он аж к спинке кресла прилип, и сказал: «Слушай сюда, щенок. Ты пойди к своим юристам и объясни, что я капитан дальнего плавания, а не турист с круизного лайнера. Мое судно — это территория РФ. В Аргентине я могу на берег не сходить, мне с мостика ихние пальмы даже виднее будут. А если и сойду — так это по рабочей визе, которую судовладелец оформляет. Ты мне тут про моё военное прошлое не зуди. Оно меня до сих пор в жар бросает, когда я таких, как ты, вижу». Каким-то чудом этот недоносок ничего не сказал о том, почему я больше не в ВМФ. То ли ещё добрые люди не успели нашептать, то ли ещё по какой причине — не знаю. Клянусь, если бы мне это существо хоть слово сказало — хана суслику. Минус менеджер, ищите нового. В общем, полчаса потратил, чтобы объяснить дебилу азы морского права. Выйдя из кабинета, понял, что рубашка на спине мокрая. Чуть не отдали маршрут. Чуть. Так что пока курс прежний. Карта с этой южной петлёй теперь лежит на самом видном месте. Просто для того, чтобы мозги проветривались. Артемий. Артемий прочитал запись капитана, развалившись на матрасе в своей новой съëмной комнате. Уголки его губ сами собой поползли вверх. Он прочёл её ещё раз. И ещё. «Чуть не отдали маршрут. Чуть.» Он отложил телефон, закрыл глаза и представил эту сцену в кабинете: мрачного, бородатого капитана, склонившегося над каким-то испуганным менеджером. Он представил его ярость, его хриплый голос, отстаивающий своё право. И он понял. Понял всё. Не Роттердам был причиной этой схватки. Даже не принцип. Причиной была та самая «южная петля» на карте. Он взял телефон снова, его пальцы летали по экрану, едва поспевая за мыслями. «Принял вашу сводку с фронта бюрократических войн. Героически. Поздравляю с удержанием рубежа. Карту на видное место — это сильно». Он сделал паузу, собираясь с мыслями. «А у меня, кстати, свой фронт наметился. Очень неожиданный. Помнишь ту юристку, Марию? Она наполовину аргентинка, наполовину — наша, из Питера, как выяснилось. После скучных разговоров про визы и квоты я ей чисто чтобы глаза отвести показал свои рисунки. Их за год накопилось много… С корабля, с тебя, с медведей… Все по памяти. Она смотрела минут десять, а потом спросила: «А вы не думали поступать?» Она говорит, что здесь есть пара сильных университетов с факультетами дизайна и визуальных искусств. И они могут дать приглашение для поступления. А это, внимание, — прямой путь к студенческой визе. Годовой, с правом продления». Энтузиазм немного поутих, и он добавил уже более серьёзно, выкладывая свои главные страхи: «Но черт, Саш… У меня же диплом коммерческой «шараги». Да и года три я почти не рисовал ничего серьёзнее «салюта Америке». Хватит ли этих пыльных бумажек и моих карикатурных работ? Смогу ли я конкурировать тут с теми, кто всю жизнь только и делал, что учился? Или я опять выставлю себя на посмешище? Но это шанс. Первый за долгое время». Он закончил сообщение, чувствуя, как внутри всё замирает в ожидании ответа. Он не просил денег, не просил помощи. Он делился новым, хрупким курсом и своими сомнениями с единственным человеком, чьё мнение для него что-то значило. Александр. Рука сама потянулась в тумбочку, за блокнотом с рисунками. «Хватит ли… моих карикатурных работ». У него был год, чтобы хорошо подумать над вырванными страницами. Карикатур в блокноте не было. Не осталось, как он теперь понял. Он с самого начала не верил в то, что у Артёма бывают неудачные работы. Все они были виртуозно исполнены, даже семьдесят жоп в один ряд. И если карикатуры были — они были беспощадно прямолинейные, и все о нëм, иначе он не стал бы выдирать листы. Спустя несколько минут он написал: «Студент? Ну надо же. Отличный вариант. Твои «пыльные бумажки» — это документы об образовании. А твои карикатуры… Мне не довелось увидеть хоть одну, но уверен, что в них жизни больше, чем в иных академических работах. Пусть видят не только диплом, но и это. Изобрази им «салют Америке», меня в нимбе. Пусть понимают, с кем имеют дело. На счёт денег на подготовку и взносы — не переживай. Это моя инвестиция в будущее великого художника. Только чур, когда знаменитым станешь, мои портреты продавай дорого. А то Гена своему Чебурашке цену уже набивает. Дерзай. Теперь у тебя есть цель круче, чем просто не утонуть. Курс утверждён. Вперёд». Артемий. Дневник. День 10 или 11. Я сбился со счёта. Кэп, привет. Вот тебе сводка с моего нового берегового поста. Много чего произошло, не было времени писать, прости. Я нашел себе новую работу — в местном аналоге МакДака. Теперь леплю тако, бурито и бургеры. Оплата почасовая, график свободный. Пока не могу работать на кассе, потому что у меня туго с испанским… Ах да, я ведь не сказал тебе. Это корень всех бед. Я никак не могу выучить язык. Это так ужасно глупо и стыдно. Пабло выучил русский за год, а ведь наш язык намного сложнее. В общем, я пока чисто на кухне. Это похоже на игруху в телефоне, где надо на скорость собирать заказы клиентов. Только взаправду. Тяжело, но держусь. Деваться-то некуда. Мария помогла вывести часть денег с моей российской карты, так что я оплатил первые два месяца за комнату. Спасибо тебе ещё раз! Комната у меня, как ты любишь, аскетичная: кровать, стол, стул и огромное окно во двор, где целый день орут какие-то птицы. Хозяйку зовут Татьяна Васильевна. Лет семидесяти, держится прямо, взгляд цепкий. Русская. Муж у неё был капитан дальнего плавания. Умер пять лет назад от инфаркта прямо в порту Марселя, не дождавшись выгрузки. Вечером она позвала меня на чай. Я думал, будет выспрашивать про мою личную жизнь, а она вместо этого стала рассказывать про него. Про то, как он привозил ей из каждого рейса по странной кружке (целая полка на кухне), как однажды в Сингапуре купил ей невероятно уродливую, но дорогую вазу, потому что она ему напомнила изгиб её бёдер (лови фотку — до сих пор не понимаю, что он имел в виду). Как они ссорились из-за его долгих отлучек и мирились за один день, потому что понимали — времени на глупые обиды нет. Мне стало неловко, будто я подсмотрел чужую личную жизнь. И пришла в голову идиотская мысль, что я сам иногда как Татьяна Васильевна. Сижу и вспоминаю одного бородатого капитана, будто больше заняться нечем. Глупо, да? Извини, не надо было это писать. Но условились же, без цензуры. Ты только не загоняйся из-за этого. Меня просто от стресса штормит немного. Пройдет потом. Александр. Журнал капитана. День 10 У нас всё как обычно. Плывем, уже в Атлантике. Придумываем новый ритуал для Европы. Пока ничего принципиально нового: Европа рифмуется сам понимаешь, с чем. Привет Татьяне Васильевне и большая благодарность, что приютила тебя. Ваза нормальная, даже не уродливая ни разу. По поводу испанского не могу помочь, к сожалению. Из иностранных знаю только английский, да и то неуверенно. Но есть же люди, которые живут в других странах без знания языка? Недавно смотрел в сети ролик с одной дамочкой с Брайтон-Бич, которая живёт там двадцать пять лет, а по-английски только «хэллоу, гуд бай» знает. Спроси у Марии, наверное. *** Пальцы замирают, сомневаясь, комментировать ли часть про загоны. То, что мальчишка думает о нём, и проводит такие вот параллели, сравнивая себя с пожилой вдовой — это одновременно смешно и грустно. И чуточку бесит, потому что Артём молчал целый год. Целый год он был ему до лампочки. Пока устраивал свою жизнь, наслаждался новыми пейзажами, знакомствами, ощущениями. Пока у него было все действительно заебись, без кавычек. А теперь, вишь, вспомнил. «Будто больше заняться нечем». Интересная формулировка. Только это не от безделья, а от того, что единственный понимающий и слушающий человек находится не рядом, а в тысячах миль… Но, слава современным технологиям, легко доступен в любой момент. И паника, не найдя выхода в ближайшем окружении, бросилась за моря, туда, где её могли утихомирить. «Как только у него всё наладится, он тут же забудет обо мне», — отчётливо подумал он. А следом пришла мысль, что не смотря на это знание, он все равно плывет к нему. И это тоже невероятно глупо. Что-то всё-таки тянет их друг к другу, так или иначе. «Какие загоны? — пишет он в чат. — У нас же дружба-секс. Сам не загоняйся». Пусть так. Хоть и вранье. Артемий. «Дружба-секс». Артемий фыркнул, читая это. Сердце ёкнуло то ли от обиды, то ли от возбуждения. Всегда так — кэп выставлял между ними эту шутовскую стену, как только разговор заходил куда-то слишком глубоко. «Сам не загоняйся». Легко сказать. Он уже собирался ответить чем-то едким, но его отвлёк настойчивый стук в дверь. Не звонок домофона внизу, а прямой, громкий стук в его дверь. Сердце ушло в пятки. Никто, кроме хозяйки, не знал его здесь. А Татьяна Васильевна стучала бы мягко и вежливо. Он выглянул в глазок и замер. За дверью стоял Пабло. Сердце принялось колотиться где-то в горле — глупый, предательский прилив надежды, смешанный с паникой. Метнулся к матрасу, спрятал под ним телефон. Бестолковый, бессмысленный поступок — но ему не хотелось, чтобы Пабло увидел лишнее. Он медленно открыл. Пабло стоял в коридоре, чуть пошатываясь. От него пахло дорогим виски и вечерним ветром. Он выглядел… потерянным. Таким Артемий не видел его никогда. — Ruso, — выдохнул он, и в его голосе не было привычной снисходительности. — Ты правда ушёл. — Я сказал же, — тихо ответил Артемий, не отворяя до конца. — Пусти. Пожалуйста. И от этого «пожалуйста» что-то дрогнуло внутри. Он отступил, впуская его в свою пустую, неуютную комнату. Пабло окинул её беглым взглядом, и на его лице мелькнуло что-то вроде жалости, что было ещё унизительнее презрения. — Зачем ты пришёл, Пабло? — Я скучаю, — просто сказал он, подходя ближе. Его пальцы коснулись щеки Артемия. — Dios mío, как же я скучаю. И прежде чем Артемий успел что-то понять, отказать, оттолкнуть, губы Пабло уже были на его губах. Горячие, влажные, знакомые до боли. Руки привычно обвили его талию, притягивая к себе. Артемий не сопротивлялся. Его тело, изголодавшееся по ласке, по знакомому прикосновению, отозвалось само — они не были вместе уже несколько недель. Губы отвечали на поцелуй, руки вцепились в плечи Пабло. Это был шквал. Это было забвение. Это было так просто — забыть всё: унижения, слёзы, сообщение кэпу. Просто быть желанным. Нужным. Они рухнули на кровать, срывая с друг друга одежду. Всё было как раньше — те же ласки, те же стоны, то же чувство, что мир сузился до размеров этой комнаты, до их сплетённых тел. Но потом, в самый пик, когда Пабло был внутри него, и его дыхание было горячим на его шее, Артемий вдруг… отключился. Он смотрел в потолок, на трещину, извивавшуюся змеëй, и слушал собственное тело. Оно напрягалось, двигалось навстречу, но где-то глубоко внутри, в самом центре, было холодно и пусто. Как будто он наблюдал за всем этим со стороны. За тем, как его бывший парень, назвавший его обузой, сейчас трахает его из жалости, из чувства вины, из желания вернуть контроль. А он, Артемий, позволяет этому случиться, потому что боится остаться совсем одним. И самое ужасное — его тело не чувствовало ничего, кроме механической функции. Никакой страсти, никакой близости, никакой любви. Только пустота и стыд. Стыд за эту дешёвую мелодраму, за свою слабость. Он зажмурился, стиснув зубы, и дождался конца, делая вид, что кончает вместе с Пабло. Пабло рухнул на него, тяжело дыша, потом перекатился на бок и какое-то время молча смотрел в потолок. — Вот видишь, — хрипло сказал он наконец. — Всё может быть как раньше. Возвращайся. И в этот момент Артемий прозрел окончательно. Пабло не понял ровно ничего. Для него этот акт был не ошибкой, не минутной слабостью, а кнопкой сброса. Ссора? Какая ссора? Ты же кончил, значит, всё в порядке. Артемий, поморщившись, сел, спустил ноги с матраса, спиной к Пабло. — Нет, Пабло. Не может. — ¿Qué? — искреннее недоумение в его голосе было последней каплей. — Уходи, пожалуйста. Он не оборачивался, пока за его спиной слышался шелест одежды, тяжелые шаги и щелчок захлопнувшейся двери. Только когда затихли шаги на лестнице, он достал из-под матраса телефон. Индикатор показывал, что капитан печатает. Ещё одно сообщение, ещё одна порция его спасительной, едкой и такой нужной поддержки. Но сейчас ему было не до этого. Он выключил экран. Этой сценой, этим позорным, жалким актом отчаяния он не хотел ни с кем делиться. Особенно с ним. Это было его личное дно. Ниже некуда. Александр. Он ждал ответа. Минута, пять, десять. Артём прочитал сообщение и пропал. Та самая старая, знакомая тревога снова сжала живот в тиски. «Перегнул палку с этой дружбой-сексом», — с досадой подумал он. Мальчишка и так на нервах, а он тут со своими дурацкими защитными шутками. Он уже собирался написать что-то вроде «Ладно, забили, я пошутил», но его отвлёк вахтенный. — Капитан, на горизонте судно. Идут на сближение. Александр отложил телефон, с облегчением переключившись на работу. Дело было привычное, почти рутинное. Но когда он поднял бинокль, лёгкая рутина сменилась напряжением. Судно шло под каким-то левым флагом, который он с ходу не опознал, и вело себя странно — то прибавляло ход, то сбрасывало. — Держи дистанцию, — бросил он рулевому, не опуская бинокль. — Похоже на браконьеров. Или на разведку. Мостик — боцману! — Слушаю, — раздался голос Гены. — Поднять флаг. — Есть поднять флаг! Он наблюдал за чужаком ещё минут двадцать, пока тот резко не сменил курс и не стал уходить в открытое море. — Слабаки, — хмыкнул кэп, опуская бинокль. — То-то же. Но внутри остался неприятный осадок. Море было большим, но тесным. И встречались там всякие. Он снова взглянул на своё неотвеченное Артёмом сообщение. Тревога за него наложилась на эту мелкую стычку в океане, рождая смутное, но устойчивое беспокойство. Он не стал больше писать о личном. Вместо этого продолжил их общий дневник. Журнал капитана. День 12. Встретили в Атлантике кого-то нервного. Побежали, едва на них посмотрели. Как тараканы от света. Интересно, они тоже кому-то пишут про свои будни? Типа «сегодня видели русский сухогруз, капитан у них, блять, суровый на вид, пришлось делать ноги». Настроение паршивое. Не от этой встречи. От тишины в чате. Вроде и сам виноват, а вроде и нет. Чёрт знает что. Пойду, проверю, как там Гена с Чебурашкой. Может, хоть они меня порадуют. *** Он помедлил и нажал «отправить». Не прямое обращение, а просто — сигнал в эфир. «Я здесь. Я помню. Я переживаю». Ответ пришёл почти через три часа, глубокой ночью по его времени. «Твоих тараканов я, кажется, только что видел. В лицо. Всё нормально. Просто… тяжелый день. Спасибо, что есть куда слать эти глупые журналы. И ты ни в чём не виноват. Спокойной ночи, кэп». Сообщение было обрывистым, без привычной иронии. Александр перечитал его несколько раз, вглядываясь в подтекст. «Тяжелый день». «В лицо». Он представил себе не абстрактные трудности, а что-то конкретное. Возможно, того самого Пабло. Он хотел спросить «что случилось?», потребовать подробностей, как в том самом «рапорте о ЧП». Но вместо этого он просто написал: «Ночью море спокойное. Спи. Завтра разберёшься. Держись». И добавил совсем уже несвойственную ему сентиментальность, списав её на ночную усталость: «Я с тобой. Это не просто слова». Он отправил и быстро выключил экран, будто совершил что-то постыдное. Но на душе стало чуть легче. Диалог продолжился. Самый важный диалог в его жизни — через океан, через тишину, через год недопонимания. Они снова были на связи. Артемий. Прошло несколько дней. Тихих, наполненных работой и странным, новым ощущением — будто самый страшный шторм остался позади, и теперь нужно просто вычерпывать воду и держать курс. Не всегда были силы или даже желание писать в чат. Не потому, что дела пошли на лад, а от чудовищной усталости — он пахал без выходных, каждый день по 14-16 часов. Кэп иногда писал сухие сводки с морских просторов, ничего не значащие, но такие нужные. Он исправно лайкал их. На большее его не хватало. Наконец, понимая, что больше в таком темпе не вывезет, махнулся сменой с напарником. Этот день как раз пришёлся на зарплату. Дневник. День 18 (кажется). Эй, кэп. Как ты? Мария сегодня выдала идею. Нашла какого-то русского, Сергея, который тут с десятого года живет и подрабатывает репетитором «для своих». Говорит, у него метод дикарский, но работает. Встречаемся в субботу. Говорю тебе сразу, если он окажется сектантом, ты меня вызволяешь. Работа — ад. Тако, бурито, тако, бургер, тако. Иногда мне кажется, я и во сне вижу лепешки и фарш. Но сегодня получил первую зп. Не ту, что хватает на проездной и тако, а настоящую. Прям на свою аргентинскую карту. Сидел, смотрел на цифру и тупил минут пять. Почти как ты на свою первую капитанскую, наверное. Кстати, о тебе. Как там дядя Миша? Не разорил еще кого-нибудь в карты? Гена всё так же предсказывает погоду? А Витя… ну, Витя как Витя? Александр. Журнал капитана. День 18. Твои тако — это цветочки. У нас тут дядя Миша в трюме с крысой воевал. Такая матёрая тварина, чуть не с кота размером. Миша её шваброй, она на него. Крики, ругань. Крокодил вбегает, кричит: «Не трожь живность! Она мне на удачу!». Оказалось, он её подкармливает и зовет Зинаидой. Теперь у Зинаиды в углу камбуза своя мисочка. Адмирал в ахуе, я тоже. Похоже, Гена собирает свою зондеркоманду, не хватает только Шапокляк. С Витей всё в порядке. Спрашивал, не собираешься ли ты к нам, послужить. Я сказал, что вряд ли, и не понял его реакцию. Он вроде и погрустнел, и обрадовался одновременно. Предвосхищая твои вопросы, скажу, что ты был прав насчет него. За одним «но»: его любовь ко мне исключительно платоническая. Он пишет мне стихи в том блокноте, что ты подарил, при этом отчаянно делая вид, что они совсем не ко мне, а просто. Не знаю, что с ним делать. За мной никто никогда не ухаживал, да и странно это: я ж не барышня, стихи мне писать. Артемий. Несколько дней переписки в таком духе стали для Артемия глотком воздуха. Он работал на износ, семь дней в неделю, падая без сил на свой матрас, но теперь у него была не только цель — была связь. Было место, куда он мог отправить свою усталость, свою злость на лепешки, свою глупую радость от первой нормальной зарплаты. И получить в ответ историю про крысу Зинаиду. А в субботу, на которую пришёлся долгожданный выходной, он встретился с Сергеем. Тот оказался не сектантом, а угрюмым мужиком лет пятидесяти с лицом, не выражавшим никаких эмоций. Его метод и впрямь был диким: он усадил Артемия в кафе и с первой же минуты начал с сильным акцентом говорить на беглом испанском, тыкая пальцем в меню, в сахарницу, в прохожих, и требуя повторить слова. Артемий чувствовал себя идиотом. Но к концу часа он, краснея и потея, смог заказать для них обоих кофе и два бутерброда. Без мимики, без жестов. Сергей хмыкнул: «Нормально. На следующей неделе поедем в такси кататься. Учи слова». Выйдя от него, Артемий чувствовал себя выжатым, но… победителем. Он зашел в винный магазин, купил бутылку не самого дешёвого аргентинского мальбека, потом ещё одну помельче, и отправился домой. Татьяна Васильевна была у себя. Он заперся в комнате, включил музыку и принялся праздновать. Один. Свою первую зп. Своё первое удачное занятие. Своё бегство от Пабло. Своë… своё что-то с кэпом. К полуночи вторая бутылка была допита. Комната плавно раскачивалась, как каюта на слабой зыби. Он лежал на матрасе и ухмылялся в потолок. Телефон был в руке. Чат был открыт. Он начал печатать, пальцы плясали по экрану, попадая не в те буквы. «Эй кэп а помнишь че я тбе год назал обещал? Знаю помнишь. Я сейчас не мгу я в каккшку. А завтра пр шлю. Жди». Отправил, закрыл глаза, захихикал в потолок. Глупо. Пьяно. Пошло. Он представил себе лицо капитана — это смесь смущения, раздражения и того самого голодного взгляда, который он ловил на себе иногда, когда думал, что Артемий не видит. Он с трудом разлепил свинцовые веки и добавил еще одну строчку, уже совсем теряя стыд: «Нюдс. Отборный». А то вдруг он там не понял. И вырубился. Александр. Он как раз заканчивал вахту, когда телефон завибрировал. Сообщение от Артёма. Он открыл его, предвкушая очередной отчёт о тако или жалобу на угрюмого репетитора. Текст ударил в мозг, как разряд. Он перечитал его три раза, пока слова не сложились в осмысленную картину. «Нюдс. Отборный». Жар ударил в лицо, а потом спустился ниже, туго и неприлично сжав низ живота. Блядь. Год он старательно вырубал эту часть своих фантазий под корень, прятал её под слоями командного тона, иронии и заботы. Даже удалил те видео, случайно и незаконно полученные. А этот мальчишка одним пьяным сообщением всё вывернул наизнанку. Он представил это. Как Артём с комфортом располагается на кровати, берёт себя в руку и начинает водить ей вверх-вниз, слишком медленно и невесомо, дразня зрителя по ту сторону экрана. «Отборный». Слюна пересохла во рту. Он с силой потёр переносицу, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Мальчишка напился, вот и всё. Завтра он прочтет, что написал, ему станет стыдно. Всё это они уже проходили — с теми видео. Он мог бы удалить его сообщения навсегда, для них обоих. Но волна нескромного желания удерживала от этого праведного порыва. «Ну и чёрт с ним», с досадой на себя, подумал Александр. «Пусть присылает. Если он и по-трезвому будет таким же смелым». Прятаться и делать вид, что ничего не получал, он тоже больше не будет. А за базар Артём ему ответит. Он взял телефон и написал серьезно, но с щепоткой сарказма: «Во-первых, протрезвей. Во-вторых, обещаниями сыт не будешь. Слышал я уже эту песню. В-третьих…» Он почувствовал, что краснеет и, стиснув зубы, дописал: «Отборный — это сильно сказано. Штатив купи, а то телефон опять падать будет». Артемий. Он проснулся с чугунной головой и смутным чувством стыда. Провёл рукой по одеялу, наткнулся на телефон… И вспомнил. Блядь. В лёгкой панике открыл чат, увидел свои идиотские сообщения. Уже хотел удалить для всех, но увидел, что под ними есть ответ. Вот же ж блядь! «Обещаниями сыт не будешь». «Штатив купи». По лицу его невольно расползлась улыбка. Это был не отпор. Это было… приглашение к игре. Он отвернулся, зарылся лицом в подушку. Похмелье уступило место лёгкому возбуждению. Ладно. Обещаниями действительно сыт не будешь. Он быстро написал ответ, вторя серьезно-саркастичному тону кэпа: «Протрезвел. Штатив простому работяге не по карману. Постараюсь держать камеру ровно. Жди отчет о проделанной работе». Он выглянул в общий коридор и прислушался, не шумит ли вода в душе. Было тихо. Быстро, пока не передумал и пьяный угар не до конца выветрился, он прошмыгнул в ванную комнату. Александр. Он читал ответ Артёма, и по лицу его расползалась неподконтрольная ухмылка. «Жди отчет о проделанной работе». Тянуло написать «Делай её хорошо», но это было уже слишком. И так схлопотал очередную эрекцию от одних его слов. Впереди был полноценный рабочий день, а значит, телефон должен отправиться в тумбочку до позднего вечера. С Артёма, пожалуй, станется сделать это прямо сейчас. Артемий. Сперва он позволил воде смыть с себя вчерашнюю грязь, пот. Побрился, почистил зубы — словом, сделал всё то, что и всегда, каждое утро. Потом, убедившись, что дверь надёжно заперта, пристроил телефон на полочке рядом с шампунем и гелем для душа. Включил фронтальную камеру, чтобы видеть себя — и понимать, что он в кадре. Смущенно взглянув на своё изображение, отвернулся, встал под струи воды. Руки мягко очертили бока, бёдра, спустились к ягодицам, огладили их. Он взглянул через плечо, проверяя, хорошо ли его видно. Видно было отлично. Он откинулся спиной на стену. Повёл руку вниз, сжал себя. В руке быстро затвердело. Он тихо выдохнул, сделав первое движение. Оно было нарочито медленным, почти ленивым, будто не для камеры, а для самого себя… Глаза на мгновение прикрылись. Не от наслаждения, а от концентрации, от желания сделать всё «как надо». Чтобы это было не просто порно, а… послание. Он представил не абстрактного зрителя, а его — грубые руки, обветренное лицо, смотревшее на него сейчас с экрана где-то посреди Атлантики. И от этой мысли по коже побежали мурашки, а дыхание сбилось. Он ускорил движения, уже не скрывая, чего хочет, глядя в камеру с немым упреком и обещанием. Вода лилась на него, смывая последние капли стыда. Его грудь быстро вздымалась. Он перевёл взгляд на свой кулак, мокрый от воды и смазки, облизнул губы. Мягко обвел пальцем головку, закусил губу. Было хорошо. Хотелось, чтобы и кэпу тоже стало. Свободной рукой он потянулся к телефону и, держа его на уровне паха, сделал крупный план. Обещал же «отборный» нюдс. Так вот он. Руки начали дрожать от накатившего возбуждения. Он выбрался на коврик, упер руку с телефоном в раковину — чтобы не тряслась, — и медленно, как мог, продолжил. Вот так. Это будет самый отборный, самый крупный план. Он невольно застонал, представляя лицо кэпа. Очень хотелось кончить, но он уговорил себя ещё чуть повременить. Теперь пристроил телефон на унитазе, сделал шаг в сторону. В кадр попало его тело без головы и ног ниже колен, но так даже лучше. Он и так уже красный от смущения и похоти. Он неспеша повернулся перед камерой туда-сюда, показывая себя со всех сторон. Член торчал под девяносто градусов, изнывая без прикосновений. Напоследок наклонившись к камере задом и показав, что выбрит он абсолютно везде, Артемий вернулся к прерванному занятию, одной рукой подводя себя к грани, другой лаская затвердевшие соски. За секунду до финиша он закусил свою руку, чтобы не застонать — но вышло всё равно громко, пошло. Убрав из кадра перепачканую руку, он взял другой рукой телефон и прежде, чем нажать стоп, подмигнул в камеру. Последняя шалость, чего уж там. Остановил запись, выключил воду. Пересматривать и редактировать не стал. Просто прикрепил файл к чату и написал всего два слова: «Обещание выполнил». Александр. «Обещание выполнил». Он смотрел на эти два слова и проклинал современные технологии. Блядский интернет отвалился именно в тот момент, когда Артëмка сподобился прислать ему обещанное: сообщение успело проскочить, а вот видео… Зависло где-то между Буэнос, мать его, Айресом и… Он прикрыл глаза и потëр переносицу, припоминая крайний пройденный порт. И Лагосом. Это был их последний африканский порт перед пересечением Атлантики к южноамериканским берегам. Дальше была океанская бездна и никакой связи. Глубоко вздохнув, он откинулся в кресле и долго смотрел в потолок. Всего неделя, подумаешь. Если не повезет с погодой, то дней десять, максимум. А дальше ему уже не нужны будут видео — он увидит его, во плоти. «Наверняка захватывающе, но у меня сдох интернет», — написал он. Сообщение, конечно, не ушло. Саша на это пожал плечами и убрал телефон в тумбочку. Ну что ж. Он ждал год. Артёму ещё повезло. Артемий. Дневник. День 20. Привет, кэп. Я сначала бесился, что ты не отвечаешь… Я тебе такое прислал!.. А потом до меня, дурня, дошло, что у тебя просто нет связи. Проверил твой маршрут, рассчитал курс по дням и понял, что ты сейчас плюс-минус ровно посередине Атлантики и тебе совершенно точно есть, чем заняться. Я слышал, погода в этих краях дерьмо. Надеюсь, обойдется без сильных штормов. Ты уж довези свою тушу до конечной точки, ок? Потому что у меня на неё есть планы. Работа у меня кипит. Буквально. Вчера облил себе руку кипящим маслом. Хорошо, прошло по касательной, только несколько волдырей на двух пальцах. Сергей оказался садистом-гением. На втором занятии заставил меня объяснять дорогу таксисту. Я чуть не умер, но… я это сделал. Его метод «погружения с головой в ледяную воду испанского» работает. Медленно, мучительно, но работает. Сегодня меня чуть не сбила машина, а я вместо «мудила!» крикнул «¡gilipollas!». Прогресс на лицо. Сергей говорит, скоро я смогу ругаться как настоящий аргентинец. Мечтаю об этом. Недавно мне названивал Пабло. Был пьян, просил вернуться. Хотел витевато послать его на родном языке, но так разнервничался, что ничего не вспомнил. Просто послал на хуй по-нашему. Вчера я сам позвонил Татьяне Васильевне и на испанском объяснил, что задерживаюсь на работе… Не уверен, что всё сказал правильно, но она меня поняла. Тётка она хорошая, волнуется за меня. Когда меня долго нет, начинает звонить и спрашивать, когда я вернусь. Неловко даже как-то… Последний раз обо мне волновались классе в пятом школы… Пока мать была ещё жива. Ну, в общем, всё нормально у меня. Надеюсь, и у тебя тоже. Сразу напиши, как появится связь. Что-то я в натуре как Татьяна Васильевна. Александр. Журнал капитана. День 22. Сегодня мы ровнëхонько посередине океана. Во все стороны вокруг нас такое невообразимое количество воды, сколько никто из нас в жизни ещё не видел. Это одновременно захватывающе и страшно. Прямо сейчас — поздний вечер. Я вышел на палубу, покурить, задрал голову вверх и… Артём, тут такая красота, ты себе не представляешь! Наверное, столько звёзд не увидишь больше нигде в мире. Только, знаешь, что? Звезды чужие. Большая Медведица лежит низко и вверх ногами — я даже не узнал её поначалу. Малую отсюда не видно вообще. Нашел ещё Кассиопею и Дракона, но они тоже непривычные, вверх тормашками. Впрочем, чего удивляться. Мы и сами сейчас висим вниз головой на голубом шарике Земли… *** «Не отправлено». Он вздохнул. Мелькнула шальная мысль использовать корабельный спутниковый интернет в своих корыстных целях, но за эту идею тут же стало совестно. Не хватало ещё, чтобы кто-то, кто по-любому «присматривает» за их кораблём, внезапно спалил их переписку. Вот это мировые новости будут!.. Не успев как следует отругать себя за несдержанность, он услышал резкий полный паники Витин голос: — Человек на палубе! Тело среагировало быстрее, чем голова. Он уже бежал на крик, на морском жаргоне обозначавший человека в опасности: это было в камбузе. В дверях, в пятне жёлтого света из помещения, сидел, прислонившись к косяку, дядя Миша. — Свет сюда, живо! — гаркнул капитан, падая рядом на колени, только сейчас головой включаясь в ситуацию. В ярком свете прожектора, быстро направленного на них, он увидел серое, землистое лицо Михаила Сергеевича, закатившиеся глаза и выступивший на лице пот. Дышал он мелко, тяжело. — Миша! Мишаня! Ты меня слышишь? Лёгкие хлопки по щекам не возымели результата. Глаза дяди Миши медленно закатились, он молчал. Это был сердечный приступ. — Гена, беги в лазарет, принеси аптечку и дефибриллятор! Немедленно! Витя, на мостик, объяви тревогу, свяжись с берегом, запроси медицинскую консультацию по спутнику! Все остальные — расступиться, дайте воздуху! Он расстегнул Мише воротник, ремень, чтобы ничего не давило. Кто-то из матросов уже бежал к ним с носилками. Следом показался Гена с аптечкой. Капитан прошелся руками по карманам дяди Миши, но никаких лекарств при нём не оказалось. — Заносите его в камбуз. Гена, найди мне нитроглицерин — это такой спрей в баллончике. Аспирин тоже давай. Пока его голова холодно, как учили на курсах, отдавала приказы, руководила оказанием первой помощи, сердце в груди колотилось о рёбра, готовое выпрыгнуть наружу. Всегда, когда учишься чему-то подобному, в глубине души надеешься, что оно никогда не пригодится. Особенно — не понадобится спасать кого-то близкого, родного. Ведь если вдруг не получится, винить будет некого, только себя. Он впрыснул дяде Мише нитроглицерин под язык, следом положил в рот таблетку аспирина и заставил её разжевать. Вот так. Аспирин разжижит кровь, нитроглицерин уберет спазм коронарных артерий и обезболит. Они устроили дядю Мишу в полусидячем положении на диванчике. Глаза его были закрыты, грудь всё ещё тяжело вздымалась. — Команда, по местам! Повышенная готовность, ждем смены курса. Всем проверить свои посты, выявить и устранить малейшие неполадки. Гена, сиди с ним, следи, чтобы было дыхание. Пульс можешь не щупать — у тебя руки так трясутся, что ты всё равно ничего не поймешь. Главное, сиди и смотри, слушай. Не давай вставать, есть, курить. Можно дать воды, если попросит. Не дай бог начнет синеть — сразу начинай реанимацию, — Саша указал на дефибриллятор. — Я не умею, — ужаснулся Гена. — Учись. Там понятная инструкция, специально для чайников. Надо правильно расположить электроды, как на картинке, и нажать одну кнопку. Даже Зинаида справится. Я в рубку, мне нужна консультация врача и подтверждение с суши, что нас ждут. — Назад, в Африку?.. — Нет. Остров Святой Елены рядом. Гена снял шапку. — Нехорошо это… Наполеон там помер. — Гена, ты у нас только погоду предсказываешь или теперь ещё что-то? — с угрозой в голосе поинтересовался капитан. — Молчу-молчу. Шапка вернулась на голову. — Так что с погодой? — мягче спросил капитан. — Тишь да гладь, — заверил боцман. — Домчим, как по хайвею. — Хорошо бы. У нас от силы три часа. И они оба тревожно посмотрели на дядю Мишу. *** В рубке, едва он зашел, связист Леша тут же вручил ему спутниковый телефон. — Святая Елена на связи. Это их дежурный медик. Рядом стоял, вытаращив глаза, Витя, и остервенело грыз ногти. — Hello?.. Yeah, this is the captain of «Nadezhda» cargo ship. We have an emergency with a crew member. We need a medical help, immediately. Александр был уверен, что его английский оставляет желать лучшего, но сейчас было не до проверки знаний. Главное, что с того конца его поняли, приняли информацию и подтвердили, что готовы принять пострадавшего в кратчайшие сроки. — Can you help me, ma'am… Em, what do I must to do with, em. Черт, как это по-английски?! Heart… heart attack? Do you understand me? Он выслушал комментарий про дефибриллятор в случае остановки сердца и про покой для больного. С одной стороны хорошо, что он и сам всё это знал, с другой — плохо, ведь они больше ничего не могли сделать. Оставалось только гнать на полном ходу и… пожалуй, молиться. — Thank you, ma'am. Call ended. Он положил трубку и обвел мрачным взглядом подчиненных. — Леш, передай машинному, чтобы выжали все узлы из нашего корыта. Сергею — проложить прямой курс на Святую Елену. Нас ждут. — Уже повернули и идем на полном ходу, — сообщил связист. — Хорошо. В контору доложил, что у нас тут? — Ещё нет. Сейчас буду звонить. — Окей. Вить… Ты как? Тот бросил на него быстрый взгляд, вынул недогрызенный палец изо рта и уставился себе под ноги. — Это он при тебе?.. — догадался капитан. Витя кивнул. — Пойдем, угощу тебя кофе. Когда они вернулись в камбуз, Гена шумно облегченно выдохнул. — Все также, — отчитался он. — Кофе тебе сделать? — Не откажусь. Спустя пару минут они втроем сидели за столиком рядом с дядей Мишей с кружками кофе в руках и молчали. Грудь бедолаги вздымалась уже спокойнее, цвет лица стал более естественным — вероятно, подействовали лекарства. У Вити дрожали руки. Александр посмотрел на него и протянул руку через стол, сжимая его ладонь. — Ну всё. Успокойся. Главное, что ты сразу позвал на помощь. — Успокоишься тут, — буркнул вместо него Гена. — Меня тоже трясет. Капитан горько усмехнулся — и взял его за руку тоже. Гена фыркнул на это, отвернулся в сторону, освободил руку. — Пойду, покурю. Скрипнул стул, оставляя их с Витей, можно сказать, наедине. Парень смотрел на руку капитана на своей ладони и потихоньку краснел. Александр заметил это и медленно отпустил его. — А я ещё один стих написал, — сказал Витя невпопад. — Про море. Капитан отхлебнул кофе и осторожно заметил: — В прошлый раз тоже было про море… Но оказалось, что ещё и про меня. — А вы и море — это одно целое, — серьёзно сказал Витя. — Вы неразделимы. Александр вспомнил кусок этого стиха: «Безбрежное море в стальных глазах. Только вперёд и ни шагу назад. Где ветер солёный рвет паруса — Звездой путеводной ведёт нас туда.» Он был не ценитель поэзии, поэтому боялся критиковать Витины рифмы и образность мышления. Но что стих, пусть и обезличенный, был совершенно точно не про море — любому стало бы понятно. — Ладно… — вздохнул он. — Пиши ещё. Хотя, должен сказать, что это довольно неловкая ситуация. Стихи мне раньше не писали. Витя снова покраснел, поняв, что его всё-таки раскусили. — Про латы было очень… неожиданно, — нехотя сказал Александр, не представляя, какую реакцию это возымеет, и продекламировал: «Не носит он лат и не правит страной, Его королевство — «Надежды» борт, Где каждый матрос, навигатор, связной Покорно ведёт нас из порта в порт» — Вы запомнили, — восхищëнным шёпотом сказал Витя. Глаза его загорелись. — Запомнил, да. Потому что это было… странно. Слушай, я ведь не король, да и ты не рыцарь. Меня это правда смущает. Можно мне чуть больше конкретики?.. Витя промолчал, вцепившись в кружку кофе. А потом вдруг выдал: — Вы его любите? Саша вздрогнул. — Что? — Ну… — он стушевался. — Вы поняли, не юлите. Я вот рисовать не умею, я стихи пишу. Капитан поражённо замолчал. Во-первых, он не ожидал, что его чувства к Артёму кому-то видны со стороны… Да и что, собственно, чувства эти действительно есть. Про это он даже сам с собой старался не говорить. Это же Артём: сегодня здесь, завтра там. Влюбишься — а его след простыл… И что? А во-вторых… Витя ставит себя в одну линию с ним? Этот самый Витя, не предпринявший за год ни одной попытки к сближению? Ни разу не посмотревший на него так, как смотрят, желая близости? Ему в самом деле казалось, что Витя не понимает до конца, какие именно у них с Артёмом отношения. И совершенно точно был уверен, что такого Витина психика не вывезет. Что ж, раз он уже раскусил их, придётся толсто намекнуть о характере этих отношений. Как раз вернулся с перекура Гена, и кэп кивнул ему, чтобы снова присмотрел за дядей Мишей. — Мы выйдем на минуту. Витя покорно поплелся следом, выглядя виноватым, но явно не понимая, в чем его косяк. Они отошли подальше, к борту. Александр вдохнул свежий воздух, посмотрел на небо. Красота… Если бы не экстренные обстоятельства, так и стоял бы тут. Рядом тяжко вздохнули. Капитан огляделся по сторонам, потом посмотрел на Витю и тоже вздохнул. — Слушай… У нас с ним всё сложно. И «любовь» это не совсем верное слово. У нас с ним… — Саша запнулся, подыскивая подходящую метафору. — Горизонтальные отношения. Воцарилась тишина, нарушаемая шумом океана и их дыханием. В темноте кэпу не было видно цвета лица собеседника, но по тому, как он отвернул голову, понял, что метафора была доходчивой. — А. — Только и сказал Витя. — Так что ты не сравнивай себя с ним, пожалуйста, — быстро прибавил кэп, боясь, что взорвал своим признанием невинный Витин мозг. — И пиши стихи. Это очень необычно, но довольно мило. Поскольку в ответ была тишина, он неуверенно спросил: — Я не стал хуже в твоих глазах? — Нет. Я просто… не знал, что так можно. Александр влепил себе мысленную пощечину. Развратил ребенка, мерзавец. — Извини. — Все в порядке. Вы же взрослый, значит, вам можно, наверное. Он прикусил себе язык, чтобы не ляпнуть, что и Витя по паспорту тоже взрослый. Ему тоже можно. Заводить ещё одни странные отношения он был решительно не готов. — Скоро прибудем на остров Святой Елены, — стараясь замять неловкость, сказал Александр. — Говорят, там очень красиво. Напишешь мне стихи про это? — А мне можно любить вас… вертикально? — серьезно спросил Витя. Александр покраснел до кончиков волос и сипло подтвердил: — Можно. Только не говори никому. Артемий. Дневник. День 22. Привет, кэп. Тоскливо писать в тишину, оказывается. Ну, надеюсь, когда интернет появится, ты замучаешься читать мои глупые письма. Сегодня ночью проснулся ни с того ни с сего и больше не мог заснуть. Было какое-то нехорошее предчувствие: будто беда случилась. Вообще я не суеверный, да и интуиция у меня на троечку, но что-то переживаю я за тебя. Пошел среди ночи в круглосуточный магазин, купил сигарет. Последнюю, между прочим, мы с тобой курили, помнишь?.. Вернулся, полез в интернет, искать новости о морских происшествиях… Глупо. Конечно, ничего не нашёл. Даже если у вас там прямо сейчас что-то случилось, в новостях это не сразу появится. Слонялся по квартире, то в холодильник сотый раз загляну, то на балкон курить выйду. Разбудил своим бдением Татьяну Васильевну. Пришлось объяснить, какого черта я шарахаюсь туда-сюда посреди ночи. И она мне вдруг говорит: «Артемий, есть в интернете сайт, где трекеры большинства судов показаны. Там и маршрут посмотреть можно, и последнюю точку пеленга». Я на неё конечно уставился, как на ту вазу. Ничего себе, говорю, у вас познания. Откуда? «Сайту уже больше пятнадцати лет. Ещё при Юре появился. Он смеялся, говорил, что я теперь как шпион: никуда от меня не скрыться… Так и поняла, что беда с Юрой», — добавила она печально. «Слишком долго судно в Марселе стояло». И позвала к себе в комнату. «Зайди ко мне. Я компьютер сейчас включу, у меня сайт в закладках. Я часто туда захожу… Смотрю на разные суда, на напарников Юры. Ностальгия». Ну и вот представь картину: три часа ночи, маленькая спальня, настольная лампа и у старого компа сидят двое, которым уже совершенно не до сна. Ваш покорный слуга и пожилая дама. Посередине клавиатура и две чашки чая с бергамотом. Посиделки, блин. Открылся сайт. Всё водное пространство Земли испещрено треугольными маркерами: это корабли. Их было так много, что я даже рот открыл. Как тут найти один маленький кораблик? «Курс-то знаешь? Где они примерно сейчас?» Я, подумав, ткнул пальцем в южноамериканский бассейн Атлантики, аккурат посередине. «Вот тут должны быть». «Имя?» «Надежда». Татьяна Васильевна проворно вбила название корабля латиницей в поиск и через несколько секунд сайт выдал ей с десяток вариантов. «Так, давай, ищи свою «Надежду». Вишь, сколько их… Моряки народ суеверный: как корабль назовешь…» Через несколько кликов мышью я действительно нашёл нашу «Надежду». Только это был не треугольник, а точка, и отображалась она рядом с островом Святой Елены. «Не понимаю… Что это?» «Точка — значит, стоят на месте». «Стоят?..» Я живо воскресил в памяти маршрут, и понял, что остановки на этом отдалённом острове посреди океана не предполагалось. Значит, действительно что-то случилось. Не зря меня выдернуло из сна, будто ледяной водой окатило. Но то, что корабль стоит — и в принципе отображается на карте — немного успокоило. «Не переживай. Мало ли что могло произойти. Может, какая поломка, а может, медицинская помощь понадобилась. Главное, что они добрались до берега. Сейчас там порешают, и дальше пойдут». Всё она правильно говорила, спорить глупо. А тревога почему-то не унималась. Я поблагодарил её за помощь и вернулся к себе. До утра гуглил этот остров, и с какой целью суда могут внепланово причалить к нему. Выходило, что права Татьяна: либо поломка, либо медпомощь. А ещё там когда-то помер в изгнании Наполеон, и это была единственная причина, по которой остров вообще по сей день помнили. Кэп… Я очень надеюсь, что у вас мелкий ремонт. Скажи, что так. Александр. Журнал капитана. День 23. Артём, привет. У нас беда с дядей Мишей. Прихватило сердце. Экстренно зашли в порт Святой Елены для оказания помощи. К счастью, успели вовремя — от приступа до помещения в реанимацию прошло два с половиной часа. Команда все большие молодцы, сработали как отлаженный механизм. «Надежда» никогда ещё не шла с такой скоростью. Дядя Миша в больнице, ожидает перевозки на континент, а дальше — к нам, домой. Для него служба на этом окончена. Сегодня говорим друг другу последнее прощай и прости. Всем грустно, хотя мы бесконечно рады, что всё обошлось. Слушай… Вчера у меня был откровенный разговор с Витей. Оказалось, что он в курсе про нас с тобой. Ну, то есть, как — в курсе? Витя, наивная душа, не знал о том, что мужчина с мужчиной могут заниматься сексом. Он думал, что «рисовать рисунки» и «писать стихи» это одно и тоже, если ты понимаешь меня. Но я, идиот несчастный, случайно пояснил ему природу наших отношений, так что по моей вине это больше не такой уж секрет. С одной стороны, это пугает. С другой — мне внезапно особо и дела нет. Представляешь? Мне! Витя испросил разрешения любить меня как прежде, платонически. Я разрешил. Как думаешь, я совсем спятил? *** «Пояснил ему природу наших с тобой отношений», — перечитал он отправленное и вздохнул. Кто бы ещё ему самому растолковал эту природу. Удобно было прикрываться Артëмовой формулировкой про дружбу через секс, но кого он обманывает? Секс, если уж очень приспичило, он мог бы найти в любом порту. Даже в России. Но рвался-то он через весь глобус к одному конкретному человеку. И не в сексе было дело. Говорить ему про это он, конечно, не собирался. Глупость это — строить серьёзные отношения с мужиком в два раза старше, да ещё с таким, которого по полгода дома не будет. Сидит там уже одна грустная Татьяна у окна в цветущий аргентинский сад. Что, Артёму с ней за компанию сидеть? Чушь. Он молодой, вся жизнь впереди. Сейчас испанский выучит, диплом дизайнера или художника получит — и какую карьеру сможет сделать, а?! Ни к чему ему балласт в виде угрюмого, бородатого капитана, которого лет через десять вот так же отскребут от палубы после приступа — и либо спишут, либо сразу в море, как повезëт… Нарочно накручивая себя таким образом, чтобы глупое сердце не рвалось из груди в предвкушении встречи, он прошёл по больничному коридору. У дверей палаты стоял Гена, необычно чистый, выбритый и с лицом взволнованным, как у жениха перед ЗАГСом. Снятая с головы шапочка крутилась в руках, как баранка машины. — Ну? — потребовал капитан, останавливаясь рядом. — Что там? — Процедуры какие-то, — нервно ответил Гена. — Не пускают пока. Да, они ж на инглише шпрехают, а я немецкий учил. Не понятно ничего. — Ясно. Подождем. Александр сел на стул, но долго прохлаждаться не пришлось. Скоро из палаты вышла медсестра, везя перед собой тележку со всякой медицинской лабудой. — Эй, барышня, — машинально окликнул её кэп и сплюнул. — Тьфу ты… То есть, may we come in? — Yes, you may, but not for more than thirty minutes, please. — Thanks. Гена. После тебя. Дядя Миша лежал на койке в проводах и капельницах, но вид имел уже куда более живой, чем вчера. — А, капитан, — он вяло махнул правой рукой, попытавшись отдать честь, кисло улыбнулся. — Генка, здорóво. Отплавался я, похоже. — Это уж точно, — подтвердил капитан. — Я утром говорил с твоим врачом. Завтра будет вертолёт, отправят тебя на материк. А оттуда, как станет лучше, самолётом в Питер или Москву. На реабилитацию. Так что поплавал — теперь ещё и полетаешь… Спустя несколько минут подтянулись другие ребята: Витя, Семëныч, Сергей. Все желали дяде Мише скорейшего выздоровления и беречь себя. Незаметно стали шутить, травить байки, анекдоты. Из палаты на весь коридор — если не на всю больницу — слышатся дикий гогот нескольких лужëных глоток. Раз пять к ним заходила недовольная медсестра, каждый раз получая от кэпа в ответ «сорри, файв минетс, плиз!» На шестой заход девушка не выдержала и пригрозила привести охрану. — Ну всё мужики, на выход, — велел он. — А то нас силой выведут. — Ага, щас! — выпятил грудь Гена. — Русских, силой? Мы только добровольно уйти можем! — Гена. Уйди, пожалуйста, добровольно, — многозначительно взглянул на него капитан. — А то я и приказать могу. — Ладно… Пошли, парни. Мишань, позвони, как долетишь там. Не пропадай! Когда капитан, замыкая вереницу посетителей, уже собирался прикрыть за собой дверь, то услышал тихое: — Саш… Поди на два слова. Александр махнул остальным, типа, догоню, и вернулся. — Чего, дядь Миш? — Сядь. Пожилой матрос похлопал рядом с собой по койке. Коротко взглянул на него, опустил взгляд, пожевал губами. Перебрал пальцами трубку от капельницы. Александр с нарастающим чувством тревоги подал голос: — Дядь Миш?.. — Ты меня извини, если что, — быстро сказал дядя Миша, сильно смущаясь. — Но я спросить должен. То, что я вчера слышал, пока вы с Витей рядом со мной в камбузе сидели — правда? Александр сглотнул и, замешкавшись на пару секунд, покаянно кивнул. Витя знает, теперь этот… А, ебись оно всё провались!.. Дядя Миша тоже кивнул — самому себе, будто отмечая галочкой свою догадку. Отвёл взгляд в окно и сказал, не глядя на него. — Это не моё дело, конечно. И, честно скажу, я такого не понимаю. Я баб люблю. А как это — когда мужик с мужиком… Ну, ты прости. Мы так-то с Генкой про тебя давно знаем. Да и кто не знает-то? Но мы думали, что прошло это у тебя… — Дядь Миш, — резче, чем хотел, оборвал его лепет Саша, у которого эта тема набила такую большую оскомину, что она уже внутри не помещалась. — Давай короче. Я взрослый дядька, мне нотации не нужны. — Да. Чёрт. Как бы тебе сказать-то… Дурак ты, короче. — Чего? — ошалел Саша. Дядя Миша посмотрел на него прямо и добавил: — Тугодум. Тебе год понадобился, чтобы допетрить? Я ещё когда ваши обнимашки прощальные увидел, всё понял. — А? — в конец охренел Александр. — Бэ. Рот закрой, муха залетит. Ты думаешь, мы не поняли, за каким хреном тебе этот новый маршрут сдался? Из нас-то хоть дураков не делай. — Хмуро посмотрел на него дядя Миша и хрипло прибавил: — Если у вас, мать вашу, чувство, а не только ебля, то какого чёрта ты целый год, как говно в проруби, по морям болтаешься? — А что мне ещё делать, — Саша обрел наконец дар речи. «Я ведь капитан сухогруза», хотел закончить он, но не успел. — Сказать ему об этом! — в сердцах рявкнул дядя Миша и схватился за левую половину груди. — Ой. Развели, понимаешь, Санта-Барбару. Они уставились друг на друга. Дядя Миша осуждающе сверкал глазами поверх свекольного цвета румянца, а Саша, не моргая, смотрел на него как на восьмое чудо света. — Ты это серьёзно? — выдавил он наконец. — Да. — Буркнул дядя Миша. — А почему нет? Что, у голубых чувства как-то иначе проявляются, не как у нормальных людей? — Как у всех, только… — Вот и не еби парню мозг. — Легко тебе тут рассуждать! — Александр покраснел, но не от смущения, а от досады. — Думаешь, нужно ему это всё? Он показал на свою физиономию. — Так ты скажи — и узнаешь, — всплеснул руками дядя Миша. — Детский сад, честное слово! Ты жене когда говорил, тоже за рожу переживал? — Да не в роже дело, — набычился он. — Ладно, я понял. Признаться. Тебе отчёт потом в устном или в письменном виде? — Иди ты со своим отчетом на х… А, нет. В жо… Блядь! Куда ж посылать, чтоб тебе не понравилось?! — В пизду, — подсказал Саша. — Вот и пиздуй отсюда. — И тебе не кашлять. — Вот и поговорили. — Ага. Александр встал, намереваясь гордо уйти, но в последний момент наклонился и крепко обнял дядю Мишу. — Спасибо. Тот засопел, держа руки скрещенными на груди. Потом не выдержал, хлопнул пару раз по напряженной спине капитана. — Тебе спасибо, что откачал меня. Ладно… Вали уже. И это… Артёму привет. Артемий. Чат продолжает молчать. Регулярно — несколько раз в день, если уж честно, — Артемий заходит на сайт MarineTraffic и следит за кораблём. Через два дня точка превращается в треугольник и начинает движение в сторону Южной Америки. От облегчения он забывает про котлеты на плите, и шеф орет на него: «Tonto ruso!» — Déjame en paz, — огрызается Артемий и застывает в недоумении. Он послал шефа на испанском? Он послал шефа на испанском! — Perdón, es… Es mi culpa, — с максимально виноватым лицом прибавляет он, очищая жаровню он сгоревшего мяса. В голове он уже высчитывает дни до прибытия «Надежды» в порт Буэнос-Айреса. Получается пять или шесть. И это самый тяжёлый, и самый долгожданный отсчёт в его жизни. Уже поздно вечером, после работы и встречи с Сергеем, на которой они практиковались объяснять неместным дорогу, ноги заносят его в портовую зону. Он садится на лавочке, открывает купленную бутылку пива и долго, со вкусом цедит её, глядя на прибывающие и уходящие в море корабли. При мысли о встрече с кэпом внутри разворачивается что-то большое, светлое. Бродит по телу хороводом мурашек, покалывает кончики пальцев и сворачивается клубком в груди. Медленно, расплывчато, как из тумана, приходит мысль, что это ожидание ни с чем не сравнимо. Не ждал он так воссоединения с Пабло после месяцев разлуки. Не было такого томления от ожидания выездной визы. Даже предвкушение близости с кэпом как-то иначе ворочается внутри. Колко, жгуче, ярко — да. Но не всеобъемлюще. Другое оно… Большее. Понимание накрыло его медленной, тяжёлой волной, и мир на мгновение перестал существовать. Так вот что скрывалось за всей болью капитана, за всеми его историями о Максиме! Вот почему он так взорвался, когда Артемий своим легкомысленным сравнением попытался принизить это чувство до уровня простого физического влечения. Так вот о чём, значит, все эти истории. Все эти романы и стихи. Артемий делает резкий, сдавленный вдох — он будто и не дышал все эти секунды, пытаясь осознать невероятную тяжесть и простоту этого нового знания. Любовь. Вот как оно называется. *** Домой возвращается за полночь, долго лежит в постели, таращится в потолок. Снова ему названивает Пабло. Артемий морщится, не берёт трубку. Тогда бывший скидывает ему слезливое голосовое в телеграмм. Он снова пьян и жалок. Плачет, просит простить, вернуться… Дать ему шанс. Артемий удаляет эту чушь, не дослушав. Потом, подумав, пишет: «У меня новые отношения. Вернее, старые. Я тебе изменял, пока был в России. Не пиши мне больше». Жестоко, зато наверняка. Самолюбие Пабло не позволит ему после такого унижаться и просить. «Hijo de la puta!» — прилетает ещё одно голосовое в ответ. «Сам ты сукин сын», — лениво думает Артемий и блокирует номер Пабло. Эта короткая стычка живо напоминает, чей голос он действительно хотел бы услышать. Он лезет в чат, но там всё без изменений. Тогда он зажимает значок микрофона и говорит: — Дневник. День 24. Эй, кэп… Привет. Сегодня я делал небывалые успехи в испанском. Сначала сказал шефу, чтоб отвалил от меня, а потом подсказал дорогу трём приезжим из Мендосы. Татьяна Васильевна просит завтра сходить с ней на рынок за мясом и овощами. Надо помочь с сумками. Сказала, что будет варить борщ. У меня аж слюни потекли, как я представил! Так заебало жрать тако и бурито, ты не представляешь. Звонила Мария, сказала, что через неделю нужно подавать портфолио на вступительный экзамен, а я так замудохался с работой, что вообще ничего нарисовать не могу. Видимо, придётся нести те жалкие каракули, что я тут по памяти пытался восстановить… А, кстати, мой блокнот ведь у тебя! Может, успеем его на конкурс отправить? Он запускает руку в волосы. Ах, вот бы и правда успел!.. Он делает долгую паузу, не отключая запись. С улицы слышны редкие машины и шум ветра в кронах деревьев. Он выдыхает, зарывается носом в подушку. — Я так давно не слышал тебя, — говорит он шепотом то единственно важное, ради чего начал свой монолог, зажмурившись и приложив телефон к самым губам. — Сегодня я открыл для себя Америку. Оказывается, я ужасно скучаю по твоему голосу. По тому, как ты смеешься одними глазами, а вокруг них собирается паутинка морщин. Даже по запаху твоих сигарет… Два дня я смотрел на недвижимую точку с именем «Надежда» посреди океана и сходил с ума. Так плохо мне не было никогда в жизни. Ты просто приезжай, ладно?.. Он отпускает микрофон, ждет завершения загрузки и смотрит, как голосовое уходит в чат. Телефон летит в дальний угол комнаты. Артемий намерен не подходить к нему сутки, не меньше. И лучше бы этому телефону в следующий раз выдать ему с десяток новых сообщений, не меньше. От кэпа. *** Рынок в Сан-Тельмо по воскресеньям был не просто местом торговли, а настоящим театром. Едва Артемий и Татьяна Васильевна свернули с мощёной улочки под арку, их накрыла волна гула сотен голосов, навязчивого танго из чьих-то колонок и умопомрачительных запахов. Пахло асадо с дымком, свежесрезанной зеленью, сладкими чуррос и спелыми фруктами, от которых кружилась голова. Воздух дрожал от жары и энергии. — Вот это раздолье! — восхищённо сказала Татьяна Васильевна, цепко беря Артемия под локоть, чтобы их не разлучила толпа. Они медленно двигались меж рядов. Продавцы — смуглые, громогласные аргентинцы, — зазывали покупателей, выкрикивая цены и расхваливая товар. «¡Mirá qué tomates!» — кричал один, подбрасывая в ладони алые, глянцевые помидоры. «¡A probar, a probar el queso!» — настаивал другой, просовывая через толпу тарелку с крошечными кусочками сыра. Повсюду мелькали руки, размахивающие ножами у мясных прилавков, сновали туристы с камерами, местные хозяйки с тележками и уличные музыканты, выводившие за душу берущие пассажи на бандонеоне. Артемий чувствовал себя немного оглушённым, но счастливым. Он вдыхал этот кипучий хаос, этот чистый, ничем не разбавленный дух Буэнос-Айреса. Татьяна Васильевна тем временем уже вела переговоры у мясного лотка, с важным видом ощупывая предложенную ей говядину на кости для бульона. Артемий отошёл чуть в сторону, уступив место более опытному «борщевару», с улыбкой наблюдая за этим действом. И в этот момент он увидел их. Из-за угла рядов со специями появился его преподаватель, Сергей. Но это был не тот хмурый, вечно раздражённый мужчина, который заставлял его краснеть и потеть на уроках. Лицо Сергея было смягчено улыбкой, редкой и по-настоящему счастливой. Он шёл, держа за руку другого мужчину, лет тридцати на вид, с типично славянской внешностью. Тот что-то оживлённо говорил на ломаном, но бойком испанском продавцу сыров, а Сергей смотрел на него с таким обожанием, таким безграничным вниманием, что Артемию стало почти неловко быть свидетелем этой сцены. И тут всё сложилось в единую картину. Год переезда — 2010-й. Аргентина — первая страна в Латинской Америке, легализовавшая в том году однополые браки. И этот молодой мужчина, на которого Сергей смотрит как на центр вселенной. Они были не учитель и ученик, не случайные знакомые. Они были парой. Сергей поднял взгляд и заметил Артемия. Улыбка на его лице на мгновение сменилась привычной настороженной маской, но тут же вернулась, став лишь чуть более сдержанной. Он кивнул и подошёл со своим партнёром ближе. — Artemio. ¿Cómo estás? — Bien, gracias. ¿Y usted, Sergio? — выдавил Артемий, чувствуя, как краснеет. — Excelente. Это Алексей, — Сергей легко представил спутника, не отпуская его руку. — Алексей, это Артемий, я тебе говорил про него. Тот кивнул Артемию доброжелательным, немного смущённым кивком. — Приятно познакомиться, — сказал он чистым русским языком. — Замучил он тебя испанским, да? Ничего, через месяц будешь болтать как настоящий argentino. — Надеюсь, — усмехнулся Артемий. Татьяна Васильевна, закончив торг, неслышно подошла к ним. Она одним взглядом оценила ситуацию — сцепленные руки, счастливые лица, родную речь — и её собственное лицо озарилось тёплой, понимающей улыбкой. — Земляки! — произнесла она радушно. — Очень приятно, молодые люди. Они обменялись ещё парой фраз о том, какой на рынке выбор и где лучше брать мясо, и парочка двинулась дальше, растворившись в толпе. Артемий проводил их взглядом, всё ещё переваривая открытие. Два суровых русских мужика, идущие за руку под звуки аргентинского танго… Его мозг отказывался совмещать эти картинки. Татьяна Васильевна взяла его под локоть снова, и они пошли к овощным рядам. — Видал? Счастливые, — заметила она совсем просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Вдвоём на чужбине легче. Гораздо легче. Она помолчала, выбирая пучок укропа, и вдруг добавила: — У моего Юры на судне тоже была такая парочка. Давно, это он ещё первым помощником служил. Все над ними посмеивались, а капитан — он у них человек старой закалки был — ворчал, мол, на судне дисциплина нужна, а не это. А Юра их всегда защищал. Говорил: «Вам бы их преданность да верность — да в ваши семьи». Потом они сошли вместе где-то в Сан-Франциско, ещё в девяностые. Слышала, свой маленький автосервис открыли. Живут себе, детей воспитывают. Усыновили, значит. Она взглянула на Артемия своими ясными, всё понимающими глазами. — Мир — он большой и разный. И любовь тоже разная бывает. Главное, чтоб честная. И чтобы друг за друга — горой. Она потянулась за морковью, оставив Артемия наедине с гулом южного рынка и новыми, неожиданно щемящими мыслями. Он посмотрел туда, где скрылись Сергей с Алексеем, и впервые за долгое время вспомнил, зачем так рвался сюда. Что Буэнос-Айрес — это не только Пабло, унижения и борьба за выживание. Это ещё и место, где люди, наконец, могут позволить себе быть собой. И быть счастливыми. Так, как они хотят. — Ну что, — вернула его к реальности Татьяна Васильевна, протягивая ему увесистый пакет с овощами. — Хватит прохлаждаться, помощник мой ненадёжный. Неси. Пора уже за борщ приниматься. Александр. Связь появляется постепенно, дразня и заигрывая. Одной палки интернета хватает только на текстовые сообщения. Наконец, после нескольких дней молчания, уходит его собственное «Наверняка захватывающе, но у меня сдох интернет». Александр усмехается. Возможно, ещё десятка два миль на юго-запад, и он получит то, что вот уже почти неделю безуспешно пытается загрузить его телефон. Постепенно сообщения уходят и приходят, и он погружается в чтение. Сначала он улыбается успехам Артёма, испытывая почти отеческую гордость за парня. Молодец он всё-таки. Упëртый. Главное уметь его направить в нужное русло… Потом с замиранием сердца читает про интуитивное чутье Артёма, когда ровно в ту ночь, когда дяде Мише стало плохо, он маялся дурным предчувствием и через интернет искал на интерактивной карте их корабль. Надо же, кто бы мог подумать, что он так тесно связан с кораблём и командой… Тут же мелькает дурная мысль, что эта связь — она через него, через капитана, — но тут же отвергается, как слишком утопичная. Слишком интимная для парня, который просто дружит с ним через постель. Спустя ещё какое-то время сигнал становится достаточным, чтобы Артëмово видео выдало один процент загрузки. Он порывисто вздыхает. Ладони почему-то потеют и он убирает телефон в карман. Старается сосредоточиться на работе, подписывает какие-то бумаги, говорит с подчинёнными, но регулярно возвращается мыслями к этой провокации. Злится на себя, но ничего не может поделать с томительным предвкушением. Чёрт бы побрал этот организм с его потребностями. Неожиданно телефон вибрирует. Он украдкой смотрит на экран и видит что-то новенькое. Это не текст и не видео. Похоже на аудиозапись. Александр думает пару секунд и нажимает «плей». «Дневник. День 24. Эй, кэп… Привет», доносится из динамика, и он поспешно нажимает на паузу. Сердце колотится в груди. Он так давно не слышал его голос… Александр украдкой озирается. По счастью на мостике никого, но слушать дальше он предпочитает в своей каюте. Его поспешный побег провожает внимательным взглядом кот Адмирал и, махнув пышным хвостом, идёт следом. *** Сквозь лёгкий шелест помех раздался тихий, сдавленный голос. Без привычного возмущения или иронии. Голос, который будто бы не хотел быть услышанным, но не мог молчать. Первое же предложение после обычного приветствия оголяет нервы и скручивает их в морской узел: «Я так давно не слышал тебя». Это именно то, о чем он сам подумал буквально пару минут назад, и это уже не чудеса интуиции, и даже не совпадение. Это уже, мать его, знак. «Сегодня я открыл для себя Америку. Оказывается, я ужасно скучаю по твоему голосу. По тому, как ты смеëшься одними глазами, а вокруг них собирается паутинка морщин. Даже по запаху твоих сигарет… Два дня я смотрел на недвижимую точку с именем «Надежда» посреди океана и сходил с ума. Так плохо мне не было никогда в жизни. Ты просто приезжай, ладно?..» Голос оборвался, послышался короткий, неровный вдох, и сообщение закончилось. Александр застыл у иллюминатора своей каюты, смотря на проносящиеся мимо тёмные воды Атлантики. Он перемотал и прослушал сообщение ещё раз. И ещё. Каждое слово падало в тишину его души тяжёлым, увесистым камнем, круша вдребезги всю ту напускную иронию, всю непричастность и изолированность своих чувств от него, что он успел возвести в абсолют за год. Это был не тот, с кем у него «дружба через секс». Тот парень не говорил бы о паутинке морщин. Тот не сходил бы с ума от двух дней смены курса. Тот не признался бы, что ему «так плохо не было никогда в жизни». Перед ним был совершенно другой человек. Раненый, одинокий и… влюблённый. В него. Мысль была настолько чудовищной и настолько желанной одновременно, что у него перехватило дыхание. Неверие — острое, колючее — схлестнулось с внезапно взметнувшейся, безумной надеждой. Он всегда позволял себе чувствовать к Артёму лишь вожделение, ответственность, какую-то отцовскую нежность. Всё, что угодно, только не это. Потому что это было опасно. Это было равноценно тому, чтобы поднести зажигалку к пороховой бочке собственного прошлого, к своим страхам и комплексам. Но эти слова… Они обезоружили его. Они не оставляли места для шуток, для отступления, для его привычной «капитанской» маски. Он представил его: Артём, который сидит в своей комнатке в Буэнос-Айресе, смотрит на экран телефона и шепчет эти слова в тишину, зная, что их услышат лишь через несколько дней. Безоружный. Открытый. Настоящий. И в этот момент что-то в нём окончательно и бесповоротно сломалось. Стена рухнула, и он признался себе в том, что давно уже знал, но боялся озвучить. Он любил этого мальчишку. Глупого, талантливого, несчастного, смелого. Любил его уникальные рисунки, его упрямство, его боль, его наивную веру в то, что всё можно исправить. В ушах звенела тишина, прерываемая лишь шумом океана и эхом того голоса. Он сжал телефон так, что треснуло защитное стекло. «Ты просто приезжай, ладно?..» Он вдруг с кристальной ясностью вспомнил разговор с дядей Мишей на больничной койке: «Если у вас, мать вашу, чувство, а не только ебля, то какого чёрта ты целый год, как говно в проруби, по морям болтаешься?» «А что мне ещё делать?» «Сказать ему об этом!» И он твёрдо решил: как только они встанут у причала в Буэнос-Айресе, как только он увидит его, он скажет ему всё. Не как капитан «Надежды», а как Александр. Человек, который любит его и может предложить ему нечто большее, чем шутки и временное утешение. Он может предложить правду. И обязательство. — Мур? — спросил его рыжий кот. Капитан серьёзно посмотрел на него, кивнул и нажал значок микрофона в телеграм: — Журнал капитана. День 26. Привет, Артём. Твоя «Надежда» на плаву, цела и почти уже у цели. Скорость держим. Ветер попутный. Он замолчал, слыша собственное неровное дыхание. Сказать то, что хотелось, было невозможно. Ещё рано. Нужно было видеть его глаза. — Спасибо, что записал голосовое. Мне оно сейчас было очень нужно. — Он покосился на кота, запрыгнувшего к нему на стол. — Да, Адмирал передаёт привет. Он отпустил палец и сообщение отправилось. Посмотрел на процент загрузки Артëмова видео и улыбнулся. — Твой отборный нюдс загрузился на целых десять процентов, — сказал он под запись. — Он уже почти стал легендарным, учитывая, скольких нервов мне стоил. Думаю… надеюсь, что я быстрее увижу тебя самого, чем это безобразие. Хотя уверен, ты там старался. И скорее отправил, не давая себе передумать. Так, небольшое хулиганство. Артемий. Поздно вечером, когда заброшенный в угол телефон выдает несколько вибраций подряд, он боится даже смотреть туда. Вдруг это спам. Вдруг это Мария или Сергей. Вдруг это даже Пабло, хотя он вроде его заблокировал, но чем чёрт не шутит. А сообщения хотелось получать только от Него. Проведя с самим собой беседу на тему «я идиот» Артемий через несколько минут уговаривает себя посмотреть на экран мобильника, и… Недоуменно фыркает. «Наверняка захватывающе, но у меня сдох интернет». Что? Он смотрит перед собой в пустоту, пытаясь сообразить, на что мог прийти такой ответ. «Захватывающе». «Наверняка захва… Ооо, блядь. Видео». Его порно, записанное с похмелья в ванной. От которого поначалу, судя по всему, адресату долетела одна приписка «Обещание выполнил». И вот только сейчас, с первыми килобайтами интернета, оно пытается таки загрузиться в кэпов телефон. Артемий густо краснеет и закрывает лицо ладонью. Значит, фидбэк будет сегодня или завтра утром. Вообще-то, максимум, на что он расчитывал, это прочесть пару скабрезных комментариев по поводу качества съëмки и его талантов порно-актера. Ну, возможно, получить в ответ фото капитанского достоинства (что вряд ли, но мечтать не вредно). Или услышать частое дыхание и сопение в голосовом, а дальше он бы сам дофантазировал… Артемий закусывает губу, чувствуя накатившее возбуждение. Ему даже видеть и слышать его не обязательно, он уже готов. Сладкое предвкушение прерывают другие сообщения от кэпа. Артемий улыбается, читая лирическое наблюдение за звёздами, а следом ахает, узнав про дядю Мишу. Чёрт! Он знал это, чувстовал! Не зря места себе не находил. Слава богу, что всё обошлось! Надо обязательно узнать его номер и позвонить потом, справиться о здоровье. В конце второго сообщения он вздрагивает, читая про Витю. Ох уж этот Витя! И как только догадался про них с кэпом? Это что, действительно было так заметно? Невольная улыбка гаснет, когда он читает «Но я… пояснил ему природу наших с тобой отношений». «Природу». Ну да. Ясно, какая она, эта природа. Сам же и утвердил её, не спрашивая кэпа — «за» он или «против». Сказанные им самим год назад слова всплывают в памяти грязным ошмëтком на фоне чистой, невинной, детской любви Вити: «Если бы можно было дружить, чтобы ещё и трахаться, то дружил бы я только с тобой». Кретин. Шлюха. Он отбрасывает телефон, будто во всём виновато именно цифровое устройство, и сворачивается в позе эмбриона на кровати. Что он там себе фантазировать начал? Большое и светлое? А, поди, докажи ему теперь, что его маленькое и грязное действительно доросло до этого. Он в том году закопал это достаточно глубоко, чтобы у них не было шансов или желания воскрешать, реанимировать так до конца и не рождëнное чувство. Тогда у него был Пабло, прекрасная жаркая Аргентина и розовые мечты. У кэпа — слишком геморный бэкграунд, мешок загонов и работа на самой кромке российской залупы, по непонятной причине названной Северным морским путём. Было увлекательно «лечить» его, смотреть, как мозги потихоньку встают на место. Но не на постоянной основе. На постоянной — хотелось только секса с ним, почаще и во всяких интересных позах. Клубок паскудных мыслей накрепко завязывается где-то глубоко в голове и тянет на дно, как мифический Кракен. Из этого чёрного водоворота его вытаскивает жужжание телефона. Что? Ещё не всё? Он подползает к мобильнику и замирает на вздохе. Голосовое. Долгожданное, а оттого страшное. Что же он записал для него? Артемий нажимает «плей» и прикладывает динамик к уху. Через белый шум моря раздаётся его «Журнал капитана. День 26. Привет, Артём», и от таких простых слов хочется плакать. Как долго он ждал этого! «Твоя «Надежда» на плаву, цела и почти уже у цели». Он нажимает на паузу и переводит дух. Кажется — конечно, только кажется! — что он сейчас не про корабль. А про них. «Скорость держим. Ветер попутный». Голос у кэпа слишком взволнован для обыденной корабельной сводки. Он слышит, как тот глубоко вздыхает, будто ему там тоже внезапно стало трудно дышать. «Спасибо, что записал голосовое. Мне оно сейчас было очень нужно», тихо доносится из телефона, и Артемий счастливо улыбается. Нужно всё-таки. «Да, Адмирал передаёт привет». Запись кончается, но уже через пару секунд приходит ещё одна. «Твой отборный нюдс загрузился на целых десять процентов. Он уже почти стал легендарным, учитывая, скольких нервов мне стоил». В голосе кэпа слышна усмешка, и Артемий покрывается мурашками от низкого тембра его голоса. «Думаю… надеюсь, что я быстрее увижу тебя самого, чем это безобразие. Хотя уверен, ты там старался». Артемия накрывает мешаниной эмоций. Его вкрадчивое, многообещающее «надеюсь» схлëстывается с насмешливым «уверен, ты там старался», и выжигает прямо на подкорке мозга пламенное обещание чего-то такого, что он себе даже вообразить не может. А уж на воображение он никогда не жаловался. Артемий переслушивает эти два голосовых снова и снова, будто старается выучить наизусть. Голос кэпа убаюкивает, погружает в насыщенную сладкими мечтами полудрëму, а после и в сон. Нет, с ними ещё ничего не ясно. Но рассвет уже близок. Александр. Входящее уведомление о файле висело на экране, как неразорвавшаяся бомба. Он скурил несколько сигарет подряд, пока смотрел на него и наблюдал безотказную реакцию организма. Наконец, выгнав сопротивляющегося Адмирала за дверь, он щёлкнул на замершую картинку, и телефон запустил ролик. Качество было так себе, с помехами, и всё же достаточно хорошим, чтобы разглядеть всё. Всё. Воду, стекающую по напряжённой спине, знакомый изгиб позвоночника, дрожь в руках, безуспешно сжимающих телефон, чтобы кадр не трясся. Крупный план, на котором зум расфокусировался — и слава богу. Он видел, как Артём поворачивается, наклоняется, подмигивает в камеру в конце — пьяная, наглая, очаровательная дерзость. Это не было отстранённым порно. Это было послание. Персональное, адресованное только ему. И в этом была одновременно и невыносимая интимность, и мучительная дистанция. Он смотрел, и кровь ударила в пах, туго и требовательно напоминая: год подавленных фантазий и полного отсутствия секса до добра не доводят. Ему хватило первых двух минут видео. Он представил себе, что будет, когда он увидит его. Стало душно. Он будто увидел это наяву: не абстрактное тело, а именно его — Артёма, вот здесь, в этой самой каюте, на этой самой койке. Его запах, его дыхание, его стоны. Он досмотрел до конца, потом откинулся на спинку стула, закрыв глаза. В ушах стоял звон. Чёрт. Рука бездумно скользнула вниз, к ширинке: не удовлетвориться, а всего лишь поправить. Но истосковавшийся по прикосновениям организм заставил крепко сжать через одежду. Он протяжно выдохнул, пытаясь договориться с самим собой, что не будет делать этого. Он должен дождаться встречи… Дебаты были проиграны, едва начавшись. Вжикнула молния. Свободной рукой он запустил видео по-новой, спуская телефон на один уровень к занятому делом кулаку. Щеки горели от стыда и возбуждения, но он решительно ничего уже не мог с собой поделать. Досмотрел до самого крупного плана, где объект был почти не в фокусе, и нажал паузу. Не важно. Он помнил его и на вид, и на вкус. Обновив эти воспоминания и дополнив, он прогнал видео до следующего хорошего момента — когда Артём повернулся задом к камере и нагнулся. Взгляд метнулся к койке — той самой, у которой, стоя на коленях, Артём впервые принял его. Кэп тихонько простонал, на миг закрывая глаза. «Развратный мальчишка. Интересно, он всем своим любовникам отдавался так горячо, или только мне?» В кулаке предательски хлюпнуло. Он открыл глаза, рассматривая безукоризненно гладкий зад и промежность на стоп кадре. Между ног были видны подтянутые аккуратные яички. Он снова тапнул по экрану, весь обращаясь в зрение и слух. Член замелькал в кулаке на видео — и он тоже прибавил темп, будто сливая две картинки воедино. За шумом воды слышались вздохи. Артём был уже близко: свободной рукой он лапал себя за грудь, теребил соски, дыхание превратилось в плохо сдерживаемые стоны. Вот сейчас он прогнется в пояснице, взметнет другую руку вверх, видимо, затыкая себе рот — лица в кадре не видно, — замрëт на секунду и, сквозь безуспешно заглушенное мычание, обляпает свою руку. Кэп, глядя на это, закусив изнутри щёку, кончил в несколько быстрых, рваных движений, едва успев собрать в кулак свой позор. Артём на видео лукаво подмигнул ему и картинка остановилась. Спустя минуту блаженной тишины Александр привёл себя в порядок, перемотал и посмотрел ещё раз. Уже не как возбуждённый зритель, а как критик. Да, штатив бы не помешал — кадр действительно прыгал. Но содержание… Содержание было выше всяких похвал. Он убрал видео из чата в избранное. Чтобы не было искушения смотреть это каждые полчаса. Потом набрал сообщение. Пальцы слегка дрожали. «Обещанное получил. Качество съёмки — хреновое. Трясёт, как штурмана с похмелья. Штатив тебе подарить, что ли?..» Он сделал паузу, закурил, выдохнул дым колечками. Что написать? Что это было самым отборным, что он видел за последний год? Что он сейчас кончил на это видео, и готов сделать это ещё раз? Нет, так нельзя. «По содержанию — обещанное выполнено. — Написал он, сжалившись. — Отборный, да. Видно, что готовился. Оценка: удовлетворительно». Он усмехнулся сам себе. «Удовлетворительно» звучало как издевка, учитывая, что его до сих пор трясло. И тут его осенило. Он же капитан. Он имеет право потребовать исправления недочётов. «Но поскольку съёмка хромает, — дописал он, и на его лице появилась ухмылка, — считай, что получил наряд вне очереди. Задание: повторить. Учесть предыдущие замечания. И… — он снова замолчал, подбирая слова, которые не будут пошлыми, но одновременно намекнут о главном: — и сделать что-то с зумом, а то крупный план хромает». Он отправил сообщение и отложил телефон на стол. Глупо. Но он не мог удержаться. Это была их игра. Их правила. Их способ быть ближе, когда между ними — океан. Телефон завибрировал почти мгновенно. «Удовлетворительно?! Это в каком смысле? И за что наряд, я старался!» Александр фыркнул. «Старания заметны. Исполнение хромает. Исправить и доложить». «Ага, щас. Сначала ты свой нюдс пришли. Для примера. Чтобы я знал, к чему стремиться». Александр покрылся мурашками. Идея прислать ему что-то подобное одновременно заводила и пугала. Он никогда такими вещами не занимался. Ему сорок с гаком, это несерьезно. «Где ты видел, чтобы капитан показывал матросу, как драить палубу? Правильно, нигде. Идея твоя — тебе и исполнять». «Ну и как, надраил… палубу?» — сразу прилетает ехидный вопрос. Он молча смотрит на его сообщение и усмехается. Ага. Надраил. Не успевает придумать, что написать, как приходит ещё одно, издевательское: «Понравилось кино?» Год назад после этой фразы они уже бешено целовались на ночной вахте прямо в рубке, готовые раздеть друг друга до гола и оттрахать, не сходя с места. Александр перевел дыхание и вкрадчиво ответил: «Очень». На том конце на несколько минут повисло «печатает…», а затем: «Теперь я понял, что значит «удовлетворительно». Чёрт. Спалился. И покраснел ещё сильнее, получив следом: «Помоги несчастному и обездоленному. Скинь хоть одну фотку, не жмись. Я тебе потом все внеочередные наряды отработаю за прошедший год». Александр закатил глаза. Ну, что ты будешь с ним делать? Чувствуя себя редкостным дебилом, каких свет не видывал, он расстегнулся и оценивающим взглядом посмотрел вниз. Ну, в общем и целом… Он сдвинулся на край стула, наспех придал себе бодрости и, не особо заботясь об экспозиции и диафрагме, сфоткал. Вышло, естественно, размазано, потому что руки у него дрожали. Пришлось удалить и перефоткать, иначе будет черёд Артёма стебаться про штатив… С четвёртой попытки, уже порядком злой и взведëный, он смог сделать чёткую фотку. Не без труда застегнулся, выдохнул и только потом отправил её в чат без всяких комментариев. Комментарии он ему потом, при встрече даст. Две синие галки загорелись сразу, но ответа не было. Даже подсказка «печатает…» подозрительно не появлялась. Александр покачал головой и отложил телефон. Глупая, подростковая переписка. Год назад он пренебрежительно думал про Артёма и Пабло, что эти двое уже и писать разучились, а только и делают, что фотками писюнов обмениваются. И чей теперь писюн в чате? Ха. Закурил, изредка поглядывая на экран. Едва он начинал гаснуть, тыкал в него пальцем и снова смотрел: не печает? Ещё нет. Слюной он там захлебнулся, что ли?.. Вдруг под именем Артёма появилась надпись «выбирает стикер…» Это ещё что за хрень? Он подбил щеку кулаком и выжидательно уставился на экран. Ну, ну, удиви меня… Спустя несколько мучительных секунд ожидания под его фото появилось какое-то непонятное трепыхающееся существо, которое не то плакало, не то брызгало во стороны слюнями. Всё-таки захлебнулся, понял кэп. «Помощь нужна?» — ехидно поинтересовался он. «Это тебе будет нужна помощь. Я с тебя несколько дней подряд не слезу!» «Многообещающе». Он подождал, но иных комментариев не последовало. Видимо, пошёл на второй заход… Кэп сладко потянулся. Чёрт с ним, с расстоянием. Чёрт с ними, с годами. Пока они могут вот так вот глупо переписываться, пока этот мальчишка шлёт ему свои «отборные» нюдсы и подзуживает отвечать тем же, а потом в шутку ноет о несправедливости, всё будет в порядке. Артемий. Дневник. День 27. Спасибо, кэп, за нашу дурацкую переписку и твой нюдс. Это немного привело меня в чувство: я вспомнил, что у меня помимо члена есть и другие части тела. Но с головой у меня тоже караул, и тут уж ты ничего не сделаешь. Мой мозг отказался работать. Сегодня я три раза перепутал заказы: отдал «con papaya» вместо «con papá» и едва не стал причиной потасовки у кассы. Шеф сказал, что в следующий раз пошлёт меня чистить глубокий жироуловитель. Я почти обрадовался — там хоть тихо и ни с кем не надо говорить. Сергей сегодня спросил меня о чём-то простом, о погоде, кажется. Я смотрел на его губы, видел, как они двигаются, слышал знакомые звуки, но в голове они складывались в одну-единственную фразу: «Корабль уже близко». Я молчал так долго, что Сергей хлопнул ладонью по столу. «Артемий! Ты где? На Нептуне?» Я не на Нептуне. Я где-то посреди Атлантики, на палубе «Надежды», смотрю на горизонт и считаю часы. Я пытался рисовать. Открыл блокнот, новый, купленный на первые деньги с той самой зарплаты. Заточил карандаш. Уставился на чистый лист. Он такой идеальный, такой пугающий. Раньше линии сами лились из-под руки — ты же помнишь. А сейчас… будто кто-то перекрыл кран. Я пытался набросать вид из окна — вышло плоское, мёртвое. Попробовал изобразить Татьяну Васильевну за вязанием — получился просто силуэт. А потом я понял, что бессознательно рисую волны. И очертания корпуса сухогруза. И твою фуражку на перилах. Вышло не искусство, а шифровка сумасшедшего. Символы тоски и ожидания. Я будто застрял в лифте между этажами. Всё моё существо — это сплошное «жду». Я ем и жду. Сплю и жду. Мою посуду и жду. Время застыло, будто мимо пробегал Доктор Стрэндж, остановил его, и забыл включить обратно. (…Это из американского кино, я тебе потом объясню). И самое странное — это не ужасно. Это мучительно, да. Нервные окончания оголены, и мир бьёт по ним слишком громко и ярко. Но в этой боли есть какой-то дикий, сладкий смысл. Я впервые за долгий год чувствую не смутную тревогу, а ясное, острое, почти физическое чувство — предвкушение. Я закрываю глаза и пытаюсь представить не то, что будет потом (мой мозг наотрез отказывается выдавать картинки дальше момента, когда я тебя увижу), а сам момент. Твой шаг с трапа на землю. Неуверенный? Твёрдый? Как пахнет твоя кожа после недель в море? Представляешь, я забыл… Смешаются ли запахи соли, железа и ветра с аргентинским воздухом? Будем ли мы сразу говорить? Или просто посмотрим друг на друга, как два идиота, и этого достаточно? Я становлюсь настоящим экспертом по сайтам морской навигации. Я знаю, что «Надежда» уже миновала бразильский шельф. Я вижу каждое изменение курса, каждую десятую узла скорости. Я слежу за тобой по пикселям на карте, как астроном следит за далёкой звездой. Татьяна Васильевна сегодня утром посмотрела на мои круги под глазами и мои беспокойные руки и сказала: «Нервничаешь, как невеста перед свадьбой». И знаешь, я не стал её переубеждать. Потому что это так и есть. Я готовлюсь к встрече, которая перевернёт всё. И от этого невозможно ни работать, ни учиться, ни рисовать. Можно только ждать. Твоя «невеста». Сильно сказано? Зато честно. Как и договаривались. Всё ещё день 27. Кэп, это пиздец. Мария только что позвонила. Вступительные не через четыре дня. Они ПОСЛЕЗАВТРА. Какой-то перенос из-за расписания одного важного профессора. Послезавтра в 10:00. FADU. Facultad de Arquitectura, Diseño y Urbanismo. Звучит солидно и смертельно. А твой проклятый корабль, я следил, он идëт со скоростью улитки! Ты не успеваешь. Ты не успеваешь прийти и передать мой старый блокнот. Тот самый, где были мои лучшие работы. Где я был собой, а не этим забитым, затюканным существом. У меня ничего нет. Только жалкие каракули, которые я вымучил за эти дни. Они пустые. В них нет жизни. В них только моя тоска и страх. Я схожу с ума. Я не готов. Мой испанский — это катастрофа для собеседования. Моё портфолио — насмешка. Вот… Я высылаю тебе все свои контакты: домашний адрес, телефон Татьяны Васильевны, на всякий случай ещё Марии, Сергея, ну и Рауля — это мой шеф, хотя я в душе не ебу, зачем. Вдруг… я не знаю. Вдруг связь пропадёт. Или телефон украдут. Или я сам пропаду от стыда послезавтра. Я иду на убой. С тем, что есть. P.S. MarineTraffic показывает, что твоё прибытие как раз на 10:00 послезавтра. Ирония судьбы просто издевательская. Александр. Журнал капитана. День 27. Привет, Артём. Твои сообщения приходят как раз, когда я получаю из конторы факс о порядке моего и корабля пребывания в гавани Буэнос-Айреса. На себя получаю документ, позволяющий мне сойти на берег… Я тебе не говорил, но его не давали вот буквально до этого момента. Я боялся, что и не дадут вовсе, и, чтобы встретиться, тебе придется подниматься на борт «Надежды», что, конечно, несколько портило наши планы. А кораблю надлежит по графику пробыть в порту трое суток. По мнению наших гениев-менеджеров, этого вполне достаточно, чтобы дать команде отдохнуть, провести выгрузку-загрузку груза и на оформление кипы бумаг по всем этим пунктам. Я был в тихой ярости. Это чудовищно мало, даже безотносительно нас с тобой. Ребята устали, а чтобы уложиться в три дня, им придется половину этого времени работать на палубе. «Три дня!» — только и смог выдавить я. Наверное, на моём лице проступили матерные субтитры, потому что Гена, который читал факс у меня из-за плеча, неожиданно сказал: «А что будет, если мы случайно уроним один контейнер?» Я сначала посмотрел на него как на идиота. Потому что не понял, к чему он клонит. «В смысле, уроним?» «Ну, канат оборвëтся или ещё какая напасть… Случайно», — добавил он. А лицо было такое, будто у него уже есть план. «Это будет очень плохо», — признал я, начиная что-то подозревать. «Портовым придется вызывать спецтехнику, чтобы исправить ситуацию. Ещё нам, вероятно, вкатят штраф». «Большой?» «Смотря, что ты собрался уронить», — проникновенно заметил я. Гена замолчал, открыл ведомость груза и стал вести по ней пальцем. Наконец, нашел что-то и показал мне: «Во». Я посмотрел. На первый взгляд в этом контейнере не было ничего, что могло бы пострадать от удара, каким бы сильным он ни был. «Ну, на сотню баксов, наверное», — решил я. «За порчу контейнера. Гена, что ты задумал?» «Продлить отпускные», — ничтоже сумняшеся сказал он. И, видя мой осуждающий взгляд, добавил: «Мы уроним сильно, но аккуратно. Чтобы они минимум два дня вокруг него с краном ползали. Так что у тебя не три дня, а пять». Я открыл рот. Потом понял, что выгляжу глупо, закрыл. Но сказать так ничего и не смог. Это что ещё за подарок такой? Он что, с дядей Мишей в сговоре? …О, я же не рассказал тебе. В общем, наш прощальный разговор с дядей Мишей был странным. Он самым непостижимым образом касался нас с тобой, Артём. Наших отношений. И дядя Миша сказал мне, что я дурак, раз болтаюсь год по морям, вместо того, чтобы сказать тебе… Ну, в общем… Сказать. Чёрт. Испортил всё. Надо было лично. Блядь… Короче. Гена тоже каким-то образом в курсе вот этого всего. Я не стал пытать его, сам он докумекал, или кто помог, — у него и так уши стали цветом, как сигнальный флаг «на борту опасность». И он добровольно идёт на заведомо противозаконное деяние, чтобы дать мне больше времени на то, о чём он точно предпочитает не думать. Мир свихнулся или у меня горячка?.. Пока я трогал свой лоб, Гена молча ушёл. Ещё не вполне отойдя от шока, я прочёл твоё второе сообщение. Ох, Артём. Я ни минуты не сомневаюсь, что тебя возьмут на курс. Я не видел ни одного плохого рисунка в твоём исполнении. И в то, что ты вырвал из блокнота «неудачные работы» — не верю. Уверен, все они были гениальными, просто ты не хотел меня ими обидеть. Понимаю, что тебе страшно. Но мандраж перед экзаменом, тем более в чужой стране и на чужом языке — это естественно. Попроси своего репетитора, Сергея, чтобы прогнал тебя по типовым фразам. Вы можете отрепетировать диалог, хотя бы примерный, и это добавит тебе уверенности. Не волнуйся, я сохранил все присланные тобой контакты и твой адрес. Я взрослый мальчик, не потеряюсь один в незнакомом городе, а моего знания английского должно хватить, чтобы спросить дорогу в случае чего. Загуглил факультет, на который ты поступаешь. Оказывается, этот универ — типа МГУ в России. Серьёзное заведение. Молодец! Таким талантливым студентам, как ты, там наверняка дают бюджетные места и платят стипендию. Поступишь — не надо будет вкалывать без выходных в той закусочной. Артём… Просто помни, что что бы ни случилось — я с тобой. И… удачи. Артемий. Дневник. День 28. Чувствую себя персонажем фильма «28 дней спустя»: будто весь мир рехнулся и мне в нём надо выжить. Хотя на зомби, наверное, больше похож я сам. Сегодня яростно схлестнулся на улице с чуваком, едва не сбившем меня на долбанном электросамокате. Чего я уже довольно хорошо умею делать, так это ругаться по-испански. Просто часто практиковаться приходится. Ужас от предстоящего экзамена довёл меня до белого каления. Спасает только этот чат и твои откровения… Саш… То, что ты написал про «сказать» — это правда? Это правда то, что я сейчас подумал? Скажи, что это не шутка. Я перечитал тот кусок сообщения несколько раз и каждый — с замираем сердца, будто в первый. Я ведь тоже должен тебе сказать. Наверное, ты там посмеиваешься надо мной: «Кто? Он? Этот парень, который так любил со мной дружить и трахаться?» Ну да. Это я. Получается, что мы оба дураки. А дядя Миша молодец, не зря он мне запал в душу. Слушай, и раз уж мы оба «сказали»… То, как ты думаешь, можно считать, что теперь мы пара?.. *** Он отправляет сообщение и ждет, затаив дыхание и скрестив пальцы. Через пару минут приходит ответ: «Да!» Артемий с воплями прыгает по комнате, почти задевая потолок, а потом бежит на кухню и обнимает ничего не понимающую Татьяну Васильевну. Руки у неё перепачканы в муке, и она так и застывает с ними в разные стороны. — Ой, батюшки! Что случилось? Экзамен сдал что ли? Он же, вроде, завтра… — Нет. Лучше. Что ему экзамен… Всё равно, конечно, пиздец страшно, но теперь он точно знает — он не один. Артемий (День 29). Вступительное испытание прошло как в тумане. Небольшая аудитория, стол, за которым сидели трое: пожилой профессор с седой бородкой по имени Оскар, строгая женщина лет пятидесяти и молодая ассистентка. — Hola, Artemio. Cuéntanos sobre tu trabajo. Его испанский ломался, слова путались. Он показывал те самые «вымученные» рисунки, что набросал в последние дни: пейзаж за окном, Татьяна Василевна за вязанием, и капитанская фуражка на фоне ржавого корабля. Профессор Оскар внимательно смотрел, иногда кивал, но в его глазах не было восторга. Была вежливая профессиональная оценка. «Интересно… Технически неплохо… Но чувствуется некоторая скованность. Нехватка личной истории, да?» Артемий молча кивал, чувствуя, как проваливается сквозь землю. Его рисунки были чистыми, но безжизненными. Без той самой «личной истории», которую он когда-то вкладывал в скетчи для капитана. — Gracias. Los resultados serán enviados por correo electrónico en unos días, — сказала строгая женщина, и это прозвучало как приговор. Он вышел из кабинета опустошенный. Он не провалился с треском, но и не блеснул. Положение «жду» сменилось на положение «всё кончено». Он медленно спустился по лестнице в просторный, яркий холл факультета, залитый послеобеденным солнцем. И замер. Напротив, на современной лавочке из хромированного металла и светлого дерева, сидели двое. С одной стороны — безупречная Мария в деловом костюме, от которой веяло холодной компетентностью и дорогим парфюмом. Она нервно перебирала папку с документами. Рядом с ней, составляя разительный контраст, сидел Он. В своих поношенных джинсах, в простой тёмной футболке, которая подчеркивала мощь плеч. Лицо обветренное, усталое, но глаза — живые, напряженные, он ловил каждый взгляд на входе в холл. Он сидел, явно ощущая себя не в своей тарелке, теребил в руках какую-то бумажку и по напряжению всей его фигуры казалось, что он готов врезать первому, кто подойдет к нему с неудобным вопросом. Рядом с ним, на полу, лежала его сумка, а на ней — тот самый драгоценный старый блокнот с рисунками Артемия, заботливо убранный в прозрачный файл. Сердце Артемия пропустило удар, а потом забилось с бешеной силой. Злость, обида, разочарование — всё испарилось в один миг. Осталось только это: два полюса его новой жизни, сошедшиеся в одной точке, чтобы ждать его. Деловая, безупречная Аргентина и суровый, настоящий, его Север. Оба с одинаково взволнованными лицами. И тут его осенило. Вот оно.Тот самый момент, та самая «личная история», которой не хватало его последним рисункам. Не попытка найти удачный сюжет и кадр — а сюжет и кадр, нашедшие его сами. Контраст. Текстуры. Эмоции. Не думая, на автомате, Артемий отпрыгнул за ближайшую бетонную колонну, раскрыл скетчбук (который он, по наитию, взял с собой), достал простой карандаш. Его пальцы, еще минуту назад казавшиеся деревянными, теперь летали. Он ловил линию изгиба спины капитана, его сцепленные пальцы, идеальную прямоту осанки Марии, тяжёлую волну её каштановых волос, отражение света в стеклянной стене за ними. Энергичными, смелыми штрихами он переносил на бумагу не просто двух людей, а саму суть ожидания, надежды, встречи двух миров. Он был так поглощен процессом, так счастливо рассеян, что не заметил, как из кабинета на втором этаже вышел профессор Оскар. Тот собирался было пройти мимо, но его взгляд зацепился за фигуру студента, за его позу — весь отданный моменту, живущий только им. Профессор остановился, сделав вид, что поправляет очки, и несколько секунд наблюдал. Он увидел ту самую страсть, лёгкость и уверенность, которых так не хватало на собеседовании. Увидел, как рождается искусство — не в тишине кабинета, а в гуле жизни, под впечатлением от настоящей эмоции. Старый профессор едва заметно улыбнулся и пошел дальше, к выходу. Решение было принято. Официальное письмо придёт позже, но он уже знал, что возьмёт этого странного русского парня к себе на курс. Есть вещи важнее технического совершенства. А Артемий, закончив набросок, прижал к груди скетчбук. Он прислонился к прохладному бетону колонны, закрыл глаза и выдохнул. Впервые за долгие дни у него внутри была не тревога, а полная, оглушительная тишина и счастье. К ожидающим он подошел медленно, будто боясь напугать. Взгляд кэпа уткнулся в его кроссовки, взметнулся выше. Лицо озарила улыбка. Он резко встал с лавочки, языком тела выдавая порыв заключить его в объятия, но стушевался и замер на середине движения, не зная, что дальше. Артемий решил эту дилемму за него — просто повис на нём, целуя, куда придётся. В шею, в щёку, пару раз в губы. Александр замер, примороженный этой откровенностью на людях. Рядом послышалось интеллигентное покашливание: Мария, безусловно, была рада за них, но у неё ещё дела. — Ну, как прошло? — Мне кажется, я провалился, — с улыбкой ответил Артемий, что совершенно не вязалось со словами. Взгляд его был обращён на кэпа. Мария недоуменно смерила его взглядом, потом снова посмотрела на Александра. Их шапочное знакомство, начатое по телефону и продолженное по дороге до университета, не дало ей полной картины. Однако, теперь кое-что встало на свои места. — Ладно… Давай поговорим завтра. Я позвоню. Расскажешь мне всё подробнее. — Да, — кивнул Артемий, только теперь взглянув на неё. — Извини. И спасибо. — Пока вроде не за что, — она сдержанно улыбнулась, ещё раз оглядела Александра — с интересом и толикой женской зависти, — и оставила их. Её шаги ещё не стихли, а Артемий уже лез обратно, продолжить начатое. — Подожди, — прошипел Александр, отлепляя его от себя и краснея. — Смотрят же! — Да, плевать, мы же в Аргентине, — шептал он ему в губы, не прекращая поползновений. — Тут можно. Проиграв раунд, Александр позволил ему эту шалость, внутренне содрогаясь от шока, радости и желания. Поскольку поцелуй затянулся, он всё же заставил себя оторваться и сказал: — Трахаться тут тоже можно при всех? — Нет. — Тогда веди домой. *** Дорога до дома прошла в счастливом оглушенном молчании. Пока шли к метро, пока мелькали за окном поезда станции, их плечи соприкасались, а руки то и дело находили друг друга и переплетались в замок. Артемий льнул к нему всем телом. На одной станции, когда народу в вагоне стало поменьше, он таки урвал очередной поцелуй. Выбегая в последний момент на своей остановке, они едва не забыли сумку кэпа. Входная дверь ключам поддавалась неохотно, будто нарочно издеваясь над ними. Ругаясь сквозь зубы, Артемий чувствовал, как за спиной, совсем рядом, стоит массивная фигура капитана, и едва мог сосредоточиться на происходящем. Наконец кусок фанеры сдался. В нос ударил умопомрачительный запах — тушёного мяса, лука, лаврового листа и чего-то ещё, от чего сразу текли слюнки и сладко щемило в груди. — Татьяна Васильевна? — крикнул Артемий, скидывая кроссовки. Из кухни высунулось родное лицо в очках, улыбающееся и немного усталое. — Ну наконец-то! Я уж думала, ты заплутал там. Ну как, сынок? Как экзамен? — Она вытерла руки о фартук и вышла в коридор, но тут же замерла, увидев за спиной Артемия незнакомого бородатого мужчину с сумкой на плече, который неловко переминался с ноги на ногу. — Ой, а это кто у нас? — Татьяна Васильевна, это… это Александр Григорьевич. Капитан. С того самого судна, — запнулся Артемий, чувствуя, как горит лицо. — Саша, это моя хозяйка, Татьяна Васильевна. Александр вытянулся в струнку, по привычке чуть не отдавая честь, и протянул руку. — Очень приятно. Спасибо, что приютили нашего сорванца. Татьяна Васильевна оценивающе, по-хозяйски оглядела его с ног до головы, от потёртых джинс до чуть уставших, но живых глаз, и её лицо расплылось в тёплой, понимающей улыбке. — Да уж, сорванец — это точно, — вздохнула она, но в голосе звучала явная нежность. — Ну, проходите, проходите, чего в прихожей стоять? Я тут как раз борщик сварила. Артемий всё просил повторить. Думаю, вдвоём вы с ним как раз управитесь. Артемий и Александр переглянулись. Мысль о еде была, пожалуй, последней в их головах. — Спасибо, Татьяна Васильевна, вы очень любезны, — за обоих ответил Александр, вежливо кивая. — Но мы, пожалуй, не будем вас отвлекать… — Какие отвлекания! — фыркнула она и решительно повела их на кухню. — От чего меня, кроме плиты, отвлекать? Иди, Артемий, тарелки доставай. А вы, Александр Григорьевич, садитесь-ка, расскажите, как дорога, как море. А то я со своим покойным Юрой только по телефону и разговаривала, когда он в рейсе был. Протестовать было бесполезно. Через минуту они уже сидели за кухонным столом, заставленным тарелками с дымящимся борщом, миской с белым густым соусом, чёрным хлебом и солёными огурцами. Артемий под столом ёрзал и пытался поймать ногой ногу Александра, но тот лишь сурово хмурился, делая вид, что полностью поглощён рассказом о шторме у берегов Кабо-Верде, нахваливал борщ — «прямо как дома» и сетовал, что в Аргентине нет сметаны. Татьяна Васильевна слушала, подперев щёку рукой, и её взгляд становился всё более задумчивым и мягким. Внезапно она словно очнулась и укоризненно посмотрела на Артемия. — Ну так что же ты молчишь, как партизан на допросе? Я ведь с самого порога спрашивала — как экзамен? Не томи, сынок! Приняли тебя? Артемий вздрогнул, словно его поймали на краже конфет. Он покраснел и опустил глаза в тарелку, размазывая ложкой густую красную массу. — Ну, я… Не знаю ещё точно. Сказали, что результаты через несколько дней пришлют. — А ощущения какие? — не унималась Татьяна Васильевна, с материнской тревогой вглядываясь в его лицо. — Рассказал всё, что готовил? Понравились им твои рисунки? Ой, я так за тебя переживала! Александр перестал есть и тоже устремил на Артемия внимательный, изучающий взгляд. Под столом его нога теперь не отстранялась, а наоборот, мягко прижалась к его ноге в молчаливой поддержке. Артемий почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Говорить о провале, о том, что его «личной истории» не хватило, сейчас, при Александре, который проделал такой путь и привёз его старый блокнот… было невыносимо горько. — Рисунки… Рисунки они посмотрели, — с трудом выдавил он. — Сказали, что техника неплохая, но… не хватило чего-то. Какого-то живого чувства. — Он уставился в тарелку супа, лишь бы не видеть их глаз. Татьяна Васильевна ахнула и сокрушённо покачала головой. — Да что они понимают, эти профессора! Искусство — оно ведь разное бывает. Может, они просто твоей манеры не поняли? — Вполне возможно, — буркнул Артемий, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Он отчаянно хотел, чтобы этот разговор закончился. Александр молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Потом он откашлялся и твёрдо сказал, глядя прямо на Артемия: — Знаешь, а я в этом ничего удивительного не вижу. Артемий поднял на него шокированный взгляд. Даже Татьяна Васильевна замерла с поднесённой ко рту ложкой. — Твои последние работы, которые ты здесь делал, — они были от страха, от отчаяния, — продолжил капитан, и его голос звучал не осуждающе, а скорее с пониманием. — Они были про то, как не утонуть. А искусство… оно должно быть про что-то большее. Про жизнь. А не про выживание. — Он отложил ложку. — Но это поправимо. Главное, что ты дошёл, что подал заявку. Это уже победа. Его слова, такие простые и лишённые ложного оптимизма, подействовали на Артемия лучше любой похвалы. Комок в горле рассосался. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Мудро, — тихо и с уважением сказала Татьяна Васильевна, переводя взгляд на Артемия. — Очень мудро. Ну, ничего, — ободряюще похлопала она его по руке. — Александр прав. Самое главное — ты в борьбе. А результат… он придёт. Вот увидишь. Она поняла, что дальше давить не стоит, и искусно перевела разговор, обратившись к Александру: — А вы, я смотрю, человек бывалый. Небось, всяких историй накопилось?.. Александр постепенно оттаивал, рассказывая про забавные случаи с командой, про Гену и его крысу Зинаиду. Артемий молчал, смотрел на него и чувствовал, как внутри всё закипает от нетерпения. Каждая минута за этим столом казалась вечностью. Он ловил на себе взгляд Александра — тёмный, полный того же самого нетерпения, того же вопроса: «Ну когда же?» — А вы надолго к нам? — вдруг спросила Татьяна Васильевна. — У меня всего пять дней, если повезет, — вздохнул капитан, памятуя об идее про контейнер. — Потом — обратный рейс. — Ну ничего, это не так уж мало. Артемий успеет показать вам город. Он у нас уже почти местный. Александр посмотрел на Артемия красноречивым взглядом, намекающим, что город ему интересен в последнюю очередь. Тот как раз нащупал под столом его ногу и повёл мысок ступни от щиколотки к колену, отчего кэп вздрогнул и пролил недонесеную до рта ложку на стол. — Ничего страшного, — засуетилась Татьяна Васильевна. — Сейчас уберу. Пока она копошилась у раковины, Александр бросил на Артемия убийственный взгляд, но в его глазах заплясали чёртики. — Всё нормально, — сказал он громко. — Пустяки. Татьяна Васильевна вернулась, вытерла лужу, села и вдруг крепко задумалась. Она посмотрела на Артемия, потом на Александра, и в её глазах мелькнуло что-то очень знакомое и понимающее. — Знаете, — начала она медленно, будто её чем-то осенило, — а ведь я совсем забыла… Меня Роза звала. Подруга моя, аргентинка. У неё сегодня день рождения, а я и думать забыла! Совсем из головы вылетело. Артемий замер, боясь пошевелиться. Сердце застучало где-то в горле. — Поздравлять надо, — твёрдо сказала она, вставая. — Она обидится, если я не загляну. Роза, знаете, какие дни рождения закатывает? Ух! До утра гудеть будем. Вы уж тут без меня… Доедайте, отдыхайте. Артемий, помоешь посуду потом, ладно? — Конечно, Татьяна Васильевна, — выдавил он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она сняла фартук, надела кардиган, взяла сумочку и на прощание ласково потрепала Артемия по волосам. — Молодец ты у меня. И ты, Александр Григорьевич, — добавила она, кивая ему. — Рада была познакомиться. Заходите ещё. — Обязательно, — встал Александр. — Спасибо за гостеприимство. *** Дверь за ней закрылась. В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Они стояли посреди комнаты, не двигаясь, прислушиваясь к затихающим шагам. Их взгляды встретились — обжигающие, полные немого вопроса и ответа. Спустя секунду встретились и губы. Как столкновение, как бросок, в который были вложены надежда и отчаяние этого года разлуки. Вцепились друг в друга, как в спасательный круг, пробираясь под одежду, толкаясь и сшибая стулья, позабыв, что находятся на кухне. Где-то за гранью понимания послышался звон тарелки. Они оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, и снова схлестнулись. Александр отбросил свою футболку куда-то в сторону, его руки скользнули под футболку Артемия, касаясь горячей кожи, впиваясь в неё, прижимая его к себе так, что тот вздохнул от напора и восторга. — Саша… — выдохнул он, запрокидывая голову, когда губы капитана перешли на его шею, оставляя на коже влажные, обжигающие следы. — Молчи, — прохрипел тот в ответ, не останавливаясь. Он подхватил его под бёдра, усаживая на себя и, не прекращая целовать, вышел с ним на руках из кухни. — Где ванная? — потребовал он. Артём рукой указал на нужную дверь. Они ввалились, опрокинули корзину для белья, чуть не снесли раковину. Помещение было мало для двоих, но их это не смутило. Молча, будто сговорились заранее, они проворно избавились от остатков одежды. Артём включил воду, буквально на пару секунд отвлекшись на это дело. Сверху из душа ударили струи чуть тёплой воды. Кэп уже был сзади, обнимая поперёк груди, лапая повсюду. Притëрся к нему, качнул бёдрами, вызывая одобрительный стон. — Залезай, — велел он. Они влезли в ванну, смывая с друг друга дорожную пыль и остатки скромности. Артём уже устроил свою руку там, где её так долго не хватало, а, подумав недолго, устроил там же и рот. Ванна была неудобная, точно российская, и кэп, вцепившись в его волосы, упëрся рукой в стену, чтобы не упасть. Рот был жадным, горячим. Свободной рукой Артём лапал его за задницу, царапая короткими ногтями, понуждая двигаться навстречу — сильнее, глубже. Сверху слышались сдавленные вздохи, стоны, перемежаемые матерными междометиями. Наконец: — Артём… Тëма… Остановись, пожалуйста… Желание одолело его ещё полтора часа назад, во время их первого поцелуя, и с тех пор лишь наращивало обороты. Если он толкнется в этот восхитительный рот ещё хоть пару раз, наверняка кончит, а ему ещё столько всего хотелось сделать. К счастью, Артемий послушался и, лизнув его напоследок, отпустил. Кэп вовлëк его в глубокий поцелуй, чувствуя свой вкус на его языке. Прохладная вода лилась на них, создавая ощущение летнего ливня. Рука Александра по старой памяти скользнула вниз, Артёму за спину, в уютную ложбинку между ягодиц. Погладила, дразня, заставляя того ëрзать и нетерпеливо выгибаться. Касаться того самого места он не спешил, откровенно наслаждаясь развратными стонами в свой рот. — Издеваешься, да? — всхлипнул Артём, пытаясь оттопырить задницу так, чтобы насадиться хоть на один палец. — Смазка… Есть? — Нет, — неровный вздох. — Плевать. — Протяжное, слитное движение вдоль его тела. — Сделай это. — Поцелуй в шею. — Пожалуйста. Саша отстранился, чтобы полюбоваться картиной: очумелый взгляд, зацелованные до красна губы. Помня о том, как Артём умел сжиматься от проникновения, он с трудом уговорил себя не развернуть его задом прямо сейчас и не взять так, как хотелось: жёстко, сильно. Чтобы тот пульсировал на его члене и молил о пощаде. Поэтому он медленно, наблюдая за его реакцией, хорошенько обслюнявил один палец и вернул его на боевую позицию. Артём задрожал от предвкушения и тут же повернулся носом к стенке, пошире раставляя ноги. Подушечка пальца коснулась его, мягко надавливая, и с лёгким сопротивлением палец проник внутрь. Артём ахнул, сдавая назад, принимая его глубже, бесстыдно отклячивая задницу. — Тшш… — попросил Саша, целуя его в основание шеи. Палец задвигался, подготавливая плацдарм. Дрожь от тела передавалась на его руку, отражаясь крупными мурашками на коже. На секунду сняв его с крючка, Александр облизал второй палец и продолжил уже двумя. Тело податливо приняло и это. Пожалуй, он был уже готов, по крайней мере его стоны прямо умоляли об этом. Но Саше хотелось сделать всё в этот раз медленно, с расстановкой. Не просто отличный трах, а нечто большее: связанное не только влечением, но и чувствами. Другой рукой он приласкал его член, всё ещё твердый, сочащийся смазкой. Прошёлся несколько раз по всей длине, нарочно задел чувствительную головку, срывая с его губ пошлую ругань. Задвигал в такт рукой сзади. Пальцы заходили плавно, как по маслу. Артём стоял, открыв рот, уперевшись лбом в кафельную стенку, и стонал почти на одной ноте: — Аааа, перестань, я не могу больше!.. Он сжалился над ними обоими: яйца ныли уже невыносимо. Убрав руки с прежних позиций, он пристроился сзади, провёл скользкой от смазки головкой по цели и коротким, сильным толчком проник внутрь. Они застонали оба. Александр замер на секунду, пережидая всполохи звёзд перед глазами, и, придерживая его бедра, задвигался. Стоять в ванне было неудобно, размахнуться и засадить поглубже не получалось. Толчки были короткими, скупыми, почти не вынимая. И хотя восхитительная теснота внутри уже сжималась вокруг него, хотелось сделать это лучше. Глубже, сильнее. Безопаснее, чёрт возьми — а то ещё грохнешься в этой ванне! — Пошли на кровать, — скомандовал он, отстраняясь. Наспех обтеревшись одним полотенцем, они перешли в комнату Артёма. Тот шустро устроился на постели, задом кверху, грудью на простынях, и обернулся: ну, давай же. Кэп полюбовался недолго на эту позу, которая показывала сразу всё, устроился позади на коленях и теперь уже вошёл как надо. С оттягом, с тугим шлепком по голой заднице. Звук получился очень хороший. Он повторил, наслаждаясь этим моментом. Руки стиснули круглые ягодицы, впились ногтями, заставили хозяина задницы тихо всхлипнуть. Тут же, извиняясь, погладили. — Сильнее… Зад подался навстречу. Артём обернулся на него, приподнимаясь на руках. Саша взял его одной рукой за плечо, другой придерживая бедро. — Так? — он сделал несколько сильных, резких движений. — Ещё! — Ну, держись. Сам напросился. Удерживая его в захвате рук, из которых ему некуда было деваться, он наподдал, загоняя под корень и буквально вытрахивая из Артёма громкие протяжные стоны. Его голова запрокинулась, рот открылся. Спринт продолжался до тех пор, пока Саша не почувствовал, что уже близко. Не желая видеть только его спину в этот момент, он велел ему повернуться. Артём без сил распластался перед ним на спине, раскинув ноги и руки. Немного потерявший бодрость член его лежал на животе и уже пачкал кожу прозрачной каплей смазки. Александр перевёл дух, устраиваясь рядом на боку. Сейчас можно было оттянуть момент, дать обоим передышку перед финальным заездом. Он медленно, ласково погладил Артёма по внутренней стороне бёдер, нарочно избегая желанного, поднялся выше, царапнул ногтями живот, поймал губами и втянул в рот сосок. Артём обхватил его лицо руками и жадно, с чувством поцеловал. — Скажи, — вдруг шепнул он в его губы и совершенно явно смутился своей просьбе. — Сказать? — изобразил непонимание Саша, целуя его за ухом. — Что? — Ты знаешь… — М-м-м… Дай подумать… Он втянул в рот его мочку, а руку спустил вниз, ладонью находя влажную гладкую плоть. — Блядь… Саша, — Артём выгнулся навстречу руке, скользнул между пальцев. — Тшш, — снова осадил его кэп, продолжая водить рукой очень медленно. — Не спеши. — Тогда скажи. Саша отстранился, сел, серьезно посмотрел на него. — Скажу. Ещё не время. — Серьёзно? — всхлипнул Артём, пытаясь усилить трение с рукой. — Ты издева… Ааах!.. Рука сменилась горячей влажностью рта. И снова медленно. Слишком медленно! Он дёрнул бедрами, ткнулся ему за щёку. Понял, что ему это позволено — и сделал так ещё несколько раз. Почувствовал рядом упругий язык, затих, позволяя вылизать себя. Яйца поджались в предвкушении и, будто вторя этому ощущению, их ласково коснулись Сашины пальцы. — Блядь, я не выдержу больше, — взмолился Артём. — Я щас кончу. Александр отстранился. Он устроился у него между ног, понуждая согнуть их в коленях и придерживая. — Сейчас, мой хороший… Сейчас. — Он плавно вошёл. — Хочу видеть тебя. Он потихоньку нарастил темп, подстраиваясь под Артëмовы вздохи. Рука вернулась к прерванному занятию. Зажатый в тисках удовольствия, Артём постанывал, постепенно сжимаясь на его члене. Давления внутри было слишком много, оно ощущалось слишком остро, поэтому он шепнул: «Тише», а когда кэп замедлился весь, рукой показал, где нужно продолжать как было. Саша кивнул, вспомнил. Сначала довести мануально, а когда он будет вот-вот готов, — то можно и покататься. Оставаясь внутри, он уделил всё своё внимание его члену. Жаль, в такой позе нельзя было взять его в рот. Тогда он решил пристроить свои губы повыше, к тонкой нежной шее, к линии подбородка и чувствительному месту за ухом. Артём слепо нашел его губы, целуя невпопад, что-то шепча или выстанывая — не понять. Александр отстранился, глядя ему в глаза. — Что? Может, послышалось. — Люблю тебя, — раздалось тихо, но чётко. Саша замер на секунду, осознавая, а потом с бешеной радостью принялся целовать его везде, куда мог дотянуться. — И я тебя люблю, — выдохнул он благодарно. — Очень. — Давай вместе, — Артём качнул бедрами навстречу. — Сейчас, я уже скоро… Подстроившись под ритм друг друга, они плавно приближались к финишу. Когда давление внутри сменилось нарастающей пульсацией, Саша толкнулся бёдрами проверяя реакцию. Артём застонал, закатывая глаза. Да, вот оно. Он наподдал, больше не сдерживаясь, проникая под корень, чувствуя, как закручивается до предела тугая пружина внутри. Вот сейчас… Ещё немножко… Пульсация внутри стала непрерывной тугой хваткой. Артём вскрикнул, пачкая его руку и свой живот. Облегчение накрыло Сашу одновременно с ним: такой сильной волной, что он на секунду ослеп — и без сил рухнул на Артёма. *** Несколько минут они просто лежали обнявшись, не имея никакой возможности или желания прерывать это. — Родной, принеси водички, — наконец с трудом проговорил кэп, откатываясь в сторону. Артём, лёжа с закрытыми глазами, взмахнул рукой и сухими губами просипел: — Акцио вода. — Через секунду: — Блядь… Ну хоть раз бы сработало. — Я не понимаю по-испански. Вставай, нас ещё посуда ждёт. Артём пробурчал что-то отрицательное, перекатился к нему под бок, прижался щекой к груди, слушая уже ровный, глубокий звук его дыхания. Он провёл рукой по его коже, по мягким курчавым волоскам на груди, нащупал и подчеркнул нижнюю границу рëбер. — Не уезжай, — сказал он вдруг. — Бросай службу, оставайся. Александр порывисто вздохнул. Он надеялся чуть отсрочить этот разговор — о том, как они будут парой на расстоянии в тысячи миль друг от друга. — Я не могу, — горько сказал он. — Ты же помнишь, что я бывший военный? По закону должно пройти пять лет после увольнения. Только тогда меня возможно отпустят, если дадут такое разрешение. Артём долго молчал прежде чем проговорить: — Прошло два года, да? Значит, ещё три мы будем видеться раз в два месяца, если повезёт. Звучало это так себе. Хотелось исправить, сгладить… Хотя бы на словах. — Прошло два года и три месяца. И мы будем видеться каждый раз, как «Надежда» зайдет в порт Буэнос-Айреса. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием и звуками города с улицы. Александр крепко прижал его к себе, целуя в висок. Он не знал, как словами выразить всю свою привязанность к нему, всю тоску по неизбежной разлуке. И понятия не имел, как пронести их едва зародившееся чувство через все грядущие невзгоды. Возможно, для Артёма всё это было слишком. Возможно, ему надо здесь и сейчас, а не «встретимся через два месяца». Он не знал. А спрашивать было страшно. И вдруг услышал: — Ничего, — тихо и серьёзно. — Я подожду. Саша приподнялся на локте, чтобы видеть его лицо. — Да? Положа руку на сердце, он не до конца верил ему. Что, если это было сказано на эмоциях после секса, а потом он остынет и трезво взглянет на ситуацию: он — молодой и красивый, и кэп — уже не торт; болтается где-то в море, подвластный всемогущей Конторе и российскому законодательству. И что они, чёрт побери, будут делать, если ему больше не дадут этот маршрут?! Но Артём без сомнений выдержал его взгляд и кивнул. — Конечно. Радость пополам с паникой ударила в голову. Надо срочно сказать Гене, чтобы не ронял контейнер! Иначе не пустят их сюда больше… Блядь, о чём он только думал, когда… А. Ну да. — Надо позвонить. Он, под ничего не понимающим взглядом Артёма, побежал искать свою одежду. — Странная реакция на такие слова! — донеслось ему в спину. — Я сейчас всё объясню… Подожди минутку! Он нашёл мобильник в кармане джинсов, взглянул на экран и понял, что опоздал. Гена уже скинул ему фото результата диверсии, на котором, заснятый с выгодного ракурса, красовался контейнер, наполовину лежащий на пристани, наполовину висящий на тросах портового подъемника. Рядом появился Артём и заглянул через плечо, тут же узнавая борт «Надежды». — Ого! Как это они так умудрились? — Специально, — вздохнул Саша. — Гена придумал, как три дня моей увольнительной превратить в пять. Артём с подозрением прищурился. — Твоей?.. Там весь корабль уже про нас знает, да? — Я надеюсь, что ещё не весь, — покраснел капитан и серьёзно добавил: — Я не должен был разрешать Гене это безобразие. Теперь нас могут снять с маршрута из-за этого инцидента. Я должен был понять сразу, насколько плоха эта идея! — Ты просто очень хотел ко мне, — с улыбкой догадался Артём, привлекая его в поцелуй. — У тебя отказал мозг. Так бывает. — Ещё поцелуй, более глубокий и чувственный. — Зато у нас есть пять дней… А дальше ты что-нибудь придумаешь, ведь правда? Александр выключил телефон и бросил обратно в кучу одежды. — Уже придумал. Пойдем, попьем водички и продолжим. День 29. Проснулись поздно, запутанные в простынях, счастливые и голодные. Пока Артём звонил своему шефу, Раулю, и со скандалом отпрашивался на целых четыре дня, телефон кэпа взорвался сообщениями от Гены: «Капитан, всё исполнено в лучшем виде: портовые признали, что груз пострадал по причине обрыва каната на их технике. Местные начальники орут, как резаные, со всех сторон только и слышно, что «mierda! mierda!». Это «дерьмо» по-испански. Говорят, минимум два дня на разбор этой каши. Я отпустил ребят на все четыре дня — и стороны. И вы там отдыхайте». Последняя фраза явно означала «Передай привет Артёму», потому что в личной беседе они с Геной давно были на «ты». Александр, всё ещё лёжа в постели и ощущая тепло спины Артемия у себя под боком, с облегчением выдохнул. Вроде обойдётся без последствий. У входной двери в коридоре их ждали два подстывших стакана кофе из закусочной, пакет с круассанами и записка: «Мальчики, доброе утро! Сегодня меня не будет, поеду к другой подруге в Монтевидео». Под этим следовал постскриптум, адресованный Артёму: «Artemio, debiste haberme avisado. Ten en cuenta que no tengo más amigas!» Александр показал Артёму записку от квартирной хозяйки и с любопытством наблюдал, как тот мило краснеет. — Что там? — спросил он, с наслаждением прихлëбывая кофе. — На безудержный секс у нас с тобой ещё один день, — пояснил смущëнный Артём, тоже принимаясь за кофе и круассан. — Впрочем, не знаю как ты, а я, кажется, натрахался как раз на два месяца вперёд. Можем сегодня просто погулять. — Поддерживаю. Кстати, Гена разрулил в порту. — М, да? — Ага. Передаёт тебе привет. Артём поперхнулся кофе. — Врёшь. — Нет. Вот, читай… «И вы там отдыхайте». Мы с ним на «ты», если что. — Давай я ему ответ напишу! — весело предложил Артём и уже начал печатать, но кэп отобрал у него свой мобильник. — Не перегибай. Мне ещё обратно с ним плыть. Одевайся, покажешь мне город. Буэнос-Айрес встретил их ослепительным солнцем. Артём тут же скользнул пальцами в ладонь Александра. Ладонь кэпа моментально вспотела. Он попытался освободиться, воровато озираясь по сторонам, но Артём сжал его руку крепче и просто напомнил: — Всё в порядке. Здесь можно. Кэп вздохнул, переводя дыхание, и позволил ему идти с ним рука в руке. Первое время он настроженно всматривался в лица прохожих, ожидая усмешки, осуждения, хоть какого-то знака, но всем было плевать. А когда навстречу им прошла пара пожилых мужчин, точно также держащих друг друга за руки, он перестал рефлексировать окончательно. Они гуляли без цели. Зашли в книжный на Корриентес, где Александр с пристрастием рассматривал полки с морскими картами и корабельной литературой и мучал продавца вопросами на ломаном английском. Заблудились в лабиринтах района Сан-Тельмо, где Артемий, к своему удивлению, уверенно объяснил дорогу группе испаноязычных туристов из Европы. Сидели в крошечном кафе, пили мате, который кэп так и не смог распробовать, и ели чуррос, облитые густым шоколадом. Весь день они часто держались за руки, а пару раз даже целовались на людях. За всё это время никто не осудил их, не обозвал и не пригрозил вызвать полицию. Очарованный этим отношением общества, Александр к концу дня осмелел настолько, что позволил себе неслыханное: сам поцеловал Артёма прямо посреди одной крупной улицы, где вокруг были толпы туристов и местных. Когда они покупали цветы для Татьяны Васильевны в качестве извинения за ненамеренное выселение её из собственной квартиры, Артёму позвонила Мария, про которую он совершенно забыл. Они поговорили про его вступительное испытание, после чего Артём заметно погрустнел. — Что там? — нетерпеливо потребовал Саша. — Говорит, сегодня в универе вывесили списки первых зачисленных. Меня там, конечно, нет. — Ну, мы это уже обсуждали. Даже если не возмут с первого раза — попробуешь ещё раз. К тому же, они обещали тебе прислать официальное письмо. — Да… Точно. Подождём письма. День 30. Встретили Сергея с Алексеем. Случайно, на Пласа-де-Майо. Они выходили из музея, оживлённо о чём-то споря. Увидев Артемия, Сергей нахмурился — сработал рефлекс учителя, — но, заметив его спутника, смягчился. — Artemio. ¿Cómo andás? — Bien, Sergio. ¿Y vos? — бойко ответил Артемий, гордый своими успехами. Алексей, улыбаясь, протянул руку Александру. — Алексей. А вы, видимо, тот самый капитан? — Тот самый, — кивнул Александр, чувствуя лёгкую неловкость. — Александр. Они разговорились. Сергей рассказал, как они пятнадцать лет назад приехали сюда на ПМЖ вместе с Алексеем из Красноярска в поисках лучшей жизни и свободы для их отношений. Как они расписались здесь, как вместе учили язык и обивали пороги миграционной службы, чтобы получить гражданство. — А теперь у нас свой маленький бизнес, преподаём язык «потерянным русским душам», — усмехнулся он. Алексей, тем временем, обсуждал с Артемием тонкости аргентинского менталитета, а Александр наблюдал за всеми ними. За тем, как Сергей слушает своего парня, как его лицо озаряется тёплой улыбкой. Как их плечи иногда касаются простым, привычным жестом. И Александр поймал себя на мысли, острой и ясной: «Я бы тоже так смог. Здесь. С Артёмом». Не прятаться, не отводить взгляд, а просто быть. Не тайный чат с нюдсами через океан, а вот это: совместная жизнь, общий бизнес, прогулки под руку по воскресным улицам. Мысль была такой пугающей и такой желанной, что у него перехватило дыхание. Попрощались. Артемий, воодушевлённый встречей, тащил его в Ла-Боку, к разноцветным домикам и кричащим в микрофоны певцам. И снова — рука в руке. Уже уверенно, почти привычно. День 31. Поехали в Тигре, «аргентинскую Венецию», кататься на лодке по протокам дельты. Вода была тёмной, почти чёрной, сквозь неё проглядывали зелёные водоросли. Они молча скользили мимо домов на сваях, мимо причалов, уставленных горшками с цветами, мимо лодок, катающих туристов. Комфортная тишина была наполнена лишь плеском воды и криками птиц. Александр обнял Артёма за плечи, чувствуя, как тот прижимается к нему, положив голову на его плечо. Никто не смотрел на них. Здесь, в этом зелёном лабиринте, они были просто двумя людьми в лодке. — Красиво, — тихо сказал Артём. — Да, — согласился кэп, глядя не на воду, а на его профиль, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щёки. — Очень. Вечером, вернувшись, застали Татьяну Васильевну за вязанием. Она посмотрела на их загорелые, умиротворённые лица и ничего не спросила. Просто кивнула и сказала: — Я там мороженое купила. Угощайтесь. Перед сном Артём проверил почту. Ничего от университета. Он сделал вид, что его это не волнует, но Александр почувствовал его напряжение. — Всё будет хорошо, — твёрдо сказал он, укладываясь рядом. — Знаю, — ответил Артём, прижимаясь к нему в темноте. — Потому что ты здесь. День 32. Последний день увольнительной. Осознание этого висело в воздухе тяжёлым грузом. Они старались его не замечать. Съездили в Пуэрто-Мадеро, погуляли в парке Костанера Сюр по живописным тропам вокруг озёр. Делали много остановок, чтобы Артём зарисовал пейзажи. Но среди череды эскизов озёр, деревьев и дорожек самым удачным получился кадр, где капитан, облокотившись на перила, смотрит в морскую даль. — Хочешь туда вернуться? — спросил Артём, показывая ему набросок. Александр нахмурился, отмечая, что вся его фигура выдавала в нём человека, очарованного морем. — Пожалуй, — уклончиво ответил он. — Но как только уберут трап, буду думать только о тебе. Вечером Артём повёл его в тот самый ночной клуб, где недолго работал официантом. Теперь он был по ту сторону барной стойки. Они сидели в углу, пили дорогой мальбек, который Артём заказал с вызовом, и два бокала. Он водил пальцем по краю бокала, рассказывая очередную историю о своих мытарствах в этом заведении, но уже без горечи, почти с юмором. Александр слушал, одной рукой обнимая его за плечи, другой покручивая свой бокал. Он уже почти привык к этому новому для себя образу — человека, который может вот так вот открыто сидеть в публичном месте со своим парнем. Здесь, в полумраке клуба, под приглушённые ритмы музыки, это казалось почти естественным. И тут он увидел его. Нет, не узнал, скорее догадался по его взгляду на них с Артёмом, кто он — ведь лично они не встречались, да и его лица на той обнажённой фотке он не запомнил. Пабло стоял у бара уже изрядно выпивший. Он что-то громко и скандально требовал от бармена, размахивая руками. Его взгляд скользнул по залу, пролетел мимо их столика… и резко вернулся назад. Он узнал Артёма. А потом его глаза, стеклянные от алкоголя, медленно, с неверующим отвращением, переползли на Александра. На его руку на плече Артемия. На их стоящие рядом бокалы. На их позы — расслабленные, интимные. Лицо Пабло исказилось. Он что-то буркнул бармену и, пошатываясь, направился к их столику. Артём заметил его вторым, его пальцы вдруг сжали край стола, но это был не прежний страх — это была готовая к бою напряжённость. — Ruso, — просипел Пабло, останавливаясь так близко, что от него пахло дешёвым виски и потом. — ¿Qué te está haciendo ese viejo pedo aquí? Артём не отвёл взгляда. Он медленно поднял бокал, отпил и поставил его обратно. Когда он заговорил, его голос был на удивление спокоен, без тени былого заикания или неуверенности. — Hola, Pablo. Este es mi novio, Alexander. Слово «парень» прозвучало как пощёчина. Пабло фыркнул, его взгляд презрительно скользнул по простой футболке Александра, по его возрасту, написанному на лице морщинами и загаром. — ¿Tu novio? — он фальшиво рассмеялся. — ¿En serio? Parece más bien tu padre, o tu sugar daddy. ¿Cuánto te paga por estar con él, Ruso? — Переведи-ка, — попросил Саша на ухо Артёму. — «Sugar daddy» — это он про меня? — Да. Он не верит, что ты мой парень. Говорит, наверное ты папа или, скорее, папик. Спрашивает, дорого ли тебе обходятся мои услуги. Александр не шевельнулся. Он лишь медленно перевёл свой тяжёлый, капитанский взгляд с Артёма на Пабло. Он не сказал ни слова. Не нахмурился. Просто посмотрел. Так, как смотрел на нервных браконьеров в Атлантике. Так, как смотрел на сопливого менеджера в конторе. И этого оказалось достаточно. Уверенность Пабло вдруг дала трещину. Его вздёрнутый подбородок немного опустился. Он отвел глаза, нервно облизал губы. Артём тем временем улыбнулся. Не злобно, а почти жалостливо. — Он мне ничего не платит, Пабло. Наоборот, это я подарил ему это вино. Потому что могу. Он сделал паузу, давая словам достичь цели. — И он не называет меня una carga. Пабло побледнел. Эти слова, подслушанные когда-то в спальне, ударили точно в цель. Он отступил на шаг, его наглая маска окончательно сползла, обнажив растерянность и злобную досаду. Он посмотрел на Артемия — уверенного, красивого, с прямой спиной. Посмотрел на молчаливого, мощного мужчину рядом с ним, чей один только взгляд заставлял отступить. Зависть, горькая и беспомощная, исказила его лицо. Он понял, что потерял навсегда — не обузу, а человека, который мог бы быть с ним, если бы он сам не превратил их отношения в счётчик одолжений и унижений. — Váyanse a la mierda, los dos, — бессильно выдохнул он и, развернувшись, пошёл прочь, к бару, к своему забытому стакану, к своему одиночеству. Артём перевёл дыхание. — Знаешь… Я, кажется, только теперь понял, зачем я ему был нужен, — тихо проговорил он. — Чтобы хвастаться мной. Я был диковинкой, понимаешь? Чем-то средним между его японским электрокаром и коллекцией оригинального шотландского виски. Всего-то и надо было — поднять мой уровень благосостояния до приемлемого, чтобы ему было не стыдно трахать меня. Александр молча слушал его, с каждым словом становясь ближе к мысли, что не стоит ограничиваться взглядом: надо бы догнать и втащить. — Походу, меня спасло только то, что я необучаемый балбес, — Артём рассмеялся, и его смех, звонкий и заразительный, и Сашу заставил засмеяться. — Не говори ерунды, — он поцеловал его за ухом. — Это Пабло тупой мажор, раз решил себе завести дрессированного парня. Не на того напал! Он отпил из бокала и посмотрел на удаляющуюся спину, сгорбившуюся под звуками их смеха. Похоже, добивать его ещё и физически было уже лишним. — Он сдох от зависти. Зуб даю. Возвращались поздно, пьяные, смешные. На пустынной улице Артём остановился и, прижав его к стене какого-то старого особняка, поцеловал так страстно, что у Александра закружилась голова. — Спасибо, — выдохнул Артём, прижимаясь к нему всем телом. — За что? — удивился кэп. — За то, что приехал. За эти дни. За то, что… не боишься. В квартиру заходили на цыпочках, чтобы не разбудить Татьяну Васильевну. Не включали свет, не бегали на кухню за водой — тихо легли в постель без попыток впечатлить друг друга своими умениями. И занялись не сексом, но любовью, без слов говоря другу другу самое важное. День последний. Встали очень рано: к шести утра нужно было быть уже в порту. Александр сказал, что прежде, чем отплыть, ему предстоит ещё несколько часов провести в бюрократических заморочках в партнерских фирмах, так что Артём может спокойно спать часов до десяти, но тот отказался. Пока кэп умывался, Артём залез в почту — без особой надежды на удачу, — и сердце ëкнуло. Там было вечернее письмо от деканата университета. — Саш! — крикнул он. — Чего? — Поди сюда. Открой, я боюсь. Александр вышел из ванны и уставился на экран мобильника. — Ответ пришёл? — Да. На. Жми. — Ну… — Саша пожал плечами и открыл е-мейл. — Нажал. Только я по-испански не понимаю. Он перевёл взгляд на Артёма, который сидел, закрыв лицо руками, и толкнул его в бок. — Эй. — Скажи, там есть что-то вроде… Эээ… «su candidatura… es rechazada»? Александр вздохнул и принялся рассматривать текст письма. — Кандидатура есть. Но дальше что-то другое. Не то, что ты сказал. Артём даже руки от лица немного убрал. — А что? Прочти как можешь. Кэп прищурился: — Аброкада… А, нет, апробада. Су кандидатура эс апробада. Что это значит? — «Ваша кандидатура одобрена», — прошептал Артём, не веря в то, что сам произнёс, и, отобрав телефон, жадно впился глазами в текст письма. — Чëрт возьми, они меня берут! Он чуть не заплакал от счастья и повис у кэпа на шее, с благодарностью целуя его. — Спасибо! — Мне-то за что? — он с улыбкой обнял в ответ. — Это ты молодец. — За то, что верил в меня. На шум к ним вышла заспанная Татьяна Васильевна в ночной рубашке. — Мальчики, что случилось? — Артёма приняли в университет, — доложил Александр поверх его плеча. — Ну вот, а ты расстраивался. Я знала, что всё будет хорошо. — Она обнялась с Артёмом, когда он отлип от кэпа. — Саша, а ты что, уже уезжаешь? — Да, мне пора. — Ну, с Богом. Пойду заварю вам чая покрепче. Посидим на дорожку пять минут. *** В портовую зону прибыли в 6:10. Такси затормозило у КПП, дальше был вход только по пропускам. Они вышли. — Ну, — Александр водрузил на голову фуражку и посмотрел на Артёма. — Мне надо к контрагентам, утрясти пару финальных вопросов. Отплытие в десять. Что ты будешь делать всё это время? Артём поëжился от прохладного ветерка с моря, поправил лямку рюкзака на плече, сильно зевнул и сунул руки в карманы. — Не знаю. Погуляю тут. Может, пару набросков сделаю. Ты же не прямо в десять закончишь, да? Раньше? Они не сговариваясь посмотрели на «Надежду». Отсюда она казалась совсем маленькой, и не такой ржавой, как вблизи. Кэп достал телефон, пару раз в него тыкнул и приложил к уху. — Гена?.. Привет. Подъедь к третьему КПП, пожалуйста. Тут один бывший матрос сильно по тебе соскучился… Артём вытаращил на него глаза: кто, я?! — Ага. Ну, на пару часиков. Я постараюсь побыстрее. Он дал отбой и фыркнул от выражения лица Артёма. — Не боись. Генино отношение к тебе вряд ли поменялось. — Ну да, просто теперь он ещё и знает, с кем спит его капитан. — С этим он к тебе точно не полезет. Боится этих разговоров сильнее, чем я год назад. Ну, давай… — Он привычно поцеловал его в губы и пошёл в другую от порта сторону. — Я быстро! Артём кивнул и отвернулся. Никого пока не было видно, кроме сонного дежурного в будке, да каких-то редких в этот ранний час рабочих далеко впереди. Он снова поëжился, прошëлся вдоль забора. С одной стороны виднелись жилые кварталы, с другой — большая помойка. Прямо с краю мусорной кучи лежала немного мятая клетка, в каких обычно обитали в квартирах всякие птицы или грызуны. Мысль пришла быстро, без сомнений. Клетка оказалась довольно вместительной — на одну толстую крысу вполне хватит. Он, довольный, вернулся к КПП как раз в тот момент, когда с той стороны забора показался погрузчик, с Геной за рулём. Не особо успешно припрятав подарок за спину, он сделал самое невинное выражение лица из возможных. Погрузчик остановился, бибикнул. — Карета подана, — донесся до него Генин голос. — Lassen Sie ihn durch, er ist bei mir. Das Massengutfrachter «Nadeschda». Видимо, это было уже дежурному. Осталось непонятным, знал ли местный работник немецкий, но Артёма он впустил. Увидев насупленное выражение лица боцмана, Артём сразу зашёл с козырей: торжественно выставил перед собой клетку и присовокупил: — Вот. Для Зинаиды. Боцман засопел. Уши его покраснели. — На помойке нашёл, да? — Я с миром, Геннадий Иванович. А клетка вещь нужная. Ежели Зина у вас на свободном выпасе по кораблю бегать будет, то, неровен час, Адмирал её сцапать может. — Ишь ты… — Гена сдвинул на затылок шапочку. Глаза его заблестели. — Слова-то какие знаешь… Ладно, залезай. Умаслил. К кораблю ехали молча, и это было даже хорошо. Артём не представлял, о чём он может говорить с Крокодилом вне их прошлых служебных отношений, — а разговор и тогда не клеился. И уж точно не о том, как они с кэпом провели эти пять дней вместе. Хотя, признаться, его так и подзуживало поблагодарить боцмана за роскошный подарок в виде несанкционированно продлëнной увольнительной Александра, а потом наблюдать его пунцового цвета щёки. Заставив себя предусмотрительно заткнуться, он с повышенным интересом смотрел по сторонам, запоминая и прикидывая, что сможет нарисовать позднее. Когда до корабля оставалось всего ничего Гена вдруг сказал: — Хорошо тут. Тепло. Бабы в миниюбках шастают. — И, подумав недолго, добавил: — Лучше, чем на СМП. Артём захлопал глазами, боясь смотреть на боцмана. Он попытался перевести услышанное с его языка на общечеловеческий, но получалась какая-то ерунда. Не мог же он говорить «спасибо» за их с кэпом морской роман, приведший «Надежду» в тёплые края? Он украдкой взглянул на Гену, но тот всё также сурово пялился перед собой. — Сюда хорошо приезжать в феврале–марте, когда проводят ежегодный карнавал, — осторожно проговорил он, не уверенный, что понял эту игру. — Слышали, наверное? — Это где полуголые красотки в перьях? Слышал. Гена остановил погрузчик у борта «Надежды» и прямо взглянул на него. — Я так понимаю, наш маршрут теперь от тебя зависит. Артём сглотнул. Ошибся кэп, говоря, что Гена эту тему избегать станет. Он напрягся, готовый услышать дальше что угодно, и вряд ли приятное. Но нет. — Скажи, попаду я на бразильский карнавал? — Аргентинский, — машинально поправил Артём и шумно выдохнул. — Точно попадëте. — Сколько раз подряд? — Я думаю, три. — Три? Почему так мало? — нахмурился Гена. Артёму пришлось попотеть, чтобы ответить максимально понятно, но без лишних подробностей. — Есть вероятность, что потом… У «Надежды» будет другой капитан. Гена отвернулся и побарабанил пальцами по рулю, будто что-то прикидывая. — Это я как раз на пенсию выйду… Ясно, понятно. Ну, вылезай, приехали. Артём вышел на деревянных ногах и перевёл взгляд на корабль. Если там кто-нибудь сейчас вздумает позадавать ему похожие вопросы, он всех будет слать к Крокодилу. Ибо нефиг. Хотя с одним конкретным человеком он бы сейчас с удовольствием поговорил. Жаль, на корабле его больше не было. — Товарищ боцман, — по-старинке обратился он к Гене. — А у вас домашний телефон дяди Миши есть? Я о его здоровье хотел справиться. — Не домашний, но мобильный есть. Пошли на мостик, найду. *** Набрать дяде Мише почему-то никак не получалось. То ли его аргентинского тарифа не хватало для такого звонка, то ли связь в порту была нестабильная — не понятно. Промучавшись с полчаса, Артём плюнул и стал искать дядь Мишин номер в мессенджерах. В итоге пришлось поставить ватсап. Он прихлебнул из кружки ностальгически мерзкий кофе и осмотрелся по сторонам. В камбузе было тихо: экипаж ещё не весь вернулся с берега, а те, кто вернулся, дрых без задних ног в ожидании капитана и команды к отплытию. Артём ненадолго задумался над сообщением, а потом написал следующее: «Привет, дядь Миш. Это Артём. Недели полторы назад я проснулся с очень дурным предчувствием здесь, в Буэнос-Айресе. Оказалось, именно тогда с тобой случился сердечный приступ. Надеюсь, сейчас у тебя всё нормально. Переживаю за тебя. Скучаю. Хотелось бы увидеться, но пока не представляю, как нам это сделать. Ну, это ладно. Ты главное поправляйся, хорошо?» Он отправил, не перечитывая, потому что в этой части письма был уверен. Над постскриптумом следовало подумать более тщательно… Дверь камбуза открылась, появился Витя. Артём встретился с ним взглядом, и улыбка сама собой появилась на лице. — Я думал, Крокодил прикалывается! — сказал Витя, тоже улыбаясь от уха до уха. — Артемий! Они шагнули навстречу, порывисто обнялись. — Привет! Как ты? — Ничего, нормально всё. Надолго к нам? — Да нет, на пару часиков, пока Са… Капитан в порту дела решает. Артём быстро запил смущение мерзким кофе и бросился к новой, безопасной теме: — М-м-м, гадость. Слушай, неужели в Аргентине тоже такой дрянной кофе продают? — Это ещё отечественные запасы, — пояснил Витя, садясь к нему за стол. Судя по его слегка порозовевшим щекам, оговорочку с именем капитана он понял как нельзя лучше. — Сейчас назад поплывем — я ваш аргентинский выдам. В руках он держал порядком заюзанный блокнот, в который год назад Артём велел ему записывать для капитана всё, что сам Витя сочтёт нужным, — и носить «на подпись». Это была его довольно жалкая, совсем не элегантная попытка передать своеобразную эстафету на капитанскую койку. Теперь, оглянувшись назад, ему стало стыдно за свой поступок. Это было низко и подло. И что бы он, интересно, делал, если бы изначальная затея подложить кэпу Витю вместо себя сработала?! Очевидно, кусал бы локти по самые плечи или повесился от тоски. Теперь эта небрежно брошенная на доску судьбы игральная кость сыграла самым удивительным образом. И вот они здесь, оба, любящие одного человека — и, что самое пикантное, этот человек позволил обоим любить себя, — сидят, смущëнно смотрят друг на друга и не знают, о чём говорить. Артём по натуре не был пофигистом, не способным на ревность, но ревновать кэпа к Вите было странно и неправильно. Это же Витя. Да и Саше он верит. А Витины стихи про любовь и море… Ну, это даже мило. — Блокнот почти кончился, — Артём кивнул на его нервные руки, тискающие дорогую вещь. — А я новый не принёс. — Ничего, я уже купил себе следующий, — Витя бережно огладил обложку и наконец оставил её в покое. — Можно я… прочту что-нибудь? — неуверенно попросил Артём. Витя поднял внимательный взгляд, или оценивая его, или прислушиваясь к собственным ощущениям. — А у тебя есть новые рисунки? — Ага, — он достал из рюкзака скетчбук. Они обменялись творчеством имени капитана и надолго погрузились в изучение. Иногда они отрывались и комментировали: — Не знал, что можно срифмовать «Адмирал» и «капитан». — Спасибо. Вот этот ракурс удачный, на пирсе. Это что за место? — Парк, тут рядом. — Красиво. Напишу об этом. За этим их и застал Гена, зашедший в камбуз за кружкой кофе. Глянул на них, не подходя ближе, закатил глаза, матюкнулся сквозь зубы: «фан-клуб, бля», и хотел уже уйти, не солоно хлебавши, когда дверь распахнулась, и в камбуз ввалился в дупель пьяный Серёжа, висящий на плече у нетрезвого Семëныча. Их залихватская качающаяся пара перегородила разом все пути к отступлению. — А, сволочи! Накажу обоих! — Крокодил попятился обратно. — Тëмыч, эт правд ты чтль? — Семëныч подошёл ближе, пригляделся и сделал громкое «Ааа!», раскинув руки. Рядом мешком картошки грохнулся на пол старший штурман и тут же сладко захрапел. — Я! — Артём обнялся с ним, морщась от стойкого запаха перегара, и указал вниз: — У тебя там упало. — А, норм, — Семëныч махнул рукой. — Глвное донëс. А я тарща каптана встретил в прту. Он мне скзл — а я не пверил. Семëныч опустился на стул и тут же на глазах стал отключаться. — Блин, ну вы и напились, — Артём посмотрел на Гену, ища поддержки. — Я тут дяде Мише пишу. Можно было бы сфоткаться вместе, ему отправить. А они, вон, на ногах не стоят. — Мише-то? — Гена почесал затылок. — Мише это да, это святое. А ну, парни, тащите сюда по ведру воды. Сейчас мы их в чувство-то приведём. Сказано — сделано. Метнулись, вернулись и по команде опрокинули ледяную воду на оба туловища. Эффект был мгновенным. Семëныч страшно матерился и обещал всем отомстить. Серëжа молча моргал и открывал рот, как выброшенная на берег рыба. — А ну, сукины дети, смиррр-на! — скомандовал Крокодил и кряхтение, сопение, стоны разом стихли. Смешные, с косящими в разные стороны глазами, мужики изо всех сил старались сделать «смирно». — Ну что, дубы-колдуны? — Гена встал перед ними. — Обоими глазами на меня смотреть, я сказал!.. Значит так. Сейчас делаем радостные лица для группового фото для дяди Миши. Потом вы, организмы, идëте блевать, потом в душ, а потом на вахту до самого, блять, следующего утра. Всё вам ясно?! — Так точно, — нестройным хором подтвердили организмы. — Они готовы, — доложил Гена Артëму. — Фоткай только быстрее, пока опять не прокисли. Артём, широко улыбаясь, сделал несколько селфи с командой и тут же при них отправил это дяде Мише. Ответ на радость всем пришёл быстро: «Здорóво, мужики! Рад вас видеть. Я в порядке, спасибо». А следом: «Артём, ты вернулся?» — Ладно, на это я сам отвечу, — смутился он. Гена выпроводил штрафников за дверь. Витя вернулся к рассматриванию рисунков. «Я в гости заглянул, дядь Миш», — написал Артём в чат. И быстро, пока не передумал, прибавил: «Спасибо за твой наказ кэпу. Он сказал». Покраснев сверх меры, он отправил это и почти сразу получил ответ: «Не за что, бля. Совет да любовь!» *** Когда время приближалось к 10:00 Артём вышел на палубу и стал выжидательно смотреть на пристань. Что-то долго его уже не было, а обещал побыстрее… Нервничая, он стал ходить вдоль борта взад-вперед. За этим его застал Гена, с довольным лицом таща в руках подаренную клетку с упитанной крысой внутри. — А, так это и есть ваша Зинаида. — Она самая. — Гена притормозил, позволяя рассмотреть её. — Пальцы не суй — откусит. — Да, здоровенная, — присвистнул Артём. — Подарок ей вроде норм зашёл. — Обвыкается. — Слушайте, я что-то Адмирала нигде не вижу. Где он? — Как — где? Гуляет. Это же кот. К тому же капитанский. Вот как он на борт — так и кот объявится. И едва он закончил говорить, как по трапу, вальяжно помахивая хвостом, взошёл рыжий котяра. Посмотрел на них с максимальным презрением, громко мявкнул и обернулся назад. Следом за ним шёл Александр. — Вот, пожалуйста, — указал рукой Гена. — Оба два. Товарищ капитан, разрешите доложить. — Валяй. — Команда вся на борту, жертв нет, больных нет, Сергей третий раз блюет в гальюне, прочие проспались и готовы топтать. Доклад окончил. — Вольно. Это что у тебя? — Саша, скинув с плеча сумку и подмигнув Артëму, который уже улыбался от уха до уха, кивнул на клетку. — Апартаменты класса люкс. Подарок господина Артемия, который, между прочим, единственный подумал, как бы ваш котик не соизволил Зинаидой закусить. — Адмирал членов команды не ест. А клетка годная, одобряю. — Он посмотрел на часы. — Через полчаса… Нет, через сорок минут отплываем. Сообщи береговым, чтобы выводили нас. — Слушаюсь. Они проводили Гену взглядами. Саша кивком головы показал в сторону своей каюты. — Ну что, пошли прощаться?.. *** В каюте было почти всё по-прежнему. Та же спартанская обстановка, тот же запах металла, старого дерева и лёгкой сырости, смешанный с привычным ароматом его сигарет. Та же пепельница в углу стола, тот же шкаф для одежды, у которого плохо закрывалась одна створка. До сих пор висел над столом его рисунок с белыми медведями — немой свидетель того, что здесь когда-то началось. А вот на окне появились жалюзи. Небольшая перемена, словно намёк на то, что и здесь время не стояло на месте. Артём, обнаглев, полез в тумбочку, в верхний ящик. Рука нащупала документы, старые газеты, начатую пачку сигарет... Фото не было. Он воровато обернулся, напоровшись на чуть грустный взгляд капитана, который молча наблюдал за его поисками. — А нету, — тихо сказал Саша, подходя ближе и притягивая его вплотную. Его голос прозвучал как приговор чему-то старому и ненужному. — Что с ней? — потребовал Артём, хотя сердце уже подсказывало ответ. — Сжёг. — Давно?.. — выдохнул он, вжимаясь в его объятия, чувствуя, как что-то тяжёлое и колкое наконец-то отпускает его грудь. — Год назад. Когда впервые надел твой свитер. Он был на мне, а она… горела в бочке со старым свитером. Артём вспомнил: кэп присылал ему фотку в телеграм, как Гена сжигал свитер. И ничего не сказал о самом главном!.. Они замерли в плотных, почти болезненных объятиях. Артём впился в его губы жадным, горьким поцелуем, будто не было у них пяти дней и ночей, полных страсти и нежности, — будто это была их первая и последняя встреча. — Почему не сказал сразу?.. — прошептал он в его губы. — Ты бы от этого не вернулся, — кэп уткнулся лбом в его лоб, его дыхание было горячим и неровным. — Только стал бы переживать, нервничать. Думать: «А что это значит? Что он хочет мне этим сказать?»… У тебя были отношения, своя жизнь, которую ты пытался построить здесь. Я не имел права лезть в неё. Артём чуть отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. И увидел в них не капитана корабля, не бывшего военного, а человека — уставшего от одиночества и до глупости влюблённого. — Значит, ты уже тогда?.. — Полюбил тебя? Думаю, да. Хотя сам до последнего отнекивался, — он горько усмехнулся. — Говорил себе, что это просто симпатия, влечение… привычка. А потом понял, что привыкают к кофе и сигаретам. — Весёленький год я тебе устроил… Похлеще, чем Максим, — с болью в голосе сказал Артём. Саша скривился, и его руки крепче сжали парня в объятиях. — Не ставь себя рядом с ним. Ты вот тут, — он показал высоко над собой, почти касаясь пальцами потолка каюты. А потом кивнул в сторону пола: — А он где-то там, ниже плинтуса. И у нас осталось, — он бросил взгляд на часы, — тридцать пять минут, которые я бы не хотел тратить на разговоры о призраках. Он привлёк его обратно в поцелуй — уже не горький, а полный отчаянной, жгучей нежности. Его пальцы привычно расстегнули и приспустили штаны Артёма. Звякнул ремень, вжикнула молния. Руки огладили упругие ягодицы, сжали их, прижимая к себе. Артём выдохнул в его губы, подставляясь под эту прощальную ласку, желая урвать и запомнить каждое прикосновение, каждый вздох. Сделать это по-нормальному, неспешно и с расстановкой, они уже не успевали. Это был не просто секс — это была точка, ритуал прощания и обещания. Саша мягко развернул его спиной к себе, наклонил, уперев руками в стол, прямо под тот самый рисунок с медведями. Поцеловал в основание шеи, в чувствительную кожу за ухом. Притёрся, распределяя смазку, и одним плавным, уверенным движением вошёл. Рука привычно скользнула к животу Артёма, сжимая и поглаживая. Тот толкнулся в его ладонь, беззвучно прося действовать, быстрее, сильнее. Саша качнул бёдрами, приноравливаясь к темпу, и когда Артём негромко, сдавленно застонал, начал двигаться. Сейчас они должны были быть очень тихими. За дверью был весь его экипаж, его корабль, его жизнь, в которую Артём ворвался как ураган и которую снова покидал, оставаясь ждать на берегу. Это неожиданно подстегивало, заставляя кровь бежать быстрее. Адреналин оголял нервы, превращая каждое прикосновение в электрический разряд. В руке у кэпа быстро стало мокро и горячо. В гробовой тишине каюты слышалось лишь их сбитое дыхание, влажные звуки и приглушённые шлепки кожи о кожу. Кэп сдвинул ворот его футболки и прикусил плечо, чтобы не нарушить молчание и не выдать их с головой. Отдельно заводило то, что они делали это именно здесь, в этой каюте, где всё когда-то началось — с неудобных откровений, скомканных объятий и взаимного непонимания. Эти стены помнили кое-что. Помнили, как они впервые стояли у этого стола, а Артём ёрзал задницей по столешнице, всем своим видом выдавая желание заняться не взаимной мастурбацией, а крепким, хорошим, настоящим сексом. Помнили, как они любили друг друга на этой узкой койке, а Артём потом, растрёпанный и счастливый, шептал ему, что это лучший секс в его жизни. Но лучших моментов за последние пять дней у него появилось так много, что глаза разбегались. Было из чего выбрать на долгую разлуку. Артём откинул голову ему на грудь, выгибаясь всем телом, отдаваясь полностью и позволяя проникать так глубоко, как только было возможно. С губ его сорвался несдержанный, громкий стон, который он тут же подавил, прикусив губу. Тело напряглось, посылая ясный сигнал: сейчас. Саша ускорился, свободной рукой зажимая ему рот, и через несколько секунд они одновременно задрожали от накатившего оргазма, беззвучно крича в ладонь и в поцелуй. Артём случайно прикусил ему палец — и тут же, уже смеясь сквозь подступающие слёзы, принялся целовать его, прося прощения. Они перевели дух, прислонившись лбами друг к другу, стараясь уловить в учащённом пульсе хоть крупицу покоя. Привели себя в порядок под молчаливым взглядом белых медведей на стене. Артёма вдруг пробрал нервный, счастливый смех. — Это был самый… тихий секс в моей жизни, — прошептал он, обнимая Сашу за шею. Наверное, он тоже вспомнил ту самую фразу, что сказал здесь год назад. Круг замкнулся. Саша взглянул на часы. Они уложились. С тёплой, усталой улыбкой посмотрел на Артёма, на его раскрасневшееся лицо, на глаза, сияющие и в то же время полные тоски. — Знаешь, я всё хотел спросить, — тихо сказал капитан, проводя большим пальцем по его влажной щеке. — Почему ты больше не поправляешь меня, когда я называю тебя старым именем? Артём коротко, но сильно поцеловал его в ответ, вкладывая в этот поцелуй всё, на что не хватило слов — и боль разлуки, и благодарность, и надежду. — Я думаю, что ты называешь меня правильным именем, — выдохнул он, прижимаясь щекой к его груди, слушая знакомый, успокаивающий стук сердца. — Ведь для тебя я и есть Артём. Тот самый, с «Надежды». Артемий… пусть останется для Аргентины. Для университета. Для паспорта. А для тебя я всегда буду просто Артёмом. Они стояли так ещё несколько мгновений, пока снаружи не раздался протяжный, густой гудок, возвещающий о скором отплытии. Звук входил в каюту через стальные стены и замирал глубоко в груди, напоминая, что время вышло. Саша взял его лицо в свои руки и посмотрел прямо в глаза — твёрдо, по-капитански, без тени сомнения. — Я вернусь. Обещаю. — Я буду ждать, — так же твёрдо ответил Артём. — Обещаю. И в этих двух простых обещаниях был весь их новый, хрупкий и такой прочный мир.