Зачем придумали любовь?

***

Это прикосновение парализует его. Не физически, нет, — его тело, наоборот, пронзает электрический разряд, заставляя каждый нерв трепетать, а каждую клетку кричать от осознания ее близости, в какой раз, будоража воспоминания. Но его разум, его воля застывают в немом, поражающим мгновенно, ступоре. Музыка, толпа, весь клуб — все это превращается в размытый, не имеющий значения фон, грохочущий где-то на периферии сознания. Есть только она. Ее родные, до боли знакомые зеленые, как хвойный лес после грозы, глаза миндалевидной формы, которые смотрят на него с вызовом и той самой хитрой, почти колдовской улыбкой, что Веник всегда в них замечал, которые, он знал это и до этого дня, но сегодня, в этот самый миг, убеждается окончательно, все еще способна свести с ума. Васильеву даже внезапно становится жаль, что Боря, который, теперь он уверен, действовал по четкому, коварному плану Даши, не нацепил на него старый прототип его датчика влюбленности. Однако тут же отдергивает себя потому, что Веник знал — будь этот дурацкий прибор сейчас на нем, показатели зашкалили бы настолько, что пришлось бы вызывать бригаду пожарных и полиции заодно, а потом надеяться, что среди полицейских окажется какой-нибудь знакомый Гали, а возможно, даже Полежайкин, чтобы минимизировать последствия, что непременно последовали бы для них с бывшей супругой за ущерб, нанесенный клубу взрывом этого самодельного сейсмографа чувств. Даша же, пока Веник пытается соображать, пусть пока и невпопад, медленно, с наслаждением убирает палец, оставляя на его губах невидимый, но пылающий ожог. Ее рука опускается, и он невольно следит за этим движением, как загипнотизированный, отмечая, как свет, отражаясь, скользит по темному лаку на ее ногтях, пока Васнецова, не дожидаясь его ответа, с грацией пантеры садится на барный стул рядом, перекинув ногу на ногу. Ее каблук покачивается в такт музыке, и этот маленький, незначительный жест кажется ему самым эротичным зрелищем, которое он видел за последние годы, даже несмотря на то, что на Бали происходили вещи и куда более значительные. — Я.. слишком красива или настолько не в вашем вкусе? — спрашивает она отчего-то севшим, хрипловатым голосом, и в ее глазах проскальзывает тень неуверенности, которая выдает в ней все ту же любимую Дашу, что когда-то с трудом понимала значение романтики, срывая маску незнакомки. Веник замирает, не зная, как быть. Все его существо, каждая молекула, кричит о том, как она невероятно, ослепительно красива. Как ему до боли, до головокружения хочется прикоснуться к ней, заставить забыть об этом глупом, полном сомнения в себе и них, вопросе, сделать так, чтобы иные похожие мысли не обрели форму, складываясь в слова на ее губах своими поцелуями, как делал это в юношестве, когда хотел прикрутить ссору, забыть таким образом обо всем — о суде, о разводе, о боли, о прошлом и будущем — прямо здесь, в этом клубе, на этом стуле. Однако есть еще и разум, который в отчаянных, уже почти беспомощных попытках остаться рациональным, бьется в истерике. Разум отказывается поддаваться этой игре так быстро и без остатка. Отказывается не потому что не хочет, ведь — Боже, он очень этого жаждет — и не потому что был обижен, что на его слова о втором шансе, о любом другом, но неизбежном их знакомстве Даша ответила только сейчас, нет. Просто Веник безгранично сожалел и даже злился — на нее, на себя, на всю ситуацию — за то, что для этого им пришлось пережить ад в зале суда. Всем им. И самой Даше, что, Веник видел, искренне боялась, что ее взаправду способны лишить всяких прав на детей. И ему, что стоял там, разрываясь от жалости к ней, боли за дочерей и сожалением, что так и не был ею услышан. И, конечно, девочкам, которые теперь наверняка считают, что нормальная жизнь, вопреки всем их стараниям, никогда не наступит. Даша, словно улавливая ход его мыслей, придвигается ближе. Ее движение несмелое, почти робкое. Она касается его руки, лежащей на стойке, и ее холодные пальцы на мгновение сжимают его ладонь. Произносит также тихо, давая понять, что и ей больно, но она очень бы хотела закончить вечер не также погано: —Был ужасный день? — Спрашивает своим обычным тоном, как бы говоря, что что не забыла о том, что они сегодня пережили и все понимает. — Вне сомнения, худший в моей жизни, — Честно признается Веник. — Мой друг хотел отвлечь меня и... — он изображает руками что-то непонятное, отдаленно напоминающее дымку от взрыва где-то вдалеке. — ...испарился. — Это сильнее его, намного сильнее, и стоит все-таки поднять на Дашу открытый взгляд и прочесть в ее глазах тревогу от того, что он не готов ей подыграть, печаль от его слов и все равно нежность, как Веник посылает все глубоко и надолго. Думать и анализировать он будет позже, а сейчас... была не была. — Вы случайно не знаете, где он? — игриво, с намеком в улыбке, спрашивает Васильев. —Нет, — Даша коротко качает головой, хотя, конечно же, знает. Боря наверняка уже дома, сидит в обнимку с Галей, словно на ромашке гадая, на сей раз помирятся или не помирятся, а глаза ее загораются облегчением и радостью. — Но я все еще могла бы составить вам компанию. Он тонет в зеленом омуте, и ему уже все равно, куда его вынесет течение. — Вениамин, — представляется он полным именем, потому что в этом новом, странном дне их знакомства они уже взрослые, зрелые люди, со шрамами и морщинами, но все ещё друг другу незнакомцы, хотя и со слишком огромным, неподъемным багажом за плечами для того, чтобы вот так, с ходу, снова стать просто Веником и Дашей. Она понимает. Лёгкая улыбка, в которой читается благодарность за принятие правил, касается ее губ. Ее пальцы на мгновение сжимают его ладонь, и это рукопожатие длится на секунду дольше, чем положено. —Дарья. — Ну что же, Дарья, — его голос звучит низко, почти интимно, создавая вокруг них невидимый кокон, отгораживающий от грохота. — Позвольте предложить вам выпить? В честь... нашего знакомства. Он ловит ее взгляд и видит в нем вспышку — дикую, безрассудную смесь волнения, азарта и той самой надежды. Она кивает, не сводя с него глаз. — С удовольствием, Вениамин. — Взгляд скользит по бутылкам за барной стойкой, и он видит, как в ее глазах зажигается огонек безумия. —Текилу, — говорит она решительно. — С солью и лаймом. Веник поднимает бровь. Текила. Это не их напиток. Никогда им не был. Это напиток для отчаянных, для тех, кто сжигает мосты и начинает с чистого листа. Для тех, кто не боится проснуться с раскалывающейся головой и стертой в порошок памятью о вчерашнем дне. Или, наоборот, с памятью, которая будет вечным спутником все последующие годы, а возможно, станет фундаментом для чего-то нового. — Текилу? — всё-таки переспрашивает он, желая убедиться, что ослышался. — А что? — ее глаза блестят в полумраке, отражая мерцающие огни, как два темных изумруда, поймавших отблески далеких звезд. — Боитесь рискнуть вместе со мной? Его сердце делает мощный, болезненный удар о ребра. Это не страх. Это предвкушение окончательного падения в бездну полнейшего безумия, ведь Васильев уже сделал шаг вперед. Сделал его уже давно, много лет назад: когда впервые увидел и, вопреки предрассудкам, заинтересовался своенравной готкой, когда составлял тысячу и один план по ее завоеванию — настолько большой и эпичный, что мог бы сойти за полноценный научный труд или стать основой романа, — когда, будучи ещё совсем молодым, сделал ей предложение, хотя она и твердила, что он «всего лишь друг»; и, в конце концов, тогда, когда не решился, как он думал, отпустить ее в Америку с первой любовью, уехав в Питер, а пришел к ней, чтобы снова, в последней отчайный попытке показать, насколько сильны его чувства, вновь встать на одно колено на пороге ее дома и, вопреки всем трудностям и желанию собственной матери, выбрать быть с Дашей. Снова и снова. Всегда. — Как раз наоборот, — его голос звучит твердо, не давая повода усомниться в искренности слов. — С вами, Дарья, я пошел бы абсолютно на любой риск. Веник видит, как ее зрачки слегка расширяются, поглощая радужку. Легкая, едва заметная дрожь пробегает по ее пальцам, сжимающим край барной стойки. Ее губы, не совсем под стать «Тарантулу», но безусловно подходящие Даше, темно-темно алые, как самая густая кровь, приоткрываются в беззвучном вздохе, и в этом мгновении он ловит то самое выражение на ее лице — смесь изумления и подавленного восторга, которое всегда служило ему знаком,что его Дашенька счастлива. Глаза же свои, словно в подтверждение, девушка отводит так что теперь, Васильев видит лишь контур ее длинных, черных ресниц, но это неважно, главное, маска соблазнительной незнакомки дала трещину. — Две текилы. — Просит он бармена. Тот, уже через мгновение ставит перед ними две стопки с прозрачно-золотистой жидкостью. Рядом появляется маленькая керамическая солонка и две дольки свежего зеленого лайма. Веник берет свою стопку, ощущая прохладу стекла. Его взгляд скользит по Даше, отмечая, как она с некоторой опаской, но с неподдельным интересом рассматривает свой бокал, словно это не просто напиток, а некий магический эликсир, который позволит навсегда остаться в юности с такими любимыми тогда черепами. Васильев задерживает взгляд на ее руках — на бледной коже, контрастирующей с черным лаком на ногтях, на тонких серебряных кольцах, украшающих пальцы. Это ее старые украшения, но сегодня они смотрятся иначе — не как бунт, а как часть доспехов, часть нового, загадочного облика. — Так... — тянет она, медленно вращая стопку в пальцах, и неон играет в золотистой жидкости. — А как это... правильно делается? — Ее взгляд поднимается на него, полный искренней неуверенности. Она никогда не любила крепкие напитки, предпочитая им шампанское или простое вино, которое они порой, очень давно, буквально в другой жизни, пили вдвоем. — Теоретически, — Веник хмурится, мысленно перебирая сцены из старых фильмов, его пальцы смыкаются вокруг стопки чуть крепче, — нужно лизнуть соль с руки, выпить залпом и закусить лаймом. — Звучит так, словно вы эксперт, — говорит она, сощурив в подозрении глаза. — Ага, — фыркает он, и маска незнакомца дает первую трещину. Голос сам собой смягчается, срываясь с формального «вы» на привычное, родное «ты». — Настолько, что если я вдруг упаду прямо здесь, то в этом будешь виновата ты. Даша издает короткий, звонкий смех, который прорезает шум клуба и на мгновение делает их двоих единственными людьми в мире. Маски на миг полностью спадают, и сквозь них проступают они — настоящие, израненные, но живые. — Я вызову тебе такси и не почувствую никакой вины! — заявляет она все еще хохоча и, наверное, незаметно даже для самой себя, тоже переходя на «ты». — То есть компанию до дома ты мне не составишь? — Веник поднимает бровь, наслаждаясь этим фактом и, в целом, каждой секундой их маленькой игры. Его собственная рука лежит на стойке, всего в сантиметре от ее пальцев. — Еще чего! — она фыркает, откидывая голову, и темные волосы водопадом ниспадают ей на спину. — Ты же не хрупкая дама в беде! — играючи, совсем чуть-чуть бьет своим миниатюрным кулачком в его грудь. Прикосновение короткое, шуточное, но то ли от обстановки, то ли от их новых ролей, а может, просто от присутствия Даши рядом, разряд волной расходится по телу Веника. Он ловит ее руку, не давая ей убрать, его пальцы мягко смыкаются вокруг ее запястья. Она замирает, смех обрывается, и в ее глазах появляется что-то неуловимое, трепетное. — Ты... уверена, что хочешь это пить? — кивает он на напиток в их стопках, когда тишина между ними снова становится осязаемой. Его голос снова становится серьезным, пропитанным заботой, от которой Васильев не может удержаться. Его большой палец непроизвольно проводит по тонкой коже на внутренней стороне ее запястья, чувствуя учащенный пульс. — Ну должны же мы почувствовать себя героями фильма, — отвечает она, и ее голос звучит немного сдавленно, но руки не отнимает. Ему хочется резонно уточнить, какого именно, но решает промолчать, наблюдая, как она насыпает на ту руку, что он сжимает в своей. Ее взгляд скользит по его лицу, изучая каждую черту, словно пытаясь найти что-то знакомое в этом новом для них обоих контексте. Он наблюдает, как она другой рукой насыпает на тыльную сторону левой руки, которую он все еще держит, тонкую дорожку соли. Ее движения немного нервные, поэтому несколько кристаллов рассыпаются мимо. Даша смотрит на него, и в ее глазах — вызов и просьба одновременно. — Ну? — говорит она, и ее губы приоткрываются, обнажая белизну зубов. — Показывай, эксперт. — Ты...хочешь, чтобы я...? — теряется Васильев, пока она едва кивает. — Можем... крест накрест. — Предлагает смущённо . Он с сомнением косится на напиток, который стоит ближе к нему, на Дашу. — Давай всеже сначала я. — шепчет он. — Очень мило с твоей стороны, — вновь коротко смеются она. — Спасибо. Веник медленно подносит ее руку к своим губам, не сводя с нее глаз. Его дыхание горячей волной касается ее кожи за мгновение до прикосновения. Он чувствует, как под его пальцами учащенно пульсирует тонкая жилка на ее запястье. Затем кончик его языка касается ее кожи — стремительный, обжигающий жест. Резкий вкус морской соли мгновенно заполняет его сознание, но за ним, сквозь него, проступает другой вкус — ее кожи, от которой исходит тонкий аромат какого-то лавандового геля для душа. Это странное, двойственное ощущение кружит голову. Васильев слышит ее сдавленный вздох, видит, как трепещут ее ресницы. Его собственное сердце колотится где-то в горле. Он отпускает ее руку, но их взгляды ещё миг направлены друг на друга, пока он наконец не «опрокидывает» злосчастную стопку с алкоголем, делая глоток. Огонь текилы обжигает горло, растекается по груди жгучей волной. Он морщится, зажимая дольку лайма в зубах. Кислота взрывается во рту, смешиваясь с остатками алкоголя и соли, создавая дикий, хаотичный коктейль ощущений. — Ужасно, — выдыхает он, все еще хмурясь, и капли влаги выступают у него на висках. — Тебе точно не стоит пробовать. Но Даша уже смотрит на свою стопку с предельной решимостью, насыпая дорожку из специи себе на руку. — Нечестно будет, если только ты, — говорит она прежде, чем повторить действия за Веником. Она давится, кашляет, хватая его за руку, чтобы удержать равновесие, и жует лайм, с отвращением косясь на пустую стопку. —Ты была прав, — выдавливает она. — Это отвратительно. Они смотрят друг на друга и внезапно оба начинают смеяться. Это нервный, облегченный, почти истерический смех, который смывает остатки напряжения. Они смеются, опираясь друг о друга, их плечи касаются, и в этом прикосновении — вся их общая история, вся боль и вся надежда. Когда смех стихает, в его глазах остается лишь она — теперь растрепанная, с размазанной подводкой, но настоящая,его. —Знаешь что? — говорит она, все еще тяжело дыша. — Давай сыграем. Будем задавать друг другу вопросы. Самые важные. И... если кто-то не захочет отвечать... он пьет. — То есть, ты собираешься это повторить? — Нет-нет, — машет Даша руками. — давай возьмём что-то... более привычное. Веник вздыхает. Они уже начали, отзываться сейчас, на полпути, когда уже и так послал все домыслы на все четыре стороны, — глупо. — Хорошо. — кивает он, его голос серьезен. — Только честно. — Честно, — подтверждает она, и ее пальцы снова находят его руку заверяя тем самым, что так и будет. Васильев делает паузу, глядя на их сплетенные пальцы, затем поднимает на нее взгляд. Шум клуба отступает, превращаясь в далекий гул. —Что привело вас сюда, Дарья? — он намеренно возвращается к формальному «вы», создавая дистанцию, необходимую для самых трудных вопросов. Он наклоняется ближе, его губы почти касаются ее уха, и его дыхание смешивается с ее. — Неужели одиночество? —О, вы знаете, — ее голос тих, но ясно слышен сквозь музыку. — У меня тоже был отвратительный день. Как вы сказали, худший в жизни. Один из многих за последний год. — Даша замолкает, пристально вглядываясь в его лицо. — Сегодня я по-настоящему ощутила, что старая жизнь закончилась, а новая... новая еще не началась. Она где-то там, за туманом. И единственное, что остается... — в ее глазах появляется что-то хрупкое и беззащитное, — это пойти туда, где тебя никто не знает. Или... где хотя бы один человек, самый важный для тебя, который готов сделать вид, что не знает. Чтобы дать тебе шанс начать все сначала.— Понимаю, — говорит он, и в этом слове — вся гамма пережитых им за эти месяцы чувств. — И как вам... эта новая, еще не начавшаяся жизнь? Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. —Пока что... интересно. Страшно. Полная неопределенность. Но... — она делает паузу, словно прислушиваясь к собственным ощущениям, — есть ощущение, что все только начинается. По-настоящему начинает, как... чистый лист. — Чистый лист, — повторяет он, и слово теряет свою былую горечь, обретая новый, неизведанный вкус. Свободы. Возможности. — А что бы вы написали на этом листе первым делом, если бы могли выбрать что угодно? Даша изображает глубокую задумчивость, ее взгляд теряется в мерцающих огнях. Веник же с замиранием ожидает ее следующих слов. —Я бы... начала с вопроса, — звучит наконец ее голос, когда она возвращает глаза к его лицу, вглядываясь в радужку. — Самого главного вопроса. — Какого же? — еле слышно, срывается хриплым тоном. — Я бы спросила у одного незнакомца, — ее голос становится тише, интимнее, он льется, как мед, обволакивая его, — готов ли он... рискнуть еще раз. Не зная, что будет дальше. Не имея никаких гарантий. Просто... сделать этот шаг. Вместе.

***

Даша

Она ждёт, затаив дыхание. Слышит бешеный стук собственного сердца, заглушающий даже грохочущую музыку. Страх ледяными иглами впивается в душу. Мысли, острые и панические, носятся в голове стаей перепуганных птиц — она нарушила хрупкие правила собственной же игры, задав этот прямой, почти роковой в их ситуации, вопрос. Да, Даша спросила «незнакомца», но всем своим существом ждала ответа только от него — от того, кто когда-то ворвался в ее упорядоченный готический мирок и навсегда перевернул его с ног на голову, назвав ее своим топливом, кто стал отцом ее детей. И Веник, конечно, это понимал. Должен был понимать. Но он молчит. Тишина длится всего несколько секунд, но для Даши она растягивается в мучительную вечность. Его лицо непроницаемо, лишь в глубине глаз, пристально смотрящих на нее, будто что-то высчитывая, мелькают неуловимые искры. Васнецова уже готова отступить, сказать, что это была глупая шутка, сделать вид, что ничего не было, что это просто часть их рискованного флирта, когда его рука, все еще сжимающая ее пальцы, вдруг слегка тянет ее на себя. Расстояние между ними становится мизерным, а лица оказываются в миллиметре, опаляя дыханием друг друга. Взгляд Веника, изучающий, скользит по ее лицу, словно впитывая каждую черту. Он медленно, давая ей последний шанс остановить его, сокращает и без того ничтожную дистанцию, но Даша замерла, завороженная его таким видом и парализованная ожиданием. Его пальцы, теплые и твердые, мягко заправляют прядь ее волос, упавших на щеку, за ухо, затем кончики пальцев проводят по ее виску, вдоль скулы, к уголку губ, задерживаясь там, и этот простой, почти невесомый жест заставляет ее сердце совершить немыслимый кульбит в груди, и она непроизвольно приоткрывает губы, чтобы сделать жадный глоток воздуха и именно в это мгновение губы Веника накрывают Дашины. Они горячие, влажные, настойчивые. Его язык скользит по ее устам, как бы прося разрешения, и она безусловно приоткрывает рот, позволяя все. Его язык на секунду касается неба, а затем переплетается с ее собственным. Это поже на танец. Танец, под музыку остатков кислоты лайма, соли и горьковато-сладкого вкуса текилы. Одной рукой Веник крепко прижимает ее к себе и от одного только этого действия у Даши кружится голова и темнеет в глазах. Другая его рука скользит по ее спине, ладонь горячей звездой прожигает тонкую ткань платья, и она бессознательно выгибается навстречу этому прикосновению, глухо стонет ему в рот, теряя остатки рассудка. Звук, низкий и гортанный, рождается где-то глубоко внутри нее и тает на его устах. Ей хочется большего. Хочется, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался или, ещё лучше, чтобы он сорвал с нее это тесное, невыносимое платье, чтобы… Раздается одобрительный, протяжный свист бармена где-то сбоку. Ей плевать. Абсолютно. Ее разум отключен, в нем бушует только одна стихия — он. Но Веник, сквозь пелену собственного желания, этот звук, видимо, услышал потому, что Даша теряет ощущение его губ на своих. Васильев отстраняется от них с неохотой, которую Васнецова егва читает на листе не без помощи учащенного дыхания. — Даша… — его голос — низкий, хриплый шепот. — Мы.. мы клубе. Она не понимает, что он говорит. Ей нет дела до клуба, до людей, до всего мира. Она пытается снова поймать его губы, ее пальцы сжимаются на его плечах, но он мягко, однако неуклонно отстраняется, держа ее за предплечья. — Все на нас смотрят, — выдыхает он, и в его глазах, помутневших от желания, с трудом, но проскальзывает проблеск здравого смысла. Даша взгляд, оглядывается, словно пробуждаясь от самого яркого сна в своей жизни. Да. Они в клубе. Яркие, режущие вспышки яркого света выхватывают их из темноты, и несколько пар глаз действительно с любопытством, а где-то и с усмешкой, наблюдают за ними. По ее щекам разливается смутная волна жара, но это не стыд. Скорее… торжество. Пусть смотрят. Пусть видят, как он, этот удивительный мужчина, хочет ее, и она, пусть и с распухшим губами, но невероятно счастлива. — И пусть, — бормочет она, ее пальцы снова тянутся к его лицу, жаждая прикосновения, но он ловит ее руку, крепко прижимает ее ладонь к своей груди, где под тканью водолазки бешено, как молот, колотится сердце. — Даша, — говорит он твёрже, дышит все ещё тяжело, но взгляд становится более осмысленным, ясным. — Хватит. Давай прикроем эту игру. И ты спросишь себя честно: ты хочешь, чтобы все было вот так? Она замирает, и смысл его слов медленно доходит до нее, проникая сквозь туман страсти. Его поцелуй был ответом. Громогласным, страстным «да» на ее прямой вопрос. Но вот отдаться этой страсти здесь, на глазах у всех, бездумно, как два подростка… это было бы просто продолжением игры. А он, не отрицая своих слов о любом другом знакомстве, действительно согласный на любой риск лишь бы рядом с ней, но говорил ей о том, что ему нужна настоящая Даша и потому Веник спрашивает это. Почему-то ей кажется, что если она сейчас, глядя ему в глаза, скажет «да, пусть все идет к черту, я хочу тебя здесь и сейчас», он пойдет за ней. Он подастся. И тогда, они бы, наверное, заперлись в кабинке туалета этого проклятого клуба и… Но это было бы за гранью сумасшествия. Это было бы чересчур отвязно, грязно и совершенно не про них. Не про Веника и Дашу. Не про их пятнадцать лет, дочерей, общую боль и надежду. — Нужно… отвлечься, — выдыхает она, и ее голос звучит хрипло и смущенно. Она отводит взгляд, чувствуя, как жар разливается по ее лицу с новой силой. Веник улыбается краешком губ, легкое, понимающее выражение появляется в его глазах. Он кивает в сторону, дальше вглубь клуба. — Там есть караоке-зал, я заметил его, пока Боря тащил меня к стойке. Можем пойти туда. По-другому...выпустить пар. Даша кивает, чувствуя странное облегчение, смешанное с остатками дрожи в коленях. Она позволяет ему взять себя за руку и вести через танцпол, через мелькающие тела и лица. Его рука крепко держит ее, и это ощущение — его ладонь в ее ладони — кажется сейчас важнее того, как они закончат этот вечер. Караоке-зал оказывается небольшим, более уютным помещением, отделенным от основного зала звуконепроницаемой стеклянной стеной. Здесь тоже играет музыка, но менее оглушительная, и несколько компаний сидят за столиками, внимая поющим. Веник ведет ее к свободному диванчику в углу. Он усаживает ее, его рука на мгновение задерживается на ее плече, затем он что-то говорит ей, но она не слышит из-за музыки. Он показывает жестом «подожди минуту» и направляется к диджею, стоящему за пультом в углу караоке-зала. Даша наблюдает, как он что-то говорит диджею на ухо, тот кивает, ухмыляется и бросает на нее оценивающий взгляд. Веник протягивает ему какую-то купюру. Что он задумал? Неужели… Нет. Он же не… И вот Веник поднимается на небольшую, слабо освещенную сцену. Он берет в руки микрофон, поправляет его, и его взгляд находит ее в полумраке. Музыка в караоке-зале стихает, уступая место новой мелодии. Свет софита выхватывает его одинокую фигуру. Даша замирает, ее сердце совершает один тяжелый, мощный удар и замирает. Он…действительно собирается петь. Собирается петь для нее.

***

Веник

Веник стоит на сцене, и мир сузился до размера этого пятачка, залитого холодным синим светом софитов. Он почти не видит зала, только смутные очертания лиц, но ему и не нужно их видеть. Есть только одно лицо, которое имеет значение. Лицо Даши, которая, поверив в его авантюру, села ближе, заняляв место за столиком у самой сцены и теперь смотрит на него, отбросив все маски, подперев подбородок ладонью, готовая слушать. Васильев незаметно выдыхает, чувствуя, как поджилки дрожат от адреналина. Он не знает, какую игру они ведут сейчас, ведут ли её ещё вообще, да и знать не хочет — важно только внимание ее глаз, уводящее прочь из реальности так основательно, что лишь тяжелый, прохладный микрофон в его вспотевших от волнения ладонях напоминает, где он находится. Он совсем не певец. За последние годы он и вовсе почти не слушал музыку, не вникал в нее. Раньше же... стараниями мамы в детстве Веник слушал классику и играл на скрипке, много позже готов был часами слушать громкий рок ради Даши, и если это можно считать хоть за какую-то вовлеченность, то совсем незначительно помог Маше с припевом для ставших хитом «Одуванчиков». Впрочем, в этот самый момент и не нужно, чтобы он наизусть знал ноты или был сильным вокалистом. Главное — выразить чувства и дать ответ на ее вопрос теперь не порывом страсти, а словами, как он и сказал, — таким вот поэтичным способом выпустить пар, пока они не зашли в своих желаниях слишком далеко. Песня, которую он выбрал, совершенно не рокерская, вряд ли знакомая Даше, да и, если честно, мотив В Васильев и сам помнил плохо. Услышал ее много лет назад на рингтоне у коллеги, что уволился с его прошлого места работы на три года раньше него самого, но почему-то вспомнил строки из нее сейчас. Показалось, что они идеально описывают его эмоции относительно Даши и еще раз подтвердят аксиому — Веник всегда будет любить только ее. Его губы прикасаются к прохладному микрофону. Первый звук рождается хриплым, сдавленным, но с каждым словом голос набирает силу. В те года я был моложе... «Моложе. Тогда мне казалось, я уже совсем взрослый — вырвался из материнского гнезда, переехал в Москву, и, пусть и не в общем смысле, но стал жить один. А ещё, как бы мама ни учила, что с девочками дружить не получится, нашёл-таки подругу в лице единственной девчонки в группе, в лице твоей сестры, — его разум отчего-то решил попутно песенным строчкам развить смелый монолог о прошлом, который он, стоя здесь на сцене, мысленно адресует Даше, потому что пока, находясь здесь, не может произнести вслух. — Наивно, что подтверждает, каким же я на самом деле был еще мальчишкой. Мальчишкой с вечным беспорядком на голове, в нелепой жилетке и очками. Помнишь, Даш? Наверное, я казался тебе нелепым при первой встрече, а если вспомнить последствия взрыва датчика... я точно казался тебе нелепым.» И влюблен тогда был я... «Влюблен с первого взгляда, да так сильно, что это было похоже на лихорадку, потому что порой я всерьез просыпался с твоим именем на губах по ночам и засыпал, представляя твое лицо. Ты была моим личным Большим Взрывом, после которого Вселенная перестала подчиняться законам. Все мои формулы, все мои расчеты рассыпались в прах перед одним твоим взглядом, что так и говорил о том, как ты хочешь, чтобы я отстал от тебя.» До сих мне всех дороже, Первая любовь моя... Его голос дрогнул на этих словах, став тише, но чище. Это была абсолютная правда. Васильев и не помнит своих девушек до нее — кажется, что их и не было совсем, даже мимолетных симпатий память не находит, потому что заполнена она только Дашей. И даже пройдя через все — через быт, через рождение детей, через ссоры, слезы, ее уход, всю эту витиеватую дорогу, по которой они шли все эти последние месяцы — Веник знает, что Даша для него по-прежнему дороже всех на свете. Никто и никогда не занимал и не займет в его сердце того места, что принадлежит ей. Он смотрит в зал и видит, как она медленно подносит пальцы к губам, ее глаза поблескивают в полумраке, но слез нет — только глубокое, сосредоточенное внимание, смешанное с теплой, смягчающей боль улыбкой, тронувшей уголки ее губ. В сказку я навсегда влюблен, Забывая боль... Васильев поет эти слова громче прежнего, глядя прямо на нее. Их история и правда иногда напоминала сказку — странную, местами мрачную, со своими драконами, запутанными лабиринтами и дуэлями, но все же самую настоящую, счастливую, полную любви, сказку. А боль... Веник старался не замечать ее, не помнить, и в том заключалась его ошибка, повторять которую он не намерен. Да, боль была, и за последнее время чаша ее переполнилась, но хотя они с Дашей и оказались здесь, в этом клубе, в этой точке, чтобы перезагрузить свои отношения, ничего из того, что было, онни за что не собирается забывать. Эта боль — часть их общего фундамента, и он принимает ее в полной мере. По тебе я схожу с ума, Я пленен тобой. На этих словах он видит, как она склоняет голову, пряча лицо за каскадом темных волос, будто смущаясь такого прямого, обжигающего признания. Лишь она могла так ранить... Лишь она могла дать крылья вновь. «Только ты, Даша. Никто другой. Никто не мог причинить мне такую боль, как ты. И никто, абсолютно никто, не мог заставить меня чувствовать себя таким живым, таким сильным, таким способным на свершения. Ты была и моим ядом, и моим противоядием. А самое главное, похоже, это работало и в обратную сторону.» Музыка достигает кульминации. Музыка снова выходит на кульминацию. Его голос крепнет, в нем появляется металл, решимость. Он поет припев ещё раз, и теперь это не признание, а обещание. Нерушимая клятва. В сказку я навсегда влюблен... Забывая боль. По тебе я схожу с ума... Я пленен тобой. А следом наступает последний куплет. Самый трудный. Голос Веника срывается, в нем слышится надлом, но он заставляет себя петь дальше, впиваясь пальцами в микрофон. До сих пор не понимаю... Как мог её я потерять. Это самая горькая, самая честная строка. Веник больше не контролирует себя. Он просто проживает эту боль здесь и сейчас, на сцене, перед ней. «Я не понимаю. Честно. Не понимаю, как я допустил, чтобы мы дошли до этого? До суда, до развода, до этих розовых наручников и до боли в глазах наших детей? Как мог, обладая таким сокровищем, как наша семья, быть настолько слепым, глухим и самоуверенным, что позволил ему ускользнуть? Как мог променять твои слезы на свое упрямство, твою боль на свою гордыню? — Веник потерял Дашу не в день подачи заявления на развод. Он терял её по крупицам каждый день, каждый раз, когда отворачивался, когда молчал, когда предпочитал работу её отчаянным попыткам достучаться и времени, проведённому с ней и девочками. — Прости. Прости меня за всё.» Я ищу тебя повсюду чтобы снова все начать. Эта строчка — их личная кульминация, итог, ради которого они с Дашей здесь. Васильев еще дважды повторяет припев, и последний аккорд замирает в воздухе, оставляя после себя звенящую, оглушительную тишину. Он медленно, на негнущихся ногах, спускается со сцены, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Даша встает ему навстречу. Ее лицо залито слезами, черная подводка размазана, но она не пытается ее скрыть, хотя теперь он и понимает, почему она прятала лицо за локонами. Она просто подходит и обнимает его, крепко-крепко, вжимаясь в его грудь, как будто боится, что он исчезнет. Ее пальцы впиваются в ткань его водолазки. — Дурак, — шепчет она ему в грудь, ее голос сдавлен рыданиями и смехом одновременно. — Текила плохо сказалась на тебе. — Правда? — Он обнимает ее за плечи, чувствуя, как ее тело мелко дрожит. — Да, ты стал совсем сумасшедший, — Даша отстраняется, чтобы посмотреть ему в лицо, и вытирает тыльной стороной ладони свои мокрые щеки. В ее глазах — облегчение, боль и безграничная нежность. Васильев смеётся, коротко и с облегчением, чувствуя, как камень падает с души. —А если бы все было совсем плохо, я бы спел «Печаль прекрасна». Она заметно смутилась, ее щеки покрываются легким румянцем, но она тут же берет себя в руки и отвечает в том же шутливом тоне, слегка толкая его в бок. —Так обойтись с творчеством «Шмелей» не смогла бы даже я! — Это намек на то, что я плохо пою? — он притворно хмурится, но в глазах играют искорки. — Это намек на то, что рок лучше просто слушать, — парирует она, поднимая подбородок с привычным ему упрямством. — То есть сама спеть ты не рискнешь? — провоцирует он, и его сердце замирает в ожидании. Она задерживает на нем взгляд, и в ее глазах снова вспыхивает тот самый азарт, что был во время их неуклюжей игры во флирт. Уголки ее губ ползут вверх в дерзкой, вызывающей улыбке. —Отчего же? Мы же идём на любой риск! — И, развернувшись, она решительной походкой направляется к сцене.

***

Даша

Она подходит к диджею, ее пальцы скользят по холодному стеклу планшета, перелистывая бесконечный список песен. Пальцы предательски дрожат, и она сжимает их в кулак, чтобы скрыть дрожь. Глаза бегают по строчкам, выхватывая знакомые названия, и вдруг взгляд цепляется за одно. Усмешка сама собой появляется на ее губах. Они тогда только переехали из Лохово, собрались, чтобы отпраздновать день рождения Саши. Однако, весь день провели на кухне, помогая маме, а Соню с ее дядей- именинником оставили с Пуговкой. И как сейчас Даша помнит, как младшая сестра, хихикая, показала что-то маме на телефоне, а та, как раз обсуждавшая с ними подарок папе на день рождения сына, вдруг нахмурилась и укоризненно воскликнула: «Полина! Ты в последнее время сама на себя не похожа!» Песню так и не спели. Позже, убираясь, Маша ворчала, мол, чего это маме не понравилось, название-то безобидное. Обе сестры, как выясняется сейчас, были по-своему правы. Название не предвещало беды, а текст… текст был в какой-то степени действительно про их родителей. Тогда про маму с папой, сейчас — И для Веника с Дашей тоже. Она закрывает глаза, делая глубокий вдох. Воздух пахнет пылью и электричеством. И текилой. Все еще текилой, что преследовала ее после их объятий, минутой ранее. Даша открывает рот, и первый звук рождается тихим, сдавленным, почти стоном. Я не хотела уйти... Это ее исповедь, рвущаяся наружу из самого нутра. Слово «уйти» режет горло осколками стекла. Она поет, и перед глазами встает тот день. Тот, когда в ее голове созрел тот самый, дурацкий, отчаянный план. День, когда она пошла в парикмахерскую, а вместо возвращения через несколько часов, отправила курьера с письмом и обручальным кольцом, а потом, покинула семейный чат. Слезы застилают глаза, делая мир расплывчатым, водянистым. Сквозь эту водяную пелену она видит Веника. Он стоит в полумраке зала, его лицо напряжено, а глаза прикованы к ней. Он делает едва заметный жест рукой — глубокий вдох, спокойно. Она кивает, почти незаметно, и вдыхает. Я хотела спасти то, что ты поломал... «Спасти. Сначала, и сейчас я это ясно осознаю, я эгоистично хотела спасти себя. Себя — ту, что терялась в роли жены и матери, ту, что задыхалась в четырех стенах, ту, чью индивидуальность будто стерли ластиком. Потом, после возвращения, хотела спасти вас, моих самых родных. Ваш хрупкий мирок, устоявшийся в мое отсутствие. А затем… затем я хотела спасти тебя, Веник. Хотела спасти тебя от самой себя, но ты показал всю четность этого даже сегодня, и теперь все, что я жажду спасти — Нашу любовь и Нашу семью. Ты отражение льда, между пальцев вода... Даша поет эти слова почти шепотом, и они звучат горькой поэзией, точной метафорой тех лет, что привели их к краю пропасти. А ведь спусковым крючком стал то самое, ничем не примечательное утро, когда он, уставший, жуя ее запеканку, даже не почувствовав привкуса гари, снова предпочел выслушать по телефону своего начальника, а не рассмотреть ее получше, узнать, что же там, под ее пресловутым красным сарафаном. «Ты тогда был как лед, Веник. Холодный, прекрасный, недосягаемый. Я годами грела тебя своим теплом, а сама замерзала, а ты, кажется, мною не дышал вовсе. Ты существовал где-то там, в параллельной вселенной формул и лекций, где наша семья, наши девочки, я — были лишь фоном. Обоями.» Но, оглядываясь назад, она понимает — вернувшись, льдом стала уже она. Нет, не так. Льдом они стали оба. Два айсберга, медленно и неумолимо сталкивающихся в океане молчания и обид. И только сейчас, когда стены рухнули и смысла в этой ледяной войне не осталось, наступает та самая, долгожданная оттепель. И вот он, припев. Он обрушивается на Дашу, как цунами, сметая все барьеры. Это уже не просто слова из песни. Это крик ее души, выстраданный, выношенный в одиночестве, в слезах, в скитаниях по чужим углам. Крик, который она так долго в себе душила, причиняя боль и ему, и себе, не находя себя настоящую, не помня и не понимая. Я до слёз люблю тебя... «Я всегда хотела быть рядом. Это ты отошел. Постепенно, неспешно, как отступающий в определенное время суток прилив. А я осталась на берегу, одна, с ракушками наших воспоминаний в руках, с нашими детьми, и ждала, что ты вернешься. Но ты не возвращался. Ты уплывал все дальше.» Даша пытается улыбнуться Веник сквозь слезы, не отрывая взгляда. Сейчас это уже не имеет значения. Потому что сейчас она хочет быть рядом больше, чем когда-либо. Разлуки им хватило с лихвой. Не с них достаточно. Пролетели года, я с тобой навсегда... Она качает головой, и слезы, наконец, прорываются наружу, солеными ручьями стекая по щекам, оставляя горькие дорожки на коже. Года. Пятнадцать лет. Это не просто цифра. Это ее взрослая жизнь. Ее юность, ее зрелость, ее боль, ее радости, ее падения и взлеты. Все это было с ним. Все это навсегда вписано в ее ДНК, в каждую клеточку. Это нельзя вырезать. Нельзя потерять. «Ты — часть меня, а я — часть тебя, хотим мы того или нет, но мы обречены быть друг с другом, Веник. В самом прекрасном и самом страшном смысле этого слова. И знаешь что? Я бы повторила все эти пятнадцать лет. Ради одной этой минуты. Ради шанса умножить их стократ, но теперь наполняя их тем,чем захотим. Ради шанса, что эти года сломаться в заветное «навсегда». Мне другого не надо... Даша повторяет эту фразу снова и снова, и с каждым разом в ее голосе нет, и больше не будет сомнений, только железная уверенность. Ты мой любимый финал... «Ты единственный финал, Веник, который я хочу видеть в своей жизни. Ты и наши девочки. И никак иначе. Никаких других сценариев.» Ты ничего не сказал, и хотел мне отдать всё, что я не хочу... Ее голос звучит с горькой иронией. Она вспоминает его попытки «загладить вину», тот жуткий день , когда Веник стоял перед ней на коленях и предлагал все, что только мог, лишь бы Даша была счастлива. Он не получил ответа тогда, ведь у нее у самой его не было, однако теперь, Васнецова готова попробовать все его предложения , главное чтобы их любовь продолжала жить. И снова припев. На этот раз она поет его не как отчаянный крик, а как мантру. Как клятву верности, которую она дает не ему, а в первую очередь самой себе. Признание самой себе в том, что она пыталась, как самая глупая девушка в мире, отрицать все эти месяцы, бегая от себя, от него и от счастья. Я до слёз люблю тебя.. И хотела быть рядом... «И я буду. Потому что иначе мы зачахнем. Потеряем и себя, и друг друга окончательно.» Пролетели года, я с тобой навсегда...Мне другого не надо... «Навсегда. Что бы ни случилось. Что бы ни принес нам этот новый, странный, сумасшедший день, начавшийся в стерильном казенном зале суда и продолжающийся здесь, в этом месте» Даша поет эти строчки в последний раз, и ее голос, сорванный, хриплый, наполняется такой безоговорочной, абсолютной истиной, что воздух в зале словно сгущается. Веник все так же стоит, не отрывая от нее взгляда, и в его глазах — все. Вся их общая боль, все раскаяние, все изумление и та самая, безумная, всепоглощающая любовь. Музыка затихает. Последний аккорд растворяется в тишине. Она опускает микрофон. Руки дрожат так, что она едва удерживает его. Ноги ватные, подкашиваются. Она вот-вот готова рухнуть, но Веник уже легко взбегает по ступенькам и оказывается рядом. Его рука находит ее руку, его пальцы смыкаются вокруг ее пальцев — крепко, надежно, по-хозяйски, как когда-то давно, в самом начале всего. Он смотрит на ее размазанный макияж, на мокрое от слез лицо, на дрожащие губы, и его собственные губы растягиваются в улыбке — усталой, бесконечно счастливой, до краев наполненной благодарностью. — По-моему, — говорит он, и его голос, низкий и теплый, ласкает ее слух, — мы только что доказали друг другу, что весь этот... спектакль был абсолютно бессмысленным. Так, Даша? Она часто-часто кивает, не в силах вымолвить ни слова, и смеется. Смеется сквозь слезы, потому что знает — он прав. Абсолютно. — Раз уж мы оба здесь, — предлагает Васильев. — может, закрепим... общей песней? — Я видела в списке есть «Навсегда». — «Навсегда»... — Веник задумывается на секунду, его взгляд становится серьезным. Он смотрит на нее, и в этом взгляде — вопрос и ответ одновременно. — Да. Это нам подходит. — Я думала, ты скажешь, нужно спеть что-то вроде «Зачем придумали любовь?», про нас, разве нет? — находит в себе силы усмехнуться Даша. — Про нас, — легко соглашается он. — Но в ней открытый финал, не находишь? — Ты прав, нам нужно что-то более... утверждающее. Васильев кивает диджею. Тот, усмехаясь, меняет композицию. На экране загорается новое название, и в зал льются первые, тихие аккорды другой песни. Веник берет второй микрофон и протягивает ей руку. И они стоят вдвоем под скупым светом софитов, их пальцы сплетены, их взгляды связаны невидимой нитью, готовые спеть свою новую, общую историю. Историю, которая только начинается.

***

Веник и Даша

Первый куплет его. Веник подносит микрофон к губам, и его голос, бархатный и глубокий. Наверно, это и есть любовь Когда дороги ведут к тебе «Все дороги, все мои мысли, все маршруты — они вели к тебе, Даша. Даже когда я убегал, даже когда прятался за работой, даже когда злился после твоего ухода— все вектора моей внутренней карты в конечном итоге сходились в одной точке. В одном только факте твоего существования.» Веник горько вспоминает о тех бесчисленных вечерах, когда он возвращался поздно, и единственным светом в квартире был ночник в их спальне, освещающий ее спящий профиль. И он знал — это его конечная остановка. Его дом. А потом все вдруг оборвалось. Не остановится стрелок бег И не вернётся обратно В его голосе — смирение перед неумолимостью времени. Они не могут вернуть эти месяцы разлуки, эти годы охлаждения. Нельзя отмотать пленку назад и стереть ее уход, его обиду, боль дочерей. Их история, со всеми ее шрамами, — это данность. И это делает возможным движение вперед. Теперь только вперед. Веник переводит дыхание, и его взгляд скользит по ее лицу, выискивая понимание. И находит его. Даша кивает, почти незаметно. Она чувствует то же самое. Бег стрелок нельзя остановить, но можно решить, как прожить следующие секунды. Наверно, это и есть любовь Когда бессонницы в тишине Всё переломится вдруг во мне Сейчас и так внезапно Перед глазами воспоминания о тех ночах после ее ухода. О гулкой, давящей тишине пустой квартиры после того, как девочки засыпали, которую не мог заглушить даже телевизор. О бессоннице, когда он ворочался на краю их слишком большой кровати, и все внутри него кричало от несправедливости и потери. И вот этот перелом. Этот момент, здесь, на сцене, под удивленными взглядами случайных зрителей, когда все его защитные сооружения рухнули под натиском ее искренности. Это случилось. Внезапно. Явно. Окончательно. Теперь ее очередь. Даша делает небольшой вдох, чувствуя, как слова песни ложатся прямо на ее свежие, еще кровоточащие раны и начинающие затягиваться шрамы. Больно не будет, с неба вода Мы счастливые люди под дождём без зонта «Больно не будет». Она хочет в это верить. После всей той боли, что они причинили друг другу, она хочет верить, что впереди — лишь очищающий дождь. Что они, два промокших до нитки, израненных человека, смогут наконец почувствовать себя счастливыми просто потому, что они вместе под этим дождем. Без защиты. Без зонтов-уловок и оправданий. Открытые друг для друга и для всех стихий. Нас не отпустит, я с тобой навсегда Навсегда Их голоса сливаются в припеве впервые. Это не идеальная гармония. Ее голос еще дрожит, его — сдавлен от сдерживаемых эмоций. Но в этом диссонансе — высшая правда. Они не поют идеально. Они живут. Они клянутся. «Нас не отпустит». Это уже не просто слова из песни. Это обет. Обет, данный не перед алтарем много лет назад, а здесь, на развалинах старого брака, перед лицом их общего будущего. «Навсегда» звучит как приговор. Как самый желанный приговор в их жизни. Веник сжимает ее руку сильнее, подтверждая клятву. Его большой палец проводит по ее костяшкам, легкое, почти невесомое движение, от которого по ее спине бегут мурашки. Следующий куплет — снова его. Он шагает на полшага ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними. Окна откроем, выше взлетай Он поет эти слова с вызовом. Вызовом самому себе, ей, всему миру. «Окна откроем» — выбросим весь накопившийся хлам обид, недосказанностей, претензий. Проветрим свои души. «Выше взлетай» — это приглашение. Приглашение забыть о земной тяжести, о гравитации прошлых ошибок. Он смотрит на нее, и в его глазах горит знакомый ей огонь — огонь амбиций, только теперь направленный не на карьеру, а на них. На их любовь. Также нас двое, мы шагнём через край Даша замирает. «Через край». Край чего? Безопасности? Разума? Отчаяния? Возможно, всего сразу. Они уже шагнули. Ее уход был падением в пропасть. Его отчаяние — другим обрывом. Теперь они стоят на новом краю — краю возрождения, и чтобы начать все заново, нужно сделать этот безумный шаг в неизвестность. Вместе. Только с тобою, с тобой так и знай Навсегда Это ее строка, и она вкладывает в нее всю оставшуюся силу. Ее голос крепнет, обретает металл. «Только с тобою». Никаких других вариантов. Никаких «а что, если». После всех скитаний, после попыток построить жизнь без него, она знает это с железобетонной уверенностью. Он — ее единственный возможный спутник в этом безумном прыжке. Ее «навсегда». Музыка переходит в следующий куплет, и теперь Веник ведет с новой силой. Наверно, это и есть мечта Когда слова твои наизусть Он думает о ее письме. О том, которое она прислала с курьером вместе с кольцом. Он перечитывал его сотни раз, знал его наизусть. Сейчас, прямо на сцене, они писали новые письмо друг другу. Эти песни и есть письма — основа для мечты. Мечты о понимании, о прощении, о втором шансе. Бесчеловечная красота С ума свела меня словно Веник смотрит на Дашу. На ее распухшие от слез глаза, на размазаную помаду, на беспорядочные пряди волен, выбившиеся из прически. И он видит в этом бесчеловечную красоту. Красоту разрушения, которое предшествует созиданию. Красоту абсолютной, обнаженной правды. Она свела его с ума тогда, пятнадцать лет назад. И сейчас сводит снова. Только по-другому. Глубже. Болезненнее и прекраснее одновременно. И снова ее очередь. Она подхватывает, ее голос теперь звенит колокольчиком, слезы отступили, уступив место странному, щемящему спокойствию. И мне глаза твои высота И я лечу в них и не боюсь Она тонет в его глазах. Все эти годы она боялась этой высоты. Боялась зависимости от него, боялась потерять себя в этом полете. Теперь же, отбросив все страхи, сделав самый отчаянный поступок в своей жизни и вернувшись, она наконец-то не боится. Даша доверяет Венику все, свое падение и свой полет. И вдруг закончится тишина Вдыхай, вдыхай меня снова «Вдыхай меня снова». Это мольба. Мольба вернуть ее в свою жизнь. Не просто впустить в дом, а впустить в свое дыхание, в свою кровь, в свои мысли. Чтобы тишина между ними, которая была такой громкой и мучительной, наконец закончилась. Чтобы ее заменил звук их общего дыхания, их сердец, бьющихся в унисон. И снова припев. На этот раз они поют его громче, увереннее. Их голоса сплетаются в единое целое, находя ту самую, потерянную гармонию. Больно не будет, с неба вода Мы счастливые люди под дождём без зонта Нас не отпустит, я с тобой навсегда Навсегда Они уже верят в это. Боль отступает, уступая место катарсису. Они и есть эти счастливые люди под дождем — промокшие, уставшие, но бесконечно живые. И «навсегда» звучит уже не как приговор, а как самая большая награда. Не сговариваясь, Даша и Веник опускают микрофоны. Мир вокруг них перестает существовать. Шум клубного зала, любопытные взгляды, музыка — все это превращается в фон, в размытую акварель. Есть только он. Есть только она. И тихий щелчок в унисон бьющихся сердец, возвещающий о перезагрузке. Веник снова подносит микрофон к губам. Его часть, его личное обращение, вырвавшееся из самого сердца. Споёт мне песню новую И позовёт с собою Ты постучишься в дверь мою И я тебе открою Он поет это с такой нежностью, что у Даши снова наворачиваются слезы, но теперь это слезы очищения. Она позвала его за собой, в это безумное, непредсказуемое будущее, а Веник обещает, что его дверь — его сердце — всегда будет для нее открыто. Больше никаких замков, никаких засовов. Финальный припев. Они поют его вместе, смотря прямо друг другу в глаза, и каждый вкладывает в слова всю свою боль, все свое отчаяние, всю свою надежду и всю свою, такую хрупкую и такую прочную, новую любовь. Больно не будет, с неба вода Мы счастливые люди под дождём без зонта Нас не отпустит, я с тобой навсегда Навсегда Окна откроем, выше взлетай Также нас двое, мы шагнём через край Только с тобою, с тобой так и знай Навсегда Последнее «навсегда» звучит как финальный аккорд в симфонии их спасения. Оно эхом расходится по залу и растворяется в тишине, которая на этот раз не давит, а обволакивает, как мягкое одеяло. Музыка стихает. Они стоят, не двигаясь. Дыхание сбитое, руки дрожат, но в их сплетенных пальцах — сила целого мира. Веник первым нарушает оцепенение. Он медленно, будто боясь спугнуть хрупкое волшебство, поднимает ее руку к своим губам и прикладывается к ее костяшкам долгим, горячим поцелуем. В его глазах нет ни капли иронии, только бесконечная, всепоглощающая благодарность. Его вторая рука находит ее талию, притягивая ее ближе.И вот расстояние между ними окончательно исчезает. Его язык скользит по ее губам, требуя ответа, и она отдает его без остатка, открываясь ему, позволяя ему пить из самого своего источника. Воздух становится густым, сладким, как мед. В ушах звенит, и шум клуба окончательно превращается в отдаленный гул, в фон для этого сумасшедшего, первобытного ритуала примирения. Он отрывается на секунду, чтобы перевести дух, и его лоб прижимается к ее лбу. Дыхание срывается, горячее и прерывистое. Его глаза, темные, почти черные от расширившихся зраков, смотрят на нее с таким голодом, что у нее перехватывает дыхание. До этого они спаслись караоке, но что же теперь? Они снова сменят зал и так и будут бегать между ними? Ну уж нет, с Даши хватит. — И всё-таки эта водолазка совершенно тебе не идёт, — выдыхает она, губы, влажные от поцелуя, растягиваются в вызывающей ухмылке. В глазах Веника вспыхивают озорные огоньки. — И что же ты предлагаешь с этим делать? Даша наклоняется снова, ее губы почти касаются его уха, а голос опускается до низкого, бархатного шепота, от которого по спине бегут мурашки. —Я бы от нее избавилась. — она дотрагивается кончиком языка до мочки ее уха, заставляя его вздрогнуть. — Как можно скорее. Веник смеется, тихо, счастливо, чувствуя, как жар разливается по всему телу. —Это самое разумное предложение, которое я слышала от тебя за последние время. — Эй! — Возмущённо бьёт она его ладонью по руке. — Кстати, почему ты не спрашиваешь,как же девочки? — Не прикидывался, Даша, в этом плане участвовали все, поэтому Пуговка забрала из гулять, и я думаю, наши родственники рассчитывали на результат, — говорит он уверенно. — а значит, девочки ни за что не будут носить дома. — По-твоему и девочки все знали? — восклицает она. — Нет, но уже определенно догадались, они у нас умные. — В кого это интересно? — сквозь смех вопрошает Даша. — В нас обоих. — Заключает Веник, вновь целуя ее. — Поехали домой. — Ты... Уверен? — серьезнее она. — Даш, — он крепче сжимает ее руки. — За последние месяцы, это первое в чем я не сомневаюсь вообще. И.. — Вен к опускает взгляд. — Если ты переживаешь об этом, теперь у нас совершенно новая кровать. — Я... — Даша запинается, замолкает. — Неужели так ждал меня? — возвращает голосу прежний тон. — Конечно, — сквозь улыбку, смеются Веник. — шел сюда и прямо видел, как встречаю здесь свою жену, которая хочет меня соблазнить.

***

Дверь их квартиры захлопывается, и тишина дома поглощает их, как мягкое, знакомое одеяло. Сумрачный свет ночника в прихожей выхватывает из темноты контуры вешалки, зеркало, в котором мелькают их смутные отражения — два силуэта, слившиеся в один темный сосуд, наполненный дрожью и ожиданием. Воздух пахнет неповторимым и родным ароматом, так пахнет их общее прошлое. Но сейчас он смешан с другим — с электрическим зарядом только что пережитого, с ночным городом, прилипшим к их одежде, со сладким душком вожделения, которое они принесли с собой. Они не включают свет. Им хватает того призрачного свечения, что пробивается из-за штор, зановешивающих окна, выходящие на освещенную улицу. Они стоят, прижавшись друг к другу спиной к двери, все еще не в силах разомкнуть объятия. Дыхание выравнивается, но напряжение, уже другого, жгучего и сладкого свойства, висит между ними плотной, звенящей пеленой. Это та самая тишина, что бывает между раскатом грома и ударом молнии — напряженная, предупреждающая. Его руки, все еще лежащие на ее талии, сжимаются. Он отстраняется всего на сантиметр, чтобы видеть ее лицо, тонущее в полумраке. Его пальцы медленно, почти робко, ползут вверх по ее спине, ощупывая через тонкую ткань платья каждый позвонок, каждую напряженную мышцу. Это осторожное, вопрошающее прикосновение. Прикосновение мужа, который заново открывает для себя карту когда-то родного тела. Прикосновение мужчины, который не смеет без спроса двинуться дальше, на территорию, бывшую так долго под запретом. — Даш... — его голос срывается, становится низким, хриплым от сдерживаемой страсти, и в этом одном слоге помещается все — и просьба, и предупреждение, и мольба. Она не отвечает словами. Ее руки, лежавшие на его груди, скользят вверх, обвивают его шею, и она сама тянется к нему, притягивая его губы к своим. Этот поцелуй уже иной — не исступленный, как в клубе, а медленный, глубокий, исследующий. Он похож на глоток воды после долгой жажды — неспешный, осознанный, растягивающий наслаждение. Она впивается в его губы, словно пытаясь вспомнить их вкус, их текстуру. Он вдруг отстраняется, заглядывает в ее расширенные от возбуждения зрачки, ища последнее подтверждение. И находит его. Ни тени сомнения, ни отголоска прошлой боли — только чистое, безудержное желание и та самая, давно забытая нежность. В ее взгляде та же отчаянная решимость, что и в его. Он делает глоток воздуха, который похож на глоток чистого вожделения, что уже попало в кровь и теперь собирается жаром внизу ее живота, пульсируя в унисон с бешено колотящимся сердцем. Одна его рука так и остается на ее спине, большая, теплая ладонь разглаживает напряженные мышцы, а другая опускается к ее бедру, сжимая его сквозь шелк платья. Ткань шуршит, и этот звук кажется ей неприличным, оглушительно громким в тишине прихожей. Даша в ответ наклоняется, ласково касается губами его скулы, а затем опускается ниже. Ее губы скользят по его шее, чувствуют яростную пульсацию крови в артерии, а потом касаются ворота той самой водолазки, дотрагиваясь до обнаженной кожи ключицы. Она вдыхает его запах — смесь ночного воздуха, дорогого одеколона, пота и чего-то неуловимого, что является сутью его, Веника. Запах дома. Запах человека, которого она выбрала когда-то, назвав идеальным. Ее собственное тело, так долго бывшее без ласки теперь становясь особенно восприимчивым. Каждое прикосновение ткани платья к коже отзывается электрическим разрядом. Каждое прикосновение его рук заставляет ее вздрагивать. Она чувствует, как наливаются тяжестью груди, как влажным теплом разогревается самое сокровенное место. Мурашки бегут по коже, и каждый волосок на ее теле, кажется, тянется к нему. Ее пальцы, все еще обнимающие его шею, находят мягкую трикотаж водолазки. Она впивается в ткань и тянет ее вверх. Он понимает, поднимает руки, помогая ей, и через секунду водолазка снята и брошена на пол прихожей, где лежит темным, бесформенным пятном. Теперь под ее ладонями его голая кожа — горячая, упругая, испещренная знакомыми родинками и мелкими шрамами. Даша проводит руками по его груди, ощущая под пальцами твердые мышцы. Веник вздрагивает от ее прикосновения, и тогда его пальцы находят молнию на ее платье. Медленно, не сводя с нее глаз, он тянет ее вниз. Металлическая змейка ползет, ее шипение становится ещё одной ступенькой на пути к забытому наслаждению. Платье падает к ее ногам, образуя на полу темное озеро. Она стоит перед ним в одном только белье — простом, темном, которое он не видел раньше. Но сейчас оно кажется ему самым эротичным зрелищем на свете, потому что скрывает и одновременно обещает то, что принадлежит только ему. Его взгляд, тяжелый и горячий, скользит по ее плечам, изгибу талии, округлости бедер. Он смотрит, как голодный, замирая на каждом сантиметре ее кожи, которую не видел так, без преград и спешки, целую вечность. В его взгляде не просто голод, а благоговение. — Боже, как я по тебе скучал, — вырывается у него, и в этом не просто пошлость, а глубокая, выстраданная правда, вывернутая наизнанку душа. Он не ждет больше. Он несет ее, не отрывая губ от ее губ, в спальню. Их путь короткий, знакомый до автоматизма. Они не спотыкаются в темноте, их ноги помнят каждую половицу, каждый поворот. Дверь в спальню приоткрыта, и он входит внутрь, не выпуская ее из объятий. Комната залита лунным светом. Он освещает контуры их новой кровати — большой, с темным деревянным изголовьем, о котором они когда-то мечтали. Веник опускает Дашу на прохладную простыню, и она ложится, как на алтарь, подставив свое тело лунному свету и его голодному взгляду. Он оказывается над ней, опершись на локти, все еще глядя в ее глаза. Его тяжело вздымающаяся грудь почти касается ее. Дыхание опаляет губы. В полумраке его лицо серьезное, почти строгое, лицо человека, принимающего самую важную присягу в своей жизни. — Ты уверена? — последний, отчаянный шанс дать ей передумать. В ответ она проводит рукой по его щеке, а затем опускает ее ниже, к пряжке его ремня. Пальцы ее дрожат, но движение твердое и решительное. —Я никогда не была так уверена ни в чем, Веник. Навсегда, помнишь? Он закрывает глаза, будто эти слова становятся для него физическим наслаждением, бальзамом, который заливает все старые раны. Потом его губы снова находят ее. Но теперь это уже не только поцелуй в губы. Он отрывается от них, чтобы покрыть поцелуями все ее лицо — веки, виски, лоб, кончик носа, а затем спускается ниже. Его губы скользят по линии челюсти к шее, он находит знакомые, особо чувствительные места, о которых помнит, несмотря ни на что, и заставляет ее стонать, запрокидывая голову на подушку. Ее руки снова впиваются в его волосы, прижимая его к себе. Его руки работают параллельно губам. Он расстегивает ее бюстгальтер одним ловким движением — движение, отточенное годами, но кажущееся теперь новым и волнующим, как первый раз. Его ладони закрывают ее грудь, и он издает глубокий, дрожащий вздох, ощущая под пальцами ее твердые, напряженные соски. Он склоняется к ним, и горячий, влажный рот на ее коже заставляет ее выгнуться, впиваясь пальцами в его пряди сильнее. Ощущение столь острое, что она даже не знает, с чем может его сравнить. Он не спешит. Он исследует ее тело, как драгоценность, которую вернули после долгой разлуки. Его губы и язык скользят по ее животу, заставляя мышцы там трепетать, оставляя мокрый, горячий след. Его пальцы зацепляются за краешек ее трусиков и медленно, стягивают их вниз по ее ногам. И вот они оба полностью обнажены. Лунный свет лепит их тела, превращая их в мраморные изваяния, ожившие под его прикосновением. Его бедра соприкасаются с ее бедрами, и она чувствует его твердое, горячее возбуждение у самого основания своего влечения. Оба замирают на секунду, глядя друг другу в глаза. В этом мгновении вся их история — пятнадцать лет, боль разлуки, радость примирения и дрожь нового начала. Это точка отсчета. Ноль. С него должно начаться все остальное. — Я люблю тебя, — шепчет он, и это не красивая фраза, а клятва, выстраданная болью и тоской. — И я тебя, — отвечает она, обнимая его, чувствуя, как ее голос предает ее, дрожит от переполнявших ее чувств. — Всегда. Они становятся одним целым. Медленно, осторожно, давая ее телу, так долго бывшему без него, привыкнуть, принять его снова. Есть мгновение тугого, почти болезненного сопротивления — не физического, а эмоционального. Года выстроенной защиты, стены из обид и невысказанных претензий не могут рухнуть в одно мгновение. Но потом, под лаской его рук, сжимающих ее бедра, она расслабляется, принимает его, и волна чистейшего, абсолютного удовольствия накрывает ее с головой. Сначала осторожно, почти робко, вслушиваясь в каждое ее движение, в каждый ее вздох, в каждый стон, вырывающийся из ее губ он двигается внутри нее. Но скоро ритм ускоряется, подчиняясь чувствам, которые сильнее всех их обид и сомнений. Она отвечает ему с той же страстю, двигаясь навстречу, впиваясь ногтями в его спину, притягивая его глубже, еще глубже, желая раствориться в нем, исчезнуть, стереть саму грань между «я» и «ты». Она смотрит на его лицо, искаженное наслаждением, на его сжатые веки, на капли пота на висках, и любовь переполняет ее, грозя выпариться из груди. — Не останавливайся, — взмоливается она, уже чувствуя, как где-то глубоко внутри начинает нарастать знакомое, сладкое напряжение, сжимающее все ее существо. — Пожалуйста... Он, кажется, только этого и ждал. Его движения становятся еще более резкими, целенаправленными, почти яростными. Одна его рука скользит между их тел, и его пальцы находят ту самую, чувствительную точку, которую он знает так же хорошо, как и она сама. Точное, уверенное прикосновение, которое когда-то было ритуалом, а теперь стало откровением. Это становится последней каплей. Волна оргазма накатывает на нее внезапно и мощно, вырывая из ее горла сдавленный, прерывистый крик, который похож на плач и на освобождение одновременно. Мир распадается на миллиард сверкающих звезд, и она на мгновение теряет себя, существуя лишь как чистое ощущение, как воплощенное удовольствие. Ее тело выгибается, сжимая его внутри себя в серии судорожных, блаженных конвульсий. Ее спазмы, сжимающие его внутри, становятся его собственным триггером. Он издает низкий, протяжный стон, закрепляя его ее именем, его тело напрягается в последнем, мощном толчке, заполняя ту пустоту, что зияла в ней все эти месяцы. Тишину комнаты нарушают только их тяжелые, прерывистые вздохи. Она, все еще трепеща от отголосков наслаждения, обнимает его, не желая отпускать, чувствуя, как его сердце колотится о ее грудь в том же безумном ритме. Он лежит так несколько мгновений, потом, боясь раздавить ее, перекатывается на бок, но не отпускает, прижав к себе так, чтобы их тела все еще соприкасались на каждом участке. Его рука лежит на ее животе, чувствуя, как утихает дрожь. Его пальцы вновь сцепляются с ее пальцами. Они лежат молча. Слова не нужны. Все, что можно сказать, уже сказано телами. Воздух в комнате густой и тяжелый от знакомого, родного, забытого аромата их близости. Лунный свет смещается, и теперь полоса света лежит на их сплетенных ногах, освещая бледную кожу. Даша поворачивается к нему, в полумраке ее глаза блестят, как мокрые камни. —Больше никогда, — шепчет она, и это не просьба, а констатация факта. — Никогда я не хочу так надолго оставаться без тебя . — Я тоже и раз мы оба этого хотим, то так и будет— клянется Веник, и его пальцы сцепляются с ее пальцами на простыне. Она улыбается, чувствуя, как по ее телу разливается блаженная, ленивая истома. Ее рука скользит по его спине, ощущая под пальцами влажную кожу. Потом они снова замолкают, прислушиваясь к ночным звукам за окном и к ровному, теперь уже спокойному биению друг друга. Прошлое, с его болью и непониманием, отступает, становится туманным и нереальным, как дурной сон. А настоящее, это теплое, безопасное пространство их постели, наполненное запахом друг друга, становится единственной истиной. Даша чувствует, как сон медленно опутывает ее, но она борется с ним, не желая терять ни секунды этого нового, хрупкого счастья. Она думает о той песне, что они пели. «Навсегда». Теперь эти слова обрели плоть и кровь. Они здесь, в этом темном пространстве между их телами, в их сплетенных пальцах, в тихом, ровном дыхании Веника. Он вдруг приподнимается на локте, и его лицо серьезно. —Знаешь, о чем я думаю? —О чем? — шепчет она, с любопытством глядя на него. —О том, что мы с тобой... мы все эти годы были как два корабля в тумане. Сигналили друг другу, иногда даже сталкивались, но так и не могли по-настоящему пришвартоваться. А сегодня... сегодня туман рассеялся. — Да вы оказывается поэт, Венеамиин, Питер из вас не выкинешь, да? — смеются Даша, но на самом деле воспринимает его метафору с предельной ответной серьезностью. —Видимо— в тон смеются Веник. —Как думаешь, можно ли сказать, что сегодня мы заново влюбились друг в друга? — Определенно. — кивает она. — Хотя мне больше нравится, вспомнили, что любим и зачем нам эта любовь. — И это я поэт? — немного возмущается он сквозь улыбку. Она только слегка пожимает плечами. Веник наклоняется к ней, и его губы едва касаются ее губ. —Даша, пока опять Васнецова и всё-таки, — говорит он, и в его голосе звучит торжественность, от которой перехватывает дыхание. — Ты позволишь мне пригласить тебя на свидание? — Настоящее? — с энтузиазмом вопрошает она. — О, да. — кивает он. — Обещаю, тебе понравится. Даша смотрит на него и безоговорочно верит. Веник, похоже , хочет заново завоевать ее. И в этом больше любви, чем в тысяче «я тебя люблю». — Да, — выдыхает она, не в силах сказать больше. — Да, конечно, да. Он улыбается, и его улыбка в лунном свете — самая прекрасная вещь, что она видела за последние полтора года. Он снова ложится рядом, притягивает ее к себе, и она прижимается к его груди, слушая ровный, уверенный стук его сердца. — Тогда спи, — шепчет он, целуя ее в макушку. Она повинуется, закрывает глаза, больше не борясь со сном, а погружается в него с улыбкой на губах, с теплом его рук на своей коже и с абсолютной уверенностью в завтрашнем дне.