Душа нараспашку

***

— Теперь понял, что на голодный желудок, так ещё и больше своей нормы выпивать, это плохая затея? — голос Даниила звучал из-за двери, уставший, но без злости.       Дверь туалета открылась, и Илья появился на пороге, бледный, как полотно. Он молча, с трудом переставляя ноги, вышел, держась за косяк так, будто это единственная опора в шатающемся мире. Холодный пот стекал по его вискам, колени подкашивались. Он лишь мутно посмотрел на Даниила, и в его глазах читалась полная капитуляция. Любой ответ, любая колкость требовали бы усилий, на которые у него не было ни сил, ни возможности — горло сжимало тошнотой.       Даниил понимал, что читать нотации сейчас — всё равно что ругать упавшего в лужу человека за мокрую одежду. Он молча наблюдал, как Илья, бледный и дрожащий, снова закрывается в ванной, и в его взгляде не было осуждения — лишь усталая готовность помочь. — Есть хочешь? Или пить? — спросил он, когда дверь наконец открылась.       Илья лишь молча кивнул, но едва сделал шаг, как снова отшатнулся, зажимая рот ладонью. Дверь ванной захлопнулась с глухим стуком.       Мысль о выпивке вызывала у Ильи тошноту в прямом и переносном смысле. Сигареты — да, это была его привычная броня, едкий дым, за которым можно спрятаться. Но алкоголь... Алкоголь пах для него домашним адом. Запахом пустых бутылок в холодильнике вместо еды, тяжёлым перегаром, въевшимся в стены, истериками матери и грубым хохотом её ухажёра.       Вчерашний эксперимент с текилой был попыткой понять — может, он чего-то не знает? Может, эта жгучая жидкость и вправду содержит в себе какой-то секрет взросления, способ стереть память или перекраить реальность? Но реальность наутро ударила с утроенной силой: трясущиеся руки, свинцовая голова и горький привкус стыда.       Он не понимал, как можно добровольно погружаться в это состояние снова и снова. Как его мать может каждые выходные опустошать бутылку за бутылкой с тем, кто оскорбляет память его отца, а в понедельник — надевать форму уборщицы и идти мыть полы с ясным взглядом.       Оправдание находилось легко: алкоголизм — болезнь. Страшнее рака, потому что убивает не только тело, но и душу, медленно и методично стирая человека в порошок. Но в глубине души шевелилось другое, горькое чувство. И этой хуйней ты пыталась забыть папу? — пронеслось в голове, и новая волна тошноты скрутила желудок.

***

      Кое-как придерживаясь за стену, Илья доплёлся до кухни, где Даниил стоял у плиты. Петровский рухнул на стул, с облегчением отмечая, что тошнота наконец отступила, уступив место пустующему голоду и лёгкому головокружению. — Никогда больше не буду пить, — выдохнул он, упираясь локтями в стол. — Все алкоголики так говорят, — усмехнулся Даниил, помешивая что-то в кастрюле. — Не дуйся, ты просто ещё зелёный, — он повернулся, и улыбка сползла с его лица, когда он увидел мрачное выражение Ильи. — Думал, раз куришь как паровоз, то и текилу нормально переваришь. — И как это взаимосвязано? — буркнул Илья.       Даниил лишь пожал плечами. — Алкоголик здесь только ты, раз сейчас чувствуешь себя так, будто вообще не пил, — проворчал Петровский. — Ильюша, — Даниил отложил ложку и повернулся к нему полностью, — кое-кто вчера от бутылки не отлипал, не закусывал и не хотел прекращать. Я бы тоже столько не переварил. — Во-первых, раз дохуя умный, то че не остановил? — Илья резко поднялся, и стул заскрипел под ним. — А во-вторых, хватит меня, блять, так называть!       Его голос прозвучал грубо, почти зло. Трезвый, он слышал это ласковое прозвище слишком явно, и оно обжигало изнутри. Каждый раз, когда Даниил произносил это «Ильюша», что-то в Петровском сжималось — не от отвращения, а от странного, пугающего чувства, которое парализовало его и заставляло тут же хотеть спрятаться за колкостью, за грубостью, за всем, что могло оттолкнуть.       Даниил замолчал, слегка отступив назад. Неловкая пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая. Он молча кивнул, развернулся к плите и спросил ровным голосом: — Бульон будешь?       И опять он добрый. Мысль пронзила Илья острее, чем любое обвинение. Он нагрубил, оттолкнул, а в ответ — забота. Почему? Он не заслуживал этого. Неприятный, липкий осадок вины разлился по душе.       Серый, не дождавшись ответа, поставил перед ним чашку чая с лимоном и имбирём, затем миску с бульоном. Все движения были точными, выверенными, без намёка на обиду.       Илья молча ел, уставившись в стол. Он хотел извиниться — впервые за долгое время совесть пожирала его изнутри, — но слова застревали в горле комом.       Внутри Ильи поднималась знакомая буря — желание сказать что-то ядовитое, колкое, что заставило бы Даниила наконец захлопнуть дверь перед его носом. Чтобы тот выкинул его из своей жизни, как надоевшую вещь. Чтобы больше не видел этого взгляда, полного терпения, который заставлял Илью чувствовать себя голым и беззащитным.       Но он знал — даже если он наговорит гадостей, даже если попытается разрушить всё до основания, Даниил... не уйдёт. Он вздохнёт, пожалеет, впустит обратно, накормит, отогреет своим упрямым, необъяснимым участием. И от этой мысли становилось одновременно и тепло, и невыносимо страшно. Почему? — этот вопрос жёг изнутри. Что я ему такого дал, чтобы заслужить это?       Илья не был наивен. Он понимал, что люди редко бывают добры просто так. Но Даниил... Даниил ломал все его шаблоны. Его доброта была упрямой, как сорняк, пробивающимся сквозь асфальт злости и колючек Ильи.       И самое ужасное — Илья начинал ловить себя на том, что ждёт этого. Что ему нужно это — видеть, как Даниил улыбается его колкостям, как он продолжает заботиться, несмотря ни на что. Это было похоже на зависимость, только страшнее. Во что я влюбляюсь? — с ужасом думал он, глядя на свою тарелку. В него? Или в то, как он ко мне относится? В эту... иллюзию безопасности?       Он боялся любить. Любовь — это рана, которая никогда не заживает до конца. Это возможность быть уничтоженным. А привязанность... Привязанность — это уже проигрыш. Он уже позволил себе привыкнуть к теплу этого дома, к этому странному соседству. И теперь каждый раз, когда он грубил, внутри него разрывалось что-то важное — чувство вины, стыда, и... страха потерять то, чего он так боялся желать.       Он сидел за столом, сжимая ложку так, что пальцы побелели, и чувствовал, как стены его защиты дают трещину. А за ними — только пустота и панический ужас перед тем, что кто-то может стать по-настоящему важным. — Выпьешь потом, — Даниил поставил рядом стакан с раствором регидрона. — От обезвоживания поможет, — Он сел напротив. — Тебе бы в душ сходить. — Без тебя знаю, — сорвалось у Ильи снова, и он тут же стиснул зубы. Опять. Снова эта ядовитая защита, которая ранила того, кто этого не заслуживал.       Петровский ненавидел эти перемены в себе. Эта мягкость, эта слабость, эта потребность в чьей-то заботе делали его уязвимым. А уязвимых бьют первыми. Их легко ранить. Их бросают. — Я курить, — внезапно сказал Даниил и вышел на балкон, оставив дверь приоткрытой.       Илья остался сидеть за столом, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и отдалённым шумом города. В голове роились мысли, тяжёлые и беспорядочные. Он понимал себя всё меньше с каждым днём. Эта внутренняя борьба между желанием оттолкнуть и страстной, тайной жаждой быть принятым изматывала его.       Он допил бульон, поднялся и направился в ванную. Может, струи горячей воды смоют не только пот и остатки болезни, но и эту невыносимую путаницу в голове.

***

— Ну как ты, чистюля? — спросил Даниил, усмехаясь. Он наблюдал, как Илья выходит на балкон с ещё мокрыми волосами, от которых пахло дешёвым, но свежим гелем для душа. — Лучше некуда. Дай покурить, — Илья зевнул и потянулся к пачке сигарет на подоконнике.       Но Даниил был проворнее. Он ловко схватил пачку и засунул её в карман своих потертых джинсов. — Ты полчаса назад блевал и принимал лекарство. Хочешь рецидива?       Петровский закатил глаза с таким драматизмом, будто играл в плохой мыльной опере. — Мне уже хуже не станет! Дай покурить!       Даниил покачал головой, но с насмешливым вздохом протянул ему свою собственную, уже начатую сигарету. Илья схватил её без тени брезгливости и сделал глубокую, почти животную затяжку, закрывая глаза от облегчения. — Одна на двоих, — объявил Даниил, наблюдая, как дым выходит из легких Ильи. — Экономить надо. — Ого, так оказывается, у тебя деньги с неба не сыпятся? — Илья изобразил преувеличенное удивление, но тут же ухмыльнулся, видя, как Серый хмурится. — Да че ты, я же угараю. — Представь себе, оказывается, моя матушка не миллионерша, — сухо парировал Даниил. — А батя? — поинтересовался Илья, передавая сигарету обратно.       Вопрос повис в воздухе. Даниил принял сигарету, затянулся, выпуская дым медленной струйкой. Молчание затягивалось, но наконец он сдался. — Я не хочу о нём говорить, — его голос был плоским, без эмоций, будто он читал сводку погоды. — Он мне никто. И звать его для меня никак.       Илья кивнул, не выражая ни жалости, ни удивления. Он просто взял сигарету обратно из пальцев Даниила. — Ладно, — сказал он просто. И в этом не было ничего, кроме принятия.       Илья не умел поддерживать. Как бы он ни старался, нужные слова застревали где-то в горле комом, превращаясь в неуклюжие, а иногда и ранящие фразы. Сейчас он особенно остро чувствовал свое бессилие. — Ты кстати слышал, что у Толи произошло? — перевёл тему Даниил и сделал затяжку. — Да, — Илья взял у него сигарету и затянулся. — У его отца онкология, вроде как на последней стадии, не помню. — Несправедливо мир работает. Хорошие люди рано умирают, а какие-то гады живут и как назло не сдыхают, — сказал Даниил.       Илья молча кивнул, выпуская дым в прохладный воздух. Его собственные мысли тут же понеслись по знакомой, горькой колее. Он вспомнил отца — того, настоящего. Того, кто водил его по киностудиям вместо детского сада, чьи руки пахли древесиной и честным трудом. Того, кто умер от внезапной болезни, когда Илье едва исполнилось пять. Хороший человек. Слишком хороший для этого мира.       А потом в памяти всплыл образ Гришки — красное, опухшее лицо, сиплый хриплый смех, запах перегара и дешёвого одеколона. Мамкин ухажёр, который регулярно пропивал последние деньги, поднимал руку на свою семью, а потом шёл к матери Ильи за утешением и деньгами. Гад. Мразь. Которая, как назло, живуча, как таракан. Казалось, чем подлее человек, тем крепче он цепляется за жизнь.       Мысли о несправедливости мира отозвались в нем глухим, знакомым эхом, но он не позволил им пойти дальше — к собственным воспоминаниям, к тому, что было заперто слишком глубоко.       Петровка резко стряхнул пепел с сигареты, будто отгоняя навязчивые образы. — Ну, такова жизнь. Одним — всё, другим — ничего. — голос Ильи прозвучал нарочито цинично, привычная защитная броня мгновенно вернулась на место. — Главное — самому не оказаться в числе тех, кому ничего.       Он передал сигарету обратно Даниилу, его движения снова стали резкими, закрытыми. — Ладно, проехали. Нечего тут рассиропливаться. Есть что поесть, кроме философии? А то я с голоду помереть могу. — Ого, неужто аппетит появился? А как же голодовки? — Даниил улыбнулся и, потушив сигарету, развернулся к двери в квартиру. — Завались, придурок. Это одноразовая акция, перед сессией всё вернётся на круги своя, — буркнул Илья и последовал следом за ним в квартиру.       Он плюхнулся на кухонный стул, смотря, как Даниил копается в холодильнике. Рыжий кот тут же запрыгнул ему на колени, тычась мокрым носом в ладонь. — Картофельное пюре сделать, гурман? — поинтересовался Даниил, доставая картошку из ящика. — Фу, хочу макароны с сыром. — Давай сварю, только тогда будешь блевать на пол, а не в тазик, если тебе снова станет хуево. Илья фыркнул, почесывая кота за ухом: — Ой, ну давай уж пюре своё. Надоело выживать. — Герой, — проворчал Даниил, доставая кастрюлю. — Вставай и помогай чистить, но только не ной, что даже это делать не умеешь. — От твоей готовки всегда ныть хочется, — Илья откинулся на спинку стула, но через секунду поднялся и лениво поплёлся к раковине. — Ладно, покажи, как надо твои драгоценные клубни чистить.

***

      Так время затянулось до вечера. Завтра понедельник — начало первой недели, полной консультаций и последних зачётных занятий.       Всё же ребята решили, как только увидели первые даты экзаменов, что этой ночью спать точно не стоит, тем более Даниилу, который решил, что нужно спасать Илью от отчисления, либо же пересдачи.       На часах пол третьего ночи. Комната Даниила напоминала поле боя после битвы с библиотекой: повсюду лежали конспекты, учебники и распечатки. В центре этого хаоса, развалясь на кровати, нежился Илья. Он лениво подбрасывал в воздух теннисный мячик, то и дело швыряя его в стену. Бам-бам-бам — монотонный стук действовал на нервы лучше любого допроса. — Петровский, если этот мячик прилетит в меня или в мой ноутбук, тебе придётся заново учиться ходить, — сквозь зубы процедил Даниил, не отрываясь от кипы распечаток по культурологии. Его лицо было сосредоточенным, но в уголках губ уже плескалось раздражение. — Расслабься, я ж меткий. Пока что, — Илья зевнул во всю пасть и поймал мяч. — Ну и зачем мне вся эта древняя хрень? Я же в театре буду играть, может в сериале снимусь, ну или вообще курсы по программированию куплю и программу напишу, которая за меня всю эту хуйню будет генерировать. — Гениально. А пока её не существует — учи. Древнегреческий театр. Основные черты, — Даниил потёр переносицу, чувствуя, как подступает мигрень. — Ну... там толпа народу в простынях... хором орали... — Хор — это не толпа, а коллектив актёров. И они исполняли трагедии Софокла и Эсхила. Ты хоть имена запомнил? — Ага, — Илья приподнялся на локте, изображая умный вид. — Был там... Эскалибур. Или нет, Сохранол? Короче, один тип маму свою случайно трахнул, а потом глаза себе выколол. Весёлые были времена, греки.       Даниил закрыл глаза, считая до десяти. Он физически чувствовал, как его средний балл катится в пропасть из-за этого упрямого болвана. — Царь Эдип. Софокл. И это не «трахнул», а вступил в брак, не зная о родственной связи. Давай структурированно. Назови три главных элемента греческой трагедии.       Илья сделал драматическую паузу, а затем лицо его озарилось ухмылкой. — Ну... во-первых, сам факт, что я это учу — уже трагедия. Во-вторых, твоё лицо прямо сейчас — вторая трагедия. Ну и в-третьих... моё второе в жизни похмелье завтра утром. Всё, можно я уже умру?       Даниил швырнул на стол ручку. Она отскочила и закатилась под кровать. — Илья, я не шучу! У нас осталось два дня, а учить нужно девяносто билетов! Ты хочешь вылететь с потока? — Ага, — Илья снова плюхнулся на спину и накрыл лицо учебником. — И тогда я буду вечно сидеть у тебя. Целый день. Буду доедать твои запасы, пугать кота и слушать твои нравоучения. Мечта, а не жизнь. — Это не нравоучения, это попытка спасти твою задницу от отчисления! — Даниил вскочил и начал шагать по комнате. — Я два часа объяснял тебе разницу между дорическим и ионическим ордером! — Дорический, ионический... — буркнул Илья из-под книги. — Выглядит одинаково, как кирпичи. Какая разница, как там колонны у греков стояли тысячи лет назад?       Серый замер, смотря на него с таким выражением, будто Илья только что предложил сдать кровь кота на анализ. — Всё. Я сдаюсь. Ты безнадёжен. Иди кури. Умри от рака лёгких. Мне будет спокойнее.       Илья тут же сбросил учебник с лица. Надменная ухмылка сменилась редкой, но искренней улыбкой. — Наконец-то. А то я уже заждался, — он легко поднялся с кровати и потянулся, как кот. — Но сначала сделаю нам кофе. Сахар в твой класть, «спаситель моего образования»?       Даниил, всё ещё багровый от ярости, с обречённым видом рухнул на стул. — Две ложки... И не смей трогать мою чашку с совой. — О, смотри, твой кот на твои конспекты блеванул, — заметил Илья, уже направляясь на кухню. — Вот это и есть настоящая древнегреческая трагедия.       Серый простонал и уткнулся лицом в руки, а Илья, довольно ухмыляясь, принялся греметь кружками. Он прекрасно знал все ответы. Он просто обожал выводить Даниила из себя. — Напомни, в какие даты у нас экзамены? — донёсся с кухни голос Ильи, заглушаемый звуком льющейся воды. Даниил, не отрываясь от конспекта, прокричал в ответ: — Двадцать третьего история зарубежной литературы, двадцать восьмого актёрское мастерство, двадцать девятого культурология и тридцатого вокал!       Он откинулся на спинку стула, закрывая учебник с глухим стуком. Глаза слипались, буквы расплывались в туманные пятна. — Всё, Илья, — он с трудом поднялся с кресла. — На сегодня каюк. Мой мозг превратился в кисель. Ни одной здравой мысли, кроме желания зарыться лицом в подушку.