Всепоглощающая Тьма

Тик-так, тик-так. Часы тикают повсюду, слева, справа, в голове. Время и пространство окончательно сбились, наслаиваясь друг на друга, разбегаясь и соединяясь вновь. Бесконечные вмешательства в ход времени, многочисленные противоречия создают причудливые феномены. Например то, что Стелла уже отправилась в путь, получив ядро пламени Кефала, но ее силуэт все еще здесь, в этом скрытом от чужих глаз месте. Здесь, рядом, только рукой подать. Что Эвернайт и делает. На ощупь она совсем как живая, теплая и нежная. Парадокс времени и пространства оставил Эвернайт не фрагмент памяти, а настоящую Стеллу.  Жаль, что она даже не шелохнется. Эвернайт любуется одновременно совершенно незнакомым и до боли знакомым силуэтом. В памяти кинопленкой пролетают воспоминания Март, и от них губы невольно приподнимаются в улыбке.  Март любит Стеллу не более, чем подругу, но разум Эвернайт не столь чист и наивен. Чувства Март искажаются, превращаются в нечто темное, мерзкое и отторгающее. Наверное, это можно назвать обсессией, но обесценивать чувства юной девушки одним этим словом Эвернайт не собирается. Она более чем уверена, что испытывает тоже крайне широкий спектр чувств, не поддающийся описанию. Пальцами Эвернайт зарывается в пепельно-серые волосы, наматывает на них локоны, смеется тихо. Наклоняется сама и касается кончиком носа лба. Делает глубокий вдох, запоминает — вспоминает — ее неповторимый запах. Прикрывает в удовольствии глаза и практически урчит в своем блаженстве. — Стелла, моя милая Стелла... Как же... Ты умопомрачительно вкусно пахнешь. Эвернайт льнет к своей долгожданной гостье, приоткрывает губы, обнажает белоснежные зубы — что уже больше походят на клыки — и замирает. По телу проносятся сотни мурашек, и от предвкушения оно точно бьется в лихорадке, но Эвернайт не позволяет самой себе сделать последний шаг. Это сводит с ума, в бешенстве хочется весь мир тотчас разорвать на мелкие кусочки, но она терпит. Выдыхает хрипло, сглатывает слюну, но губы прикрывает. Как же, как же она голодна. Особенно когда рядом столь лакомый кусочек, в ее объятиях, абсолютно беззащитный, полностью в ее власти. Прижимает Стеллу еще ближе к себе, хотя, по-хорошему, надо бы ее отпустить. Не сейчас, пока нельзя. Она еще не окончательно потеряла остатки разума, хоть и, кажется, очень к этому близка. Да, ведь так хочется... Но нельзя... Но... Кончиком носа она ведет от виска до скулы, касается губами нежной щеки.  Чаши весов во внутренней борьбе чуть перевешивают в сторону желания. Губы сменяет язык, и вот уже от щеки она ведет мокрую дорожку к чужим губам. Ах, они подобны первоклассному десерту, той самой вожделенной вишенки на торте. Кончик языка очерчивает контур чужих губ, и Эвернайт чувствует, как стремительно пьянеет. Еще. Еще, еще, еще. Внутренний зверь ненасытности издает требовательный рык, и Эвернайт вторит ему, хватает лицо Стеллы обеими руками, готовая впиться зубами в эти губы, силой раздвинуть челюсть и грубо втиснуть язык. Поцелуй сменит акт пожирания, столь интимный и будоражащий. Ее плоть станет восхитительным ужином, а кровь — изысканным вином.  В глазах темнеет и Эвернайт уже не видит ничего, кроме своей единственной и неповторимой. Наклоняется к ней рывком и чувствует, как клацает зубами в пустоту.  ... Искажение, временно-пространственный парадокс исчез, растворился вместе с застывшей в нем Стеллой. Фрустрация захлестывает ее мощной волной, и Эвернайт чертыхается, шипит проклятия, а затем скулит, будто раненный зверь. Ее сладкий пир был жестоко прерван. — Ах... Моя милая, дорогая Стелла... Как же ты жестока ко мне... Эвернайт обнимает себя за плечи и дышит, часто и рвано. Голод обострился до предела и теперь еще сильнее сводит ее с ума. Ничего, все хорошо. Чем дольше маринуется мясо, тем нежнее оно будет. Чем дольше не можешь съесть пирожное, тем слаще оно будет, когда твои зубы наконец в него вонзятся. — До встречи, моя любимая Стелла. А пока она будет помогать из тени, потихоньку настаивая ее для еще более богатого вкуса. Эвернайт облизывает в предвкушении губы.