Два билета на последний ряд

Изуку выдохнул и опустился на стул. К концу дня галстук на шее начал ощущаться удавкой, а из окна душного класса академии хотелось просто выпрыгнуть и не утруждать себя длинными рядами ступеней. На улице уже вечер — часы над дверью показывают полседьмого. Он, наконец, закончил проверку тестов. Послышалась вибрация. Изуку потянулся к сумке и вытащил из кармана телефон, к которому не прикасался с самого утра. Он так устал, что, не желая фокусировать зрение, с закрытыми глазами провел пальцем по экрану и принял вызов. — Алло… — лениво протянул он. — Ты где, блять?! — раздалось на другом конце. Изуку моментально пришёл в себя: дымка перед глазами рассеялась, он выпрямился, сел ровно, будто на допросе, и поправил галстук. — Каччан? А т-ты где? — У ёбаного кинотеатра, Деку, блять. Фильм через пятнадцать минут уже начинается, я купил билеты ещё час назад. Хер ли ты там копаешься? Тело Изуку завибрировало, затем, как по волшебству, начало двигаться само по себе — он подскочил из-за стола, взял в руки стопку бумаг. — Я буду через десять — нет-нет — пять минут, прости, Каччан! Задержали на работе! — он подхватил сумку, окинул встревоженным взглядом класс, и ключи лязгнули у него в руке. — Только попробуй опоздать, задрот, я с тобой вообще больше никуда не пойду, — злобно прорычал Бакуго. Боже. Боже-боже-боже. О господи. Он думал, ему это приснилось. Вчера они собирались в баре. Пришли все, кто мог — собралось больше половины класса, и даже Тодороки выкроил пару часов. Изуку особо никогда не любил алкоголь, но прошло столько времени с того момента, как они все в последний раз собирались вместе, и он опрокинул стаканчик саке. Потом ещё один. И ещё один. Серо, не останавливаясь, подливал каждому, перед кем стояла пустая чашка. Кроме Бакуго, конечно. Он приехал на машине и бросать её в центре города ради какой-то кружки пива или ещё какой отравы точно не собирался. Когда все расходились, Мидория едва стоял на ногах. Кто-то очень добродушный попросил Кацуки подвезти его до дома, пока он где-нибудь не упал, и тот, кажется, согласился. Потому что следующим, что Изуку помнил, были просто невероятно — гипертрофированно — мягкие кресла, которые он так обожал. А ещё он помнил короткий диалог. — Качча-а-ан… сходи со мной на свидание… — едва ворочая языком, проговорил он тогда. — Чё? — злобный и недоверчивый взгляд мелькнул в зеркале заднего вида. — Да хоть завтра! В кино… — С хера ли я должен с тобой идти куда-то? — Леди Гора снялась в фильме… — он икнул, — спецпоказ… и будут продавать мерч… и мы поедим попкорн, а потом… Дальше — провал. Может, он так и отключился. Может, договорил до конца. Он только искренне надеялся, что больше ничего стыдного не ляпнул. До кинотеатра осталось бежать с минуту — и хорошо, что он и правда бежал. Иначе сложно было бы объяснить, почему он покраснел с головы до ног. Он открыл стеклянную дверь, и перед глазами засверкал кафельный пол. Привычные неоновые вывески, глянцевые постеры, запах попкорна и гул столпившихся у кассы людей наполняли просторное фойе. На небольшом кожаном диванчике он заметил знакомую расслабленную фигуру: Бакуго смотрел в телефон, рядом с ним устроились две порции попкорна и сумка, светлые волосы выбивались из-под кепки, прикрывавшей глаза, а на черном худи, как обычно, красовался череп. — Каччан! — Изуку замахал рукой и подбежал к нему. — Где тебя, блять, носит, Деку?! — огрызнулся Бакуго. Мидория поднял руку и взглянул на часы. — Вообще-то я прибежал за четыре минуты, а не за пять, так что у нас ещё… — он глянул в сторону. Там, где обычно стоит стенд с ограниченным мерчем для спецпоказов… было пусто. На столе красовалась табличка «распродано», а рядом сидел скучающий мальчишка. — Блин… — он понурил голову. — На. Изуку поднял глаза… и замер. В руке Бакуго, небрежно протянутой вперед, висел небольшой цветастый пакет. — К-каччан, это… — Да будто я, блять, не знаю, как ты любишь всю эту херню. Весь сеанс бы ныл, — пробормотал он, отворачиваясь, как будто рассматривал потолочные лампы. — Бери уже и пошли. Изуку замер, сжимая в руках заветный пакет с мерчем. Сердце ёкнуло так, что перехватило дыхание. Он хотел что-то сказать — поблагодарить, расплакаться, — но Бакуго уже развернулся и направился к залу, даже не обернувшись. Мидория бросился следом. Два часа в темноте кинозала пролетели как одно мгновение. Не то чтобы сюжет был уж так гениален, но ощущение того, что плечо Кацуки в полуметре от него тёплое и реальное, что это не сон, не давало сосредоточиться. Изуку то украдкой поглядывал на профиль Бакуго, освещенный мерцанием экрана, то с жаром погружался в экшн-сцены, мысленно анализируя приёмы героев. И в голове то и дело возникала мысль: может, Изуку сказал не «свидание», а что-то другое? Или Бакуго его не понял? Или не услышал? Когда свет в зале зажегся, плотина прорвалась. Изуку, ещё не очнувшись от впечатлений, принялся тараторить без остановки, выходя вместе с толпой в фойе. — Каччан, ты видел, как она использовала квирк в третьей сцене? Это же почти точная копия того твоего приёма, прицельного, только с большей площадью поражения! А тот поворот сюжета в середине, я совсем не ожидал, что главный злодей… Бакуго молча слушал, засунув руки в карманы и брезгливо отворачиваясь от людей. Он не вставлял язвительных комментариев, не говорил «заткнись, придурок». Он просто… шёл рядом. Уже на улице, где заходящее солнце окрасило небо в багрянец, а толпа поредела, поток слов у Изуку начал иссякать. Он вздохнул. — Ну… — начал он. — Есть хочу, — Кацуки ткнул пальцем в сторону набережной. — Там неплохие окономияки делают. Они вышли на мощёную дорожку, ярко освещённую тёплым светом фонарей и красным свечением заката. Была тёплая осень, но к вечеру у реки становилось прохладно — от редкого ветерка по коже каждый раз пробегали мурашки. Изуку облокотился на витые перила и глянул вниз: вода стояла спокойная, тёмная, отражавшая последние солнечные лучи. Он вдохнул поглубже, и свежий речной воздух заполнил его лёгкие. — А тебе понравился фильм, Каччан? Бакуго облокотился на перила спиной и смотрел куда-то вглубь парка. Может, не хотел смотреть на Изуку, а может, не хотел открывать спину врагам, если они были. Кто знает. — Нормальный, — пробурчал он. — Мы, блять… — начал он, но его прервал писк. Он поднял руку и, нахмурившись, щёлкнул по экрану. — Часы? — через плечо Изуку с любопытством глянул на устройство. — Джинс всучил, — цыкнул Бакуго, — пульс измеряют каждый час. На них ещё звонить можно и будильник, мать его, ставить. Изуку изумлённо открыл рот. — А мне можно? — Чё можно? Сходи купи себе. — Нет, нет, можно мне тоже твой пульс видеть? — Нахера это тебе? — Кацуки недоверчиво покосился. Повисло молчание. Изуку взглянул на небо — закат почти растворился в черноте ночи, облака стали серыми, полупрозрачными, как дымка. Он огляделся: вокруг не было ни души. — Каччан, почему ты пришёл сегодня? — спросил Изуку, глядя вверх. — Схерали я должен был не прийти? — Я же назвал это свиданием, да? Хотя ещё пару часов назад я думал, что мне это всё приснилось, — с губ Изуку сорвался нервный смешок. — И? — Бакуго крепко сжал руки на груди. Изуку резко оттолкнулся от перил, развернулся и встал напротив Кацуки. Он немного подался вперёд, положил ладони на перила по обе стороны от его бёдер — и между ними осталось всего несколько сантиметров дистанции. С виду это всё явно напоминало одну из миллионов очень неловких сцен из дурацких подростковых любовных драм. Он нахмурился. — Каччан, не шути со мной. Кацуки недовольно цокнул, закатил глаза, но его взгляд не убежал в сторону — он остался прикован к серьёзным изумрудным глазам перед собой. Он наклонился буквально на сантиметр вперёд, и их носы почти соприкоснулись. Изуку тут же стало не по себе — дыхание сперло, кожа намокла от пота. — Ты самый назойливый, самый дотошный и ебучий задрот на свете, — низко, но тихо выдохнул Бакуго, но в его голосе не было привычной злобы, а только какое-то смиренное раздражение. — Я тебя и в кино сводил — если ты, блять, не заметил, на последний ряд, — и мерч тебе купил, потому что ты не умеешь планы строить, и стою с тобой тут мерзну. Ты думаешь, я слов не понимаю, или что, а, Деку? Изуку замер. Его глаза расширились от удивления, сердце заколотилось так, что стало больно в груди. — К-каччан… — Заткнись, — резко оборвал его Кацуки. — Я пришёл, потому что ты попросил. Потому что мы почти не видимся из-за работы. Потому что это было свидание. Понял, Деку? Свидание. Доволен? Изуку замер, как будто земля под ногами стала тонкой, прозрачной, как лёд. Он не успел ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кацуки потянулся ближе. И прежде, чем шокированный Изуку успел обработать новую информацию, их губы соприкоснулись. Ни холодного воздуха, ни мерцающих фонарей, только жаркий, упрямый Кацуки, которого он так долго боялся потерять. Изуку ответил без раздумий. Это не был случайный импульс — он знал, что хочет этого, знал слишком давно. Сладкая, почти болезненная правда разливалась внутри: это по-настоящему. Когда Кацуки отстранился, Изуку не отпустил его взгляд. Горло сдавило, но слова всё равно сорвались: — Не хочешь зайти ко мне… раз ты замёрз? Поужинаем… Ладони легли ему на спину, горячие, крепкие, и от этого прикосновения Изуку будто прорезало током. Его спина, забитая от бесконечных проверок и тренировок, вдруг ощутила, как из неё вытягивается вся усталость, как напряжение растворяется в этом тепле. Он прижался сильнее, вдыхая сладкий запах — такой знакомый. Кацуки тихо хмыкнул, не разжимая рук, и выдохнул ему в шею — прямо над воротником рубашки: — А ты как думаешь? Он усмехнулся, не дожидаясь ответа, и, оттолкнувшись от холодных перил, пошёл первым, явно не сомневаясь, что Изуку пойдёт следом. Деку остался только на секунду, опершись о холодное железо, чувствуя, как ночной воздух остывает на разгорячённой коже. День, начавшийся с хаоса и спешки, не собирался заканчиваться. И впервые он был этому рад.