— Это просто сон.

Стоял палящий солнечный день, ребята выдохлись и пришли к единогласному решению, что во вторую половину дня определено всем нужен отдых. — Сенку-чан, свет очей моих, у тебя не осталось в запасе живительного напитка, в виде кока-колы? — лукаво улыбнулся Ген, тихо подойдя к нему. Сенку что то опять мешал в своих пробирках, о их содержании только ему одному, и Богу известно в этом мире. Ишигами проигнорировав вопрос, дальше продолжал воспроизводить химическую реакцию. Асагири зашел за спину, едва коснувшись его спины, тканью своей одежды. Не почувствовал. Или проигнорировал. — Что ты делаешь? — Ген сощурил глаза и внимательно вгляделся в колбу, будто это ему что то даст. Молчание. Сенку молчит. Ген вопросительно смотрит. Жидкость бурлит. Один. Два. Три… Взрыв. Мгновение тишины, за которым последовала ослепительная вспышка и оглушительный хлопок, больше похожий на выстрел. Из горлышка колбы вырвался клубящийся фиолетовый дым, который с шипением заполнил пространство вокруг, и едкий запах серы и жженого сахара ударил в нос. Ген, который секунду назад с любопытством вглядывался в колбу, отпрянул как ошпаренный. Он издал звук, средний между воплем испуганного суслика и возгласом удивленной модницы, чье платье внезапно вышло из моды. Его глаза стали размером с блюдца, а рука самопроизвольно взметнулась к груди. — Ай-яй-яй! — выдохнул он, отскакивая на безопасное расстояние и отряхивая с кимоно несуществующую пыль. — Моё сердце! Оно чуть не остановилось! Сенку-чан, это был твой новый парфюм? Немного… экстремально, для повседневного образа. Дым понемногу рассеялся, открывая фигуру Сенку. Он стоял, не шелохнувшись, с идеально взлохмаченными, теперь слегка припыленными волосами. На его лице не было ни страха, ни удивления — одна лишь чистейшая, неподдельная ярость учёного, чей эксперимент пошел наперекосяк из-за внешнего фактора. Он медленно, со скрипом, повернул голову к Гену. За стёклами очков сверкнули ледяные голубые искры. — Ты… — его голос был низким и опасным, словно предгрозовое гудение высоковольтных проводов. — Ты, своим бессмысленным трепом, сбил меня с концентрации в решающий момент титрования! Я отсчитывал секунды до изменения состояния, а твое дуновение, вызванное этой никчёмной просьбой, внесло дисбаланс в температурный режим! Он ткнул пальцем в сторону дымящейся колбы, с которой теперь капала подозрительная черная субстанция. — Видишь это? Это должен был быть высокоэнергетический питательный гель! А теперь это просто высокоэнергетическая вонь! И всё потому, что какой-то примитивный примат захотел шипучкой побулькать! Сенку сделал шаг в сторону Гена, его палец теперь был направлен на самого юношу. — Никакой колы! Ни сейчас, ни через час, ни через десять миллиардов секунд! Получишь ты свою «живительную влагу» только тогда, когда я соберу из сажи, собственных слёз и известняка новый стакан, чтобы в него налить воду из ручья! Понял?! Десять миллиардов процентов нет! Ген отшатнулся от этого взрыва ярости, как от физического удара. Его театральное выражение ужаса мгновенно сменилось искренним испугом. Он заморгал, глядя на Сенку, который был похож на разгневанного бога науки, извергающего лаву из формул и терминов. — Но… Сенку-чааан… — попытался он вставить своё коронное нытьё, но голос дрогнул. — Молчать! — рявкнул Сенку, его палец теперь дрожал от невысказанных вычислений. — Твое «Сенку-чан» в данный момент является звуковым загрязнением с амплитудой, нарушающей ход моих мыслей! Одна неудачная реакция — и мы теряем драгоценные ресурсы! Мы отброшены на шесть часов и сорок три минуты назад по графику восстановления цивилизации! Ты осознаёшь чудовищность этого проступка?! Он резко повернулся к своему разрушенному «алтарю» и с отвращением поднял ещё дымящуюся колбу. — Натрия гидрокарбонат, лимонная кислота… всё пошло прахом! И всё из-за чего? Из-за твоей сиюминутной прихоти! Ген окончательно притих. Он понимал, когда Сенку просто ворчал, а когда был по-настоящему зол. Сейчас был именно тот случай. Он поник, его блестящий образ затмила вина. — Прости… — прошептал он, уже без всякого пафоса. — Я действительно не подумал… Сенку, не оборачиваясь, язвительно бросил: — Ага, поздравляю. Ты только что достиг нового уровня осознания. Теперь сиди и медитируй на последствия своего легкомыслия. И даже не думай подходить ко мне, пока я не закончу расчёты по новой. И да… — он наконец бросил на Гена уничтожающий взгляд, — забудь о коле. Навсегда. Это твоё личное табу отныне. Десять миллиардов процентов. Ген молча развернулся и поплёкся прочь от дымящегося эпицентра катастрофы, устроенной его любопытством. Его обычно гордая осанка поникла, а плечи сутулились, будто на них давила невидимая тяжесть от взрыва и последующей тирады. Он шёл, не глядя по сторонам, и в его голове стучала одна мысль, перекрывая даже сожаление о потерянной коле: Сенку… вышел из себя. По-настоящему. Это было непохоже на те редкие вспышки раздражения, которые Ген иногда видел. Это был настоящий, ничем не сдержанный гнев. Учёный, всегда холодный, как формула, и логичный, как расчёт, взорвался с такой силой, что даже воздух вокруг затрещал от энергии его ярости. И это было из-за него. Из-за Гена. В этом была странная, горькая привилегия. Сенку почти никогда не проявлял таких эмоций при других. Со всеми он был — пусть немного высокомерным, но неизменно собранным гением. А сейчас… он ругался как самый обычный человек, чью важную работу разрушили. И это заставило Гена почувствовать себя… особенным. Ужасно виноватым, да, но и каким-то избранным, удостоившимся увидеть редчайшее явление — настоящего, живого Сенку Ишигами без его защитной брони из научных терминов и расчётов. Интересно, сколько потребуется времени, что бы свести с ума не эмоционального Сенку, что только о науке и думает? Надо разобраться. Он нашёл большой камень в тени деревьев и грузно опустился на него, закрыв лицо руками. И только тогда нахлынула вторая волна осознания, куда более страшная. …Никакой колы. Навсегда. В его воображении возникли жуткие картины будущего. Жаркие дни, все пьют восстановленные Сенку напитки, возможно, даже что-то сладкое и газированное. А он… он будет сидеть в стороне с пустой глиняной кружкой, наполненной простой водой. Его жизнь потеряет один из немногих ярких красок в этом каменном веке. Не будет этого волшебного шипения, этого сладкого обжигающего горло ощущения, этого прилива сил и радости… — Это конец… — простонал он в ладони, и в его голосе звучала подлинная, не наигранная драма. — Моя жизнь лишилась смысла. Десять миллиардов процентов… Я умру! — Ген захныкал как ребенок, и показал не очень дружелюбный жест в сторону лаборатории, где сейчас убирался Сенку.

***

Вечером Франсуа, как всегда, сотворила кулинарное чудо из того, что удалось добыть и вырастить. Аромат тушеных овощей и жареной рыбы витал над царевом науки, собирая всех за общим столом. Смех, разговоры, звон самодельной посуды — всё было как обычно. Сенку, погружённый в свои чертежи, молча доел порцию, его мозг автоматически проанализировал блюдо. И только отложив палочки, он заметил, что за столом нет самого крикливого и заметного элемента их общества. — Где менталист? Странно, что он не прибежал на запах еды, — произнес он, не отрываясь от схемы прибора для дистилляции. Суйка, облизывая пальцы, подняла голову. — А? Ген-чан? Видела, как он перед ужином брел в сторону обсерватории. Выглядел как промокший котенок! Ушки опустил и ушел! — она показала руками грустно свисающие ушки. — Ты не знаешь, почему он такой грустный? Может ему рыбки принести… — Суйка посмотрела, что осталось от еды, но, кажется, все уже съели ужин. — «Знаю.» — подумал он, но не произнес вслух. Сенку на секунду замер. Его взгляд стал отстранённым, будто он проводил молниеносные вычисления. — Иррационально. Отказ от приема пищи не решит проблему нарушения химического процесса. Это лишь снизит его когнитивные функции, что, впрочем, и так находится на критически низком уровне. Он встал, тяжело вздохнув, прошелся к своему логову и через минуту вернулся, держа в руке стеклянную бутылку с тёмной, шипящей жидкостью, перевязанную… изящным бантом из лианки. Ничего не объясняя, он зашагал прочь от костра. Ген сидел на краю обрыва в позе трагического героя и смотрел на звёзды, изредка всхлипывая. — Прощай, сладкая мечта моя… Прощай, шипение радости… Я буду пить одну воду и превращусь в блеклый, никому не нужный овощ… Внезапно бутылка колы с изящным бантом появилась прямо перед его лицом. Ген вздрогнул и обернулся. Сенку стоял с абсолютно невозмутимым лицом. — Твои депрессивные вибрации нарушали спокойствие всей деревни, — заявил он. — Это негативно сказывалось на продуктивности остальных. Пришлось провести экстренную стабилизацию самого разбалансированного элемента системы. Ген уставился на бутылку, его глаза начали наполняться слезами, но уже счастья. — Но… но ты же сказал… десять миллиардов процентов нет… — Я сказал «десять миллиардов процентов нет» той конкретной колбе и тому неудачному эксперименту, — парировал Сенку. — Я не говорил, что не синтезирую новую. Твоя способность делать ошибочные выводы из точных данных продолжает поражать. Держи. И прекрати этот немой спектакл. Это пугает ночных насекомых. Он сунул бутылку в руки Гену и, развернувшись, пошёл прочь. И тут Ген… взорвался. Не химически, как та кола, а эмоционально. Он вскочил на ноги, подпрыгнул так высоко, что чуть не сорвался со скалы, и закричал в ночное небо: — УРАААА! СЕНКУ-ЧАН ВЕЛИКОЛЕПЕН! ОН ПРОСТО БОГ ВКУСА И ГЕНИЙ ЩЕДРОСТИ! Я ЗНАЛ! Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ НЕ ОСТАВИШЬ СВОЕГО САМОГО ВЕРНОГО ПОСЛЕДОВАТЕЛЯ В ТЕМНОТЕ И ТОСКЕ БЕЗ ВОЛШЕБНОГО НЕКТАРА! Он прижал бутылку к щеке, зажмурился от блаженства и затанцевал на месте какой-то невероятно грациозный и одновременно дурацкий танец, полный пассов и пируэтов. — Шипи, моя прелесть, шипи! — напевал он, открывая крышку с церемонным треском. Сенку, уже почти дойдя до лагеря, услышал этот шумный взрыв радости. Он не обернулся, но уголок его рта дрогнул в едва заметной улыбке. Крики восторга Гена были хоть и иррациональным, но куда более приемлемым фоном для научной деятельности, чем его всхлипывания. Система вернулась в равновесие. Ишигами вернулся к ужину, а после поговорив с Хромом о планах на завтра, он вернулся в свой домик. Гена Асагири он сегодня больше не видел. День закончился. Уже в кровати, он погружался в сладкий сон, но что то его все-таки тревожило. Поворочавшись в кровати, он накинулся с одеялом и попытался уснуть. В полумраке сна, окутавшем Сенку плотным, но невесомым покровом, тишина стояла почти осязаемая. Он лежал на своем обычном спальном месте, чувствуя привычную жесткость под спиной, но вокруг все казалось слегка размытым, как сквозь дымку. Вдруг, словно тень, отделившаяся от ночи, в его периферийном зрении возникло движение. Сенку нехотя приоткрыл глаза, ощущая, как веки налиты свинцом, и сквозь сонную пелену увидел смутный, но безошибочно узнаваемый силуэт. Это был Ген. Он словно материализовался из воздуха, бесшумно скользнув на край его постели, опустившись так близко, что Сенку ощутил едва уловимое дуновение его присутствия. Волосы Гена, обычно такие аккуратные, сейчас казались немного растрепанными, а в его глазах, даже в этой темноте, мерцал привычный лукавый огонек. — Скучаешь? — прошептал Ген, и его голос, непривычно тихий и мягкий, все же содержал те самые, знакомые Сенку интонации, что всегда заставляли его насторожиться. Сенку лишь недовольно промычал в ответ, пытаясь отогнать остатки сна, который так цепко держал его. Ему хотелось отмахнуться, сказать что-нибудь резкое, но слова застревали где-то глубоко в горле. — Ты чего здесь? И почему так поздно? Мне кажется, или ты должен был быть в своем домике? — пробормотал Сенку, наконец, выдавив из себя слова, но глаза так и не открыл полностью, предпочитая оставаться в полудреме. Ген тихонько хихикнул, этот звук был похож на шелест листвы. — Ой-ой, ты такой ворчливый, Сенку-чан, даже во сне. Просто мне не спится. А ты вот спишь так крепко, будто завтра великих научных открытий и революций не будет. Ну хорошо, раз ты такой молчаливый и неприступный… Неожиданно Ген наклонился. Сенку почувствовал легкое, мягкое касание губ к своим. Это было совсем невесомо, почти как дуновение ветерка. Но прежде чем Сенку успел даже сглотнуть от неожиданности, случилось нечто, что парализовало его и вышибло все мысли из головы. Ладонь Гена, прохладная и уверенная, скользнула под край его футболки. Кожа живота резко вздрогнула от внезапного прикосновения. Пальцы скользили по ребрам, легкие, почти исследующие, а затем ладонь плотно, почти властно прижалась к его боку, схватившись за него так, будто не собиралась отпускать. Прикосновение было настолько реальным, настолько конкретным и тактильным, что оно сожгло всю остаточную дремоту, как удар тока. Сенку застыл. Его тело напряглось в абсолютном, парализующем шоке. Мозг, обычно работавший со скоростью суперкомпьютера, издал оглушительный треск и отказался обрабатывать информацию. Он не мог пошевелиться, не мог оттолкнуть, не мог даже дыхание перевести. Только губы, обожженные этим поцелуем, и рука Гена под одеждой, тепло которой прожигало кожу, казались единственными реальными вещами в искаженном пространстве сна. Ген оторвался от его губ так же внезапно, как и начал. Его дыхание было чуть слышным, но ровным. Он не убирал руку еще секунду, задерживая ее на горячей коже Сенку, будто ставя финальную точку. — Спокойной ночи, Сенку, — его шепот прозвучал на этот раз низко и как-то по-новому значимо. И только тогда рука исчезла. Ген растворился в темноте бесшумно и мгновенно. Сенку остался лежать, широко раскрыв глаза в полной темноте, сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм. Он все еще чувствовал на губах давящее прикосновение, а на коже живота — отчетливый, пылающий след от ладони. Он не двигался, пытаясь осмыслить произошедшее. Это был сон. Это должен был быть сон. Но почему тогда воспоминание о прикосновении было таким ярким, таким физическим и шокирующе реальным? Сонная пелена накатила вновь, но на этот раз она была тяжелой и тревожной, с густым привкусом недоумения, стыда и странного, непонятного тепла, разливающегося по всему телу.

***

Сознание возвращалось к Сенку медленно и неохотно, пробиваясь сквозь густой туман сна. Первым делом он почувствовал необычную тяжесть и приятное, смущающее тепло внизу живота. Мысленно пытаясь отогнать остатки сновидения, он потянулся, и его бедро случайно коснулось источника этого тепла. Он замер. Мгновенная, кристально ясная мысль пронзила мозг, еще не до конца проснувшийся: — Твою же… И в тот же миг обрывки сна нахлынули на него с пугающей четкостью. Тень на краю кровати. Тихий шепот. Прикосновение прохладных губ к его губам. И… рука. Та самая, уверенная и властная ладонь, скользившая под футболкой, пальцы, впившиеся в его бок… Сердце Сенку бешено заколотилось, ударяя по ребрам как молот. Ледяная волна паники смешалась с волной горячего стыда. Он резко сел на кровати, глаза широко распахнулись от ужаса. Он был один. Комната была пуста и залита утренним солнцем. Но физиологическая реакция тела была абсолютно, унизительно реальной. «Бред, полный антинаучный бред», — застучало у него в висках в такт бешеному пульсу. Он услышал шаги за дверью, легкие, узнаваемые, приближающиеся к его комнате. Ген. Паника достигла апогея. Сенку, движимый чистым инстинктом самосохранения, рванулся назад, под защиту одеяла, что бы он не видел этого. Только не он. Только не сейчас. Ишигами дернул его так резко, что край одеяла захлестнул его с головой, создав нелепый бугорок из ткани и охваченного стыдом гения. Дверь скрипнула открылась ровно в тот момент, когда он замер в этой укрывшей его позе, стараясь дышать как можно тише и ровнее, делая вид, что еще спит. — О-хо-хо! — раздался жизнерадостный голос Гена. — Кого это мы здесь видим? Спящую красавицу, которая пропустила свой будильник в виде петухов и солнца? Сенку не шевелился, молясь всем известным ему научным законам, чтобы Ген просто ушел. Но шаги приблизились к кровати. Сенку чувствовал на себе взгляд сквозь одеяло. — Это удивительно, — продолжал Ген, и в его голосе слышалось неподдельное любопытство. — Сенку-чан, встающий позже всех? Мир определенно сошел с оси. Или тебе снилось что-то настолько увлекательное, что ты не захотел возвращаться? — Последняя фраза прозвучала с легким, едва уловимым подтекстом. Ген посмеялся со своей же шутки и потянулся. Сенку сглотнул комок в горле. Он понимал, что дальнейшая попытка притвориться спящим только выставит его еще более нелепо. Сделать вид, что ничего не происходит? Но он не мог встать! Он был в ловушке, созданной его же собственным телом и воспоминаниями о сне. Он прочистил горло, пытаясь придать голосу хоть каплю обычной раздраженности, но получился лишь глухой, сдавленный звук из-под одеяла. — Я проснулся. Просто… размышлял. — попытался оправдаться Сенку. — Размышлял под одеялом? — Ген рассмеялся. — Интересная методика. Не хочешь поделиться открытием? Или, может, тебе нужна помощь с… исследованиями? — Асагири улыбнулся и приблизился ещё, как будто высматривая что то в Сенку. Сенку почувствовал, как горит все его лицо. Каждое слово Гена, даже самое невинное, казалось ему теперь нагруженным двойным смыслом, колкостью и намеком на тот проклятый сон. Он сжался под одеялом в тщетной попытке заставить свое тело успокоиться, одновременно ненавидя и себя, и Гена, и всю несправедливую вселенную. Проклятый Ген стоял рядом, и Сенку был абсолютно уверен, что тот все прекрасно понимает и наслаждается этим моментом целиком и полностью. — Ладно! — вскинул руки вверх Ген. — Не буду мешать твоим утренним размышлениям, только знай, что Хром уже тянется к твоей порции завтрака! — Ген усмехнулся и скрылся за дверью. Выходил Сенку с краснеющим лицом и опаской, будто что то вот-вот произойдет.

***

Солнце стояло в зените, освещая кипящую деятельность на берегу реки. Шла масштабная работа по установке усовершенствованного водяного колеса — проекта, которым Сенку горел последние несколько дней. Воздух был наполнен стуком камней, работой и разговорами. Центром всеобщего внимания должен был стать Сенку, как всегда, заряжающий всех своим энтузиазмом. Но сегодня что-то было не так. — Так, Тайджу, Юдзуриха! — его голос прозвучал резко и без привычной театральности. — Поднимите балку выше! Вы что, не видите, угол не тот? — Сенку-чан, — попытался вмешаться Кинро, внимательно следивший за работой. — По твоим же чертежам… — Я знаю, что по моим чертежам! — рявкнул Сенку, с такой силой хлопнув ладонью по свитку с расчетами, что тот чуть не порвался. — Но очевидно же, что здесь нужна поправка на коэффициент трения, который я не учел из-за идиотской влажности сегодняшнего утра! Он резко развернулся, чтобы схватить деревянный рычаг, но зацепился ногой за канат, который держали Кинро и Гинро. С громким «Бам!» и возгласом удивления он рухнул прямо в неглубокую воду у берега, подняв фонтан брызг. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь журчанием реки. Все замерли, уставившись на своего обычно такого ловкого и неуязвимого лидера. Сенку поднялся, мокрый, с водорослью на плече и с лицом, алым от ярости и унижения. Ген хихикнул от такого вида, но прикрыл лицо ладонью, что бы не распалять пожар и так злого Сенку. — Кто разбросал здесь эти канаты?! Это нарушение всех правил организации рабочего пространства! — начал он кричать. — Но… Сенку-чан, — робко проговорила Суйка, поправляя маску. — Это ты сам принес их сюда и сказал, что они понадобятся позже… — Неважно! — перебил ее Сенку, отряхиваясь с такой яростью, будто хотел стряхнуть с себя и собственное раздражение. — Кинро! Дай мне тот контрольный шест! Быстро! Кинро, привыкший к точным командам, мгновенно протянул длинный шест. Сенку схватил его, развернулся и… с размаху угодил им по каркасу почти собранного колеса. Раздался треск ломающегося дерева. Все ахнули хором. Сенку замер, с ужасом глядя на результат своей вспышки гнева. Несколько дней работы пошли насмарку из-за одного его неловкого движения. Наступила тягостная пауза. Тайджу и Юдзуриха переглянулись. Кинро скрестил руки на груди, его лицо выражало суровую озабоченность. — Сенку, — твердо произнес он. — Остановись. Мы тебя не узнаем. Ты сломал собственное изобретение. — Я… я знаю, что сломал! — выкрикнул Сенку, но в его голосе уже слышались отчаяние и растерянность вместо гнева. Он смотрел на обломки, и его плечи поникли. — Это… это всё из-за… неверных расчетов… проклятых… Его взгляд метнулся по сторонам, ища спасения или хотя бы понимания, и наткнулся на пристальный, изучающий взгляд Гена. Тот сидел на большом валуне чуть поодаль, подпирая щеку рукой, и наблюдал за всей этой сценой без своей обычной ухмылки. Его выражение было серьезным и невероятно внимательным. Этот взгляд добил Сенку. Он выронил шест из рук. — Ладно… Перерыв, — пробормотал он глухо, голос вдруг сдавленный. — Все… отдыхайте. И, не глядя ни на кого, он развернулся и быстрыми шагами пошел прочь от реки, по направлению к лесу, оставив всю команду в полном недоумении и тревоге стоять среди обломков его гениального, но так и не завершенного проекта. После того как Сенку скрылся среди деревьев, на берегу воцарилась тягостная, недоуменная тишина. Все переглядывались, не зная, что делать с обломками колеса и своим сбитым с толку лидером. Именно тогда Ген легко спрыгнул с валуна, на котором сидел, и щелкнул пальцами, привлекая всеобщее внимание. На его лицо вернулась привычная беззаботная ухмылка, но в глазах оставалась тень заботы. — О-хо-хо! Ну и представление! — воскликнул он, разводя руками, как настоящий шоумен. — Наш великий ученый сегодня явно перезапускает свои мозговые схемы. Десять миллиардов процентов, что ему просто нужно немного поспать! Он обвел взглядом смущенные лица команды. — Вы же знаете нашего Сенку? — продолжал Ген, снисходительно покачивая головой. — Он может неделями не спать, вычисляя, как из грязи и палок сделать взрывчатку или газировку. Рано или поздно даже у него заканчивается заряд батарейки! Сегодня как раз тот день, когда его внутренний «научный дух» требует перерыва. Он подошел к сломанному каркасу и постучал по нему пальцем. — Если мы сейчас продолжим, он вернется, увидит это безобразие и устроит нам лекцию о прочности материалов с таким жаром, что вода в реке закипит! Оно нам надо? Кто-то из присутствующих неуверенно ухмыльнулся. — Так что, — Ген возвел глаза к небу, изображая глубокомыслие, — лучшая стратегия сейчас — это стратегическое отступление! Разойдемся по своим делам. Кто-то пусть копает глину, кто-то таскает бревна, кто-то… ну, я не знаю, любуйтесь на облака! Главное — делайте вид, что вы очень-очень заняты и продуктивны. А завтра, когда наш гений проснется с новыми силами и свежими идеями, мы вернемся и соберем это колесо так, что оно будет крутиться даже если на него плюнуть! Его речь, как всегда, была полна шарма и легкого абсурда, но она сработала. Напряжение на лицах стало понемногу спадать. — Ген прав, — кивнул Кинро, всегда ценивший практический подход. — Работать с расстроенным командиром — только портить дело. — Да! — подхватила Кохаку, всегда готовая поддержать оптимизм. — Завтра Сенку-чан обязательно придумает что-нибудь еще более гениальное! — Точно! — Ген лучезарно улыбнулся. — А пока… я, пожалуй, пойду проверю, не запутался ли он в своих формулах где-нибудь в лесу. Мало ли! Научный гений — существо хрупкое, надо беречь. И, бросив это с легкой, почти невесомой заботливостью, он повернулся и неспешной, грациозной походкой направился туда, где исчез Сенку, оставив команду с чувством облегчения и четким планом на ближайшее будущее: сделать вид, что все идет по плану.

***

Ишигами с силой тер виски, пытаясь вогнать в голову элементарные расчеты прочности каркаса для новой кузницы. На грубом деревянном столе перед ним лежали исписанные углем чертежи и кучка камушков, выполнявших роль макета. Обычно это действовало на него медитативно — мир сводился к простым физическим законам, к трению, давлению, сопротивлению материалов. Сегодня же законы Ньютона словно взбунтовались. Вместо расчетов перед глазами стоял он. Ген. Его ухмылка. И это дурацкое, навязчивое, до жути реальное ощущение пальцев на коже. — Десять миллиардов… — он с раздражением провел рукой по лицу, смазав угольную полоску на щеке. — Да соберись же, твою же! Это просто химическая реакция в мозге, выброс гормонов, ничего более! Он с такой силой ткнул углем в схему, что тот разломился пополам. В этот момент раздвинулась шкура у входа в его лабораторию-палатку. — О-хо! Трудится наш великий ученый? — раздался жизнерадостный голос. Сенку вздрогнул так, будто в него ударила молния Когу. Его рука дернулась, опрокинув горку тщательно подобранных камушков-макетов. Они с грохотом покатились по столу, один особенно увесистый булыжник прямиком угодил в глиняную кружку с водой. Та перевернулась с душераздирающим для каменного века звоном, заливая бесценные, исписанные с двух сторон чертежи. — А-а-а! Мои расчеты на кору платана! Они же уникальные! — закричал Сенку, в панике пытаясь спасти раскисшие от воды записи. Ген замер у входа, подняв бровь в изумлении. Его глаза, обычно прищуренные от постоянной ухмылки, стали серьезными. Он наблюдал, как Сенку, обычно ловкий и точный в движениях, судорожно хватает мокрые листы и лишь мнет их еще сильнее. — Ой-ой-ой… — протянул Ген, но уже без привычного смешка. — Что-то сегодня ты ну о-о-чень неловкий, Сенку. С тобой все в порядке? Выглядишь так, будто увидел, как Суйка наряжается в платье из банановых листьев. Сенку, красный как помидор и по локоть в воде, резко обернулся к нему. — Со мной все абсолютно, на все сто миллиардов процентов, нормально! Просто… небольшая техническая неполадка! — выпалил он, слишком громко и слишком быстро. Он отчаянно пытался придать лицу привычное выражение уверенной насмешки, но получалась лишь жалкая гримаса. Его взгляд метнулся от Гена к луже на столе, затем снова к Гену, и он никак не мог его удержать. Ген скрестил руки на груди. Его ухмылка окончательно исчезла, уступив место редкому для него выражению — искреннему, неподдельному любопытству с легкой тенью беспокойства. — Неполадка… Понятно, — он сделал шаг вперед, внимательно изучая Сенку. — И эта «неполадка» заставляет тебя ронять инструменты, кричать на десять децибел громче обычного и смотреть на меня так, будто я пришел отнять у тебя последнюю скрепку? Что-то определенно не так. Может, перегрелся на солнце? Или съел какой-то странный корень? Сенку почувствовал, как под этим взглядом его уверенность тает быстрее, чем чернила под дождем. Ген видел его насквозь. Всегда видел. И сейчас, когда Сенку как никогда нужна была его непробиваемая научная маска, она дала трещину прямо по швам. — Просто… иди, ладно? — голос Сенку сдал, звуча почти умоляюще. — Я… мне нужно восстановить эти расчеты. Это очень важно. Десять миллиардов раз важно. Ген задержал на нем взгляд еще на мгновение, его глаза сузились, словно фиксируя каждую деталь — смущение, панику, неестественное поведение. Кажется, он что-то понял. Что именно — Сенку боялся даже предположить. — Ладно, ладно, — наконец сдался Ген, развернулся к выходу. Но на прощание он бросил через плечо: — Кричи если что. Если начнешь видеть летающих свиней или захочешь поцеловать кого-нибудь без разбора — предупреди заранее, я спрячу все острое. И с этими словами, которые прозвучали как самый настоящий, целенаправленный выстрел, он скрылся за шкурой, оставив Сенку одного с его разгромленной лабораторией, мокрыми чертежами и полной, абсолютной неразберихой в голове. Он все знает!

***

Сенку сидел на корточках посреди хаоса из исписанных углем коры и глиняных табличек. Его волосы были всклокочены, словно он постоянно хватал себя за голову. На щеке красовалась большая угольная полоса. Он что-то яростно чертил заостренным камнем на плоском обломке сланца, бормоча под нос бессвязные обрывки формул и ругательств. — …и если прибавить коэффициент трения, то… нет, десять миллиардов чертей, это не сходится! Почему сила сопротивления… А-а-а! Он с раздражением швырнул камень в стену, где уже красовалась небольшая выбоина, и схватился за волосы, уставившись на свои расчеты с таким видом, будто они лично оскорбили его предков. Он не просто работал. Он бился над чем-то, ломал голову, и это было видно невооруженным глазом. Все его тело было сжато в тугой пружине неудач и разочарования. Ген постоял в дверях мгновение, наблюдая за этой тихой агонией. Его легкая ухмылка исчезла, сменившись на мгновение чем-то более мягким и понимающим. Затем он сделал шаг внутрь, нарочито громко шаркая ногами. — О-хо-хо! Кажется, я нашел пропавший источник дымка над деревней. Ты тут паришь мозги так, что от них идет пар, Сенку-чан. Сенку вздрогнул и резко поднял голову. Его глаза были широко раскрыты, с лихорадочным блеском на фоне темных кругов под ними. Увидев Гена, он мгновенно нахмурился, пытаясь принять привычную маску раздражения. Из-за тебя. Это все из-за тебя. — Ты чего тут? Я сказал, мне нужно исправить чертежи! — его голос прозвучал хрипло и устало. — Работать? — Ген мягко подошел ближе, оглядывая разбросанные повсюду исписанные осколки. — С моей точки зрения, ты тут занимаешься самобичеванием. Или пытаешься силой мысли прожечь дыру в полу. Это новый научный метод? — Отстань, Ген, — Сенку снова уткнулся в свои расчеты, но его плечи были напряжены, выдавая, что он полностью осознает присутствие другого человека. — Это очень сложные расчеты передачи крутящего момента. Ты все равно не поймешь. — Возможно, — легко согласился Ген, присаживаясь на корточки напротив него и подбирая одну из забракованных глиняных табличек. — Но со стороны это выглядит так, будто ты не решаешь задачу, а сражаешься с ней. И проигрываешь. Он посмотрел на Сенку поверх таблички, и его взгляд был лишен насмешки. Он был серьезным и… сочувствующим. — Может, хватит на сегодня? Глаза у тебя красные, как у пьяного обезьяньего вождя. Ты только ошибок наделаешь. — Я не могу остановиться! — вырвалось у Сенку с внезапной яростью отчаяния. Он ткнул пальцем в свои чертежи. — Здесь есть решение! Оно должно быть! Я просто не вижу его! Это… это из-за… Он запнулся, и его взгляд снова стал растерянным. Он не мог сказать «из-за тебя». Он не мог сказать «из-за того дурацкого сна», в котором ты, Асагири Ген, принимаешь участие, важное и влажное. Он не мог объяснить, что его самый главный инструмент — его разум — вдруг отказался работать четко, затуманенный навязчивыми образами и ощущениями. Ген внимательно смотрел на него, и казалось, он читал каждую из этих непроизнесенных мыслей на его лице. Он медленно положил табличку обратно на пол. — Иногда, — произнес Ген тихо, и его голос звучал непривычно глубоко, без привычного флерa шутовства, — если биться головой о каменную стену, можно ее проломить. А можно просто остаться с разбитой головой. Умный человек знает, когда нужно отойти и найти дверь. Или динамит. Он встал и потянулся. — Ладно, не буду мешать твоему героическому самоуничтожению. Но если ты спалишь свою лабораторию от перегрева мозгов, предупреди заранее, я принесу попкорн. Или воду. В зависимости от зрелищности. И, бросив это, он развернулся и вышел, оставив Сенку наедине с его формулами и с неожиданной, тихой мыслью, что, возможно, Ген был в чем-то прав. Но мысль о том, чтобы сдаться, даже ненадолго, была для Сенку такой же чужой, как и все эти безумные чувства, внезапно заполонившие его разум. Он вышел, но не надолго, и Сенку уже приготовился снова погрузиться в пучину самобичевания и бесплодных расчетов, как шкура у входа снова отодвинулась. На этот раз Ген держал в руках две деревянные кружки, от которых шел легкий пар. — Я, конечно, понимаю, что твой мозг работает на какой-то своей сверхнаучной энергии, — начал он, легко подходя и без лишних слов протягивая одну кружку Сенку. — Но тело твое все еще сделано из мяса и костей. И ему, насколько я помню из биологии, требуется вода. Или чай. Вот как раз чай. Травяной. Без кофеина, чтобы ты не взорвался окончательно. Сенку машинально взял кружку, чувствуя исходящее от нее приятное тепло. Он уставился на темную жидкость, словно ожидая, что в ней проступит решение его задачи. Ген присел рядом на корточки, неловкость позы ему удавалось превратить в нечто изящное. — Слушай, — он сделал глоток из своей кружки, и его голос потерял легкомысленные нотки, став на удивление серьезным. — Я, может, и не шарю в этих твоих «моментах силы» и «крутящих моментах». Для меня крутящий момент — это когда я кого-то хорошо разыграл. Он позволил себе легкую ухмылку, но тут же снова стал серьезным. — Но я вот что знаю точно. Я видел, как ты из груды камня и палок собирал телефон. Как ты из пепла и грязи возродил содовую. Ты смог победить саму смерть, Сенку. Лично меня, например. — он посмотрел на него прямо, и в его глазах не было ни капли насмешки. — И сейчас ты пытаешься мне сказать, что какое-то дурацкое деревянное колесо смогло победить тебя? По-моему, это не просто неправда. Это скучно. Сенку медленно поднял на него глаза. В его взгляде было усталое недоумение. — Ты… — он с трудом подбирал слова. — Ты не понимаешь. Все должно быть идеально. Расчеты должны сходиться. А они не сходятся! Это значит, я что-то упустил, я где-то ошибся, я… — О-хо, — перебил его Ген, качнув головой. — Перфекционизм. Скучно-скучно. Мир не идеален, Сенку-чан. Вон, смотри. — Он ткнул пальцем в трещину на глиняной кружке в руках Сенку. — Она неидеальна. Но чай-то из нее пить можно? Можно. И он даже вкусный. Он наклонился чуть ближе, понизив голос до конспиративного шепота. — А знаешь, что самое главное в моих розыгрышах? Не идеальный план. А умение импровизировать, когда что-то идет не так. Вот ты сейчас уперся лбом в стену. Может, вместо того чтобы биться, стоит просто обойти ее? Или, я не знаю, сделать из этой стены что-то другое? Ты же гений, черт возьми. Веди себя как гений, а не как упрямый осел. Он выпрямился и допил свой чай. — Ладно, моя миссия «подбодрить впавшего в отчаяние друга» завершена. Решай свою задачку. Или не решай. Но перестань уже выглядеть как безумный ученый, это на всех угнетающе действует. И, похлопав Сенку по плечу — быстро, по-дружески, без намека на ту ночную ситуацию, — Ген развернулся и вышел, на прощание бросив: — Чай выпей, а то остынет. Он и правда неплохой. Сенку остался сидеть на полу, сжимая в руках теплую, неидеальную кружку. В голове, еще минуту назад полной хаоса и самокритики, воцарилась тишина. Слова Гена не решили уравнение. Они не нашли ошибку в расчетах. Но они… отодвинули стену. Всего на пару сантиметров. Но этого было достаточно, чтобы сквозь трещину пробился свет. Он медленно поднес кружку к губам и сделал глоток. Чай и правда был неплохим. — Спасибо… — слова так и ушли в пустоту, не дойдя до адресанта. Сенку сидел неподвижно еще несколько минут, ощущая тепло кружки в руках и неожиданную тишину в голове. Он сделал еще один глоток чая, потом поставил кружку на пол, аккуратно, чтобы не расплескать. Он провел рукой по лицу, смахивая и физическую, и ментальную усталость. Затем его взгляд упал на разбросанные чертежи. Он потянулся не к тому, над которым только что бился, а к самому первому, исходному эскизу водяного колеса. Тому, что был сделан еще до всех сложных расчетов передачи усилия. Простому и ясному. — Импровизировать, когда что-то идет не так… Он взял уголь и на чистом куске коры нарисовал не формулу, а схему. Большую, простую, с широкими стрелками. Поток воды. Колесо. Передача на вал. Кузнечные мехи. Его пальцы двигались быстрее, увереннее. Он перестал пытаться заставить неработающий сложный механизм заработать. Вместо этого он начал придумывать новый. Более прямой. Возможно, менее эффективный в теории, но зато реальный. Он брал идеи из разных забракованных чертежей, комбинировал их, не стараясь достичь перфекционизма. Он нарисовал простой кривошипношатунный механизм, который они уже использовали в других устройствах. Грубый, надежный, как молот Кинамава. — Не нужно изобретать велосипед, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе впервые за день прозвучали нотки уверенности. — Нужно использовать уже изобретенное. Адаптировать. Десять миллиардов процентов! Он схватил несколько глиняных черепков и начал быстро лепить грубые макеты, расставляя их на полу, чтобы видеть всю кинетическую цепь. Он не пытался рассчитать все до миллиметра. Он чувствовал это. Ощущал, как сила должна передаваться, как детали должны взаимодействовать. Ошибка была не в расчетах. Ошибка была в подходе. Он работал не с лихорадочной яростью отчаяния, а с сосредоточенной, почти медитативной энергией. Шум в голове стих, уступив место ясности цели. Он не решал задачу. Он играл с ней. Искал обходные пути, неожиданные комбинации. И решение, простое и элегантное в своей грубой эффективности, начало проявляться на куске коры под его быстрыми, уверенными движениями. Это не было идеально. Но это работало. — Я полон сил и энергии, как и до этого! — Ишигами поднял вверх свой чертеж, оглядывая идеальный макет и рассветы колеса. — Никакие сны, никакой Ген Асагири на меня не подействуют. — Сенку победно улыбнулся и свернул сверток, убирая его до завтра на полку. — Поздно… Пора уже в кровать. — Выключая свет и задувая все свечи, Сенку только и надеялся на спокойный сон без снов. И это было именно то, что нужно.

***

Сон накатил на него не просто так — он обрушился, как густой, удушающий туман, плотный и безжалостный, не давая ни единой секунды на сопротивление. Только что Сенку лежал в изматывающей темноте, пытаясь унять рой беспокойных мыслей, как в следующее мгновение уже оказался там. В том же мире, скованном полумраком, где время текло вязко и медленно. Тот же навязчивый шелест листвы за стеной, почти заглушающий стук его собственного сердца. И то же, до боли знакомое, движение на самом краю его сознания, на периметре кровати. Силуэт, сотканный из теней, медленно, почти зловеще, вырисовывался в пространстве. — Снова один? — прошептал Ген, и этот голос был не просто тише шелка — он был пропитан чем-то неслышным, хищным, проникающим прямо под кожу. Каждое слово отдавалось ледяными иглами по позвоночнику Сенку, заставляя его внутренности сжиматься. — И снова ворчишь во сне, Сенку-чан. Ай-ай-ай, как нехорошо. В этот момент Сенку отчаянно хотелось закричать, исторгнуть из себя первобытный вопль ужаса и отвращения. Хотелось оттолкнуть это наваждение, проснуться, вырваться из липких объятий кошмара. Но тело, его собственное тело, предательски отяжелело свинцом сна, парализованное, бессильное. Он мог лишь смотреть, как Ген, словно тень, склоняется над ним, и его глаза, эти проклятые глаза, горели в темноте жутковатым, хищным огнем, отражая невысказанное обещание. Ген наклонился. Опять поцелуй. В этот раз он уже не был нежным, не был случайным прикосновением. Он был властным, требовательным, почти насильственным. Губы Гена жгли, и Сенку почувствовал на языке привкус чего-то сладкого и терпкого, дикого, как необузданный мед, что растворялся в отравленном яде. И его собственное тело, о, это предательское тело! Оно ответило на прикосновение Гена, и волна палящего стыда захлестнула его с головой, заставив желать раствориться в ничто. «Черт, как, как? Что? Что мне сделать? Я не мог… Не могу.» — думал, нет, вопил про себя Сенку поддаваясь рукам Гена, которые захватывали, поглощали его тело и разум. Он не мог его оттолкнуть. Не получалось. Тело не слушалось. Но на этом не остановилось. Ген был не из тех, кто останавливается. Ладонь Гена, уже знакомая, но теперь несущая совсем иное послание, на этот раз не задержалась на животе. Она скользнула вниз, обжигающе медленно, вычерчивая дьявольски неторопливый путь по его коже, через тонкую ткань штанов. Пальцы, хищно сжимаясь, впились в его бедро с такой силой, что, казалось, должны были оставить темные синяки, и потянули его ближе, прижимая к чужому, чуждому телу. — Перестань… — отчаянно попытался выдохнуть Сенку, но из горла вырвался лишь сдавленный, беспомощный стон, полный ужаса и безысходности. Ген оторвался от его губ, но его присутствие стало еще более давящим. Его дыхание, горячее и влажное, опалило щеку Сенку. — А почему? — прошептал он прямо в ухо, и от его низкого, бархатного голоса, пропитанного дьявольской усмешкой, все внутри Сенку сжалось и оборвалось, словно тонкая нить. — Ты же не хочешь, чтобы я остановился. Я же вижу. Его рука двигалась дальше, настойчиво и уверенно, словно знала наперед, что ищет. Сенку ахнул, спина выгнулась дугой от внезапного, шокирующего прикосновения через ткань. Это было слишком. Слишком реально, слишком интенсивно, слишком… пронзительно. Это было не сном. Это не сон. Это кошмар наяву. Ген прижался к нему всем телом, ощущая каждую его дрожь, каждое предательское, неконтролируемое движение его бедер, которые так отчаянно пытались избежать, но одновременно, кажется, и тянулись. — Вот видишь, — его шепот был полон торжествующей, дьявольской нежности, что звучала как смертный приговор. — Твое тело куда честнее тебя самого, Сенку. Сенку лишь попытался скрыть выбившийся стон из легких, что предательски сдавал его с потрохами. Он начал двигать рукой, и Сенку понял: еще мгновение — и он закричит, сойдет с ума от унижения, умрет от стыда и невозможности этого остановить… Сенку открыл глаза, сон как рукой сняло. Резко сел на кровати, задыхаясь, словно только что пробежал не марафон, а пересек целую пустыню. Сердце колотилось где-то в горле, бешено отбивая ритм паники. По телу прокатывались мелкие, предательские судороги, остаточные толчки несуществующего прикосновения. Он был один. Комната была тиха и пуста, но эта тишина не успокаивала, а лишь усиливала звенящее ощущение нереальности. Дрожащими руками он потянулся к штанам, к тому месту, которое еще секунду назад… Он рванул руку назад, как от огня, словно прикосновение к себе было бы еще одним подтверждением кошмара. Он сидел, тяжело дыша, с ужасом глядя в темноту, которая теперь казалась полной скрытых угроз. Это был не просто сон. Он теперь не сможет смотреть в глаза менталисту, раз снятся ему такие… откровенные сны. И самое ужасное, самое унизительное — его собственное тело, его нервы, его кожа — все еще помнило каждую секунду, каждый жест, каждое обжигающее прикосновение. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как по щекам катятся горячие, яростные слезы бессилия и стыда. Провел рукой по лицу, пытаясь стереть их, но они не прекращались, жгли кожу. Он был возбужден. Унизительно, отчаянно возбужден от кошмара, который подарил ему его же собственный мозг. Или… нет? Сенку замер, дыхание застряло в груди, а зловещая мысль пронзила его сознание, ледяной иглой пройдясь по каждой клетке. А если это был не сон? Что, если Ген был здесь? Что, если это было не просто игрой его разума, а чем-то… более реальным, более осязаемым, чем он осмеливался признать? Мысль о том, что это могло быть не просто иллюзией, а было реальностью, вызвала новый прилив паники, заставив его сердце забиться еще быстрее, заглушая все остальные звуки в комнате. Он судорожно обхватил себя руками, словно пытаясь защититься от невидимого присутствия, которое, казалось, все еще витало в воздухе, оставляя после себя липкое ощущение.

***

Прошла неделя. Семь бесконечно долгих дней, каждый из которых тянулся, словно вязкая смола, и еще более мучительных, пронзительно пустых ночей. Сенку почти не спал. Темные, глубокие круги под глазами стали его неразлучной тенью, постоянной маской, скрывающей истощение. Движения его сделались резкими, угловатыми, словно он разучился плавно передвигаться, а раздражительность достигла такого накала, что даже невозмутимый Кинро предпочитал обходить его за три камня, опасаясь вспышки. Он почти перестал есть. Кусок не лез в горло, а редкие глотки воды казались пыткой. Те ничтожные остатки сил, что еще теплились в его измученном теле, он с фанатичным упорством тратил на работу. Работал до изнеможения, до полного физического exhaustion, пытаясь буквально выгнать из себя те образы, что преследовали его в темноте. Он надеялся, что усталость, тяжелая, как надгробный камень, загонит их подальше, лишит возможности проникнуть в его сон. Но они возвращались. Каждую проклятую ночь. Становясь все настойчивее, все реальнее, все… изобретательнее в своем изощренном издевательстве. Он сидел у костра, бессмысленно уставившись на пляшущие языки пламени, но не видел их. Огонь был лишь фоном для картины, что снова и снова разворачивалась перед его внутренним взором: горящий, проникающий в самую душу взгляд, улыбка, острая, как лезвие, обещающая боль и наслаждение, пальцы, впивающиеся в его кожу, оставляющие фантомные синяки… Он содрогнулся всем телом, будто от ледяного душа, и с силой сжал виски, пытаясь вышибить этот навязчивый образ из головы, стереть его из памяти физическим давлением. Голова гудела, и в ней, казалось, звенел тот самый, тихий, бархатный шепот Гена. Рядом, на бревне, бесшумно, как призрак из его кошмаров, материализовался из сгущающихся сумерек, возник Ген. Он наблюдал за Сенку уже несколько минут, его легкая ухмылка, эта фирменная, легкая насмешка, на удивление отсутствовала. Его лицо было непривычно серьезным, а взгляд — цепким и изучающим. — Сенку, — позвал он тихо, негромко, его голос был необычно мягким, словно он боялся спугнуть хрупкое равновесие на грани. Сенку вздрогнул, резко, болезненно обернувшись. Увидев Гена, он инстинктивно отпрянул, словно от раскаленного железа, будто его присутствие несло реальную угрозу. В его глазах мелькнул настоящий, животный страх, неподдельный ужас, который он тут же попытался скрыть за привычной маской раздражения и усталости. — Чего тебе? — его голос прозвучал хрипло, надтреснуто, отягощенный бессонницей и внутренним напряжением. — Я занят. — Да, вижу, — Ген не отводил взгляда, его глаза, обычно полные задора, были сейчас проницательными и тревожными. — Очень продуктивно смотришь в огонь, выжигая себе роговицу. Ты похож на выжатый лимон, который еще и пнули ногой. — Спасибо за заботу, — буркнул Сенку, отворачиваясь и пытаясь вернуться к своему бессмысленному занятию, избегая прямого контакта глаз. В его голосе сквозила горечь. — Сенку, — Ген произнес его имя снова, но на этот раз в его голосе прозвучала неподдельная, редкая серьезность, которая заставила Сенку вздрогнуть. Это был голос, который он слышал лишь в критические моменты, лишенный всякой иронии. — Что происходит? Мозг Сенку лихорадочно заработал, словно бешено вращающиеся шестеренки. Он не мог сказать правду. Ни-ког-да. Это было невозможно, немыслимо, унизительно до дрожи. Признаться в таких снах, да еще и ему, Гену, источнику этих мучений… Это было равносильно саморазрушению. Но молчать дальше он тоже не мог — он чувствовал, как медленно, но верно сходит с ума. Ему нужен был хоть какой-то предлог, любое, пусть и шаткое, объяснение. Он опустил голову, сжав кулаки на коленях так сильно, что костяшки побелели. — Не знаю, — выдавил он, и это была отчасти правда, ибо он действительно не понимал, что с ним происходит, почему его собственный мозг так предательски издевается. — Просто… плохо себя чувствую. Не могу спать. Он сделал паузу, глотая воздух, который казался слишком густым и тяжелым. — Сны… странные. — Он не смотрел на Гена, уставившись в землю у своих ног, словно там был ключ к разгадке его страданий. — Каждую ночь. Выматывают. Чувствую себя… разбитым. Как будто не отдыхаю, а… — он замялся, не в силах подобрать нужные слова, слишком близкие к реальности его кошмаров. — …а бегаешь марафон по пустыне с грузом на спине? — мягко подсказал Ген, и в его голосе проскользнуло удивительное, почти пугающее понимание. Сенку лишь кивнул, не поднимая головы. Он боялся поднять глаза и увидеть во взгляде Гена то самое понимание, которое Ген, кажется, уже имел, или, что еще хуже, насмешку, которая добила бы его окончательно. Ген помолчал, изучая его сгорбленную, изможденную фигуру, словно пытаясь прочитать в ней все ответы. — Сколько уже? — спросил он наконец, его голос был тих, но настойчив. — Неделю, — прошептал Сенку. Признание вышло таким тихим, таким хрупким, что его едва было слышно над треском костра, словно его силы окончательно покинули его. — Расскажешь содержание снов? — Ген сел рядом. — Нет, — отрезал Сенку, даже не представляя, как он будет рассказывать Асагири о том, чем они во сне занимаются. Снова тишина. Потом Ген вздохнул, этот звук был тяжелым и озабоченным. — Так нельзя. — Я знаю! — голос Сенку сорвался на крик, полный отчаяния, бессилия и скрытой боли. — Я знаю! Но я не могу… Я не могу это остановить. Он сжался еще сильнее, словно пытаясь стать меньше, спрятаться от взгляда Гена, от самого себя, от этого кошмара. Он ждал. Ждал колкости, сарказма, насмешки, легкого совета «просто расслабься», который только усилил бы его муки. Но Ген просто сидел рядом. Молча. Его присутствие было… спокойным. Не давящим. Не насмешливым. Просто присутствующим. Это было настолько неожиданно, что Сенку почти забыл, как дышать. — Ладно, — наконец сказал он, и в его голосе не было привычной легкости, той игривой интонации, что всегда сопровождала его слова. Была решимость. Чистая, неприкрытая решимость. — Значит, будем лечить. С завтрашнего дня новый режим. Никаких сложных проектов, никаких ночных бдений. Только самое необходимое. Я буду следить. Сенку поднял на него глаза, пораженный, почти ошеломленный. Взгляд Гена был твердым и непоколебимым, словно высеченным из камня. — Ты… что? — вырвалось у него. — Ты слышал меня, Сенку-чан. Ты теперь мой пациент. — В уголке его губ дрогнула тень ухмылки, но в ней не было злорадства, привычной хитринки. Скорее… что-то охраняющее, неожиданно оберегающее. — А я очень, очень внимательная сиделка. Так что готовься. — Ген лишь ухмыльнулся и кинул сухую ветку в костер. И прежде чем Сенку успел что-то возразить, что-то понять или сформулировать свой протест, Ген встал и ушел, растворившись в темноте так же бесшумно, как и появился. Он оставил Сенку сидеть у костра с новой, странной и тревожной смесью чувств: облегчения от того, что он, наконец, не один в этом безумии, и леденящего, почти парализующего ужаса от того, что его «сиделкой», его спасителем, стал именно Ген — человек, который был и источником его мучительных кошмаров. Ген ушел. Растворился в ночной тьме так же бесшумно, как появился, оставив за собой лишь мерцание углей и эхо своих слов. Сенку остался один, но эта одиночество теперь казалось еще более гулким, чем прежде. Он сидел, не в силах пошевелиться, впитывая в себя тишину и странное послевкусие их разговора. Облегчение смешалось с еще более глубоким, леденящим ужасом. Ген — его сиделка? Ген, который… Ген, из-за которого он не спал уже неделю, из-за которого его мир, казалось, перевернулся с ног на голову? Надо отказаться. Мысли вихрем неслись в голове, сталкиваясь друг с другом, как молекулы в кипящей колбе. Сенку, привыкший к безупречной логике, к причинно-следственным связям, теперь оказался в плену хаоса. Он попытался разложить все по полочкам, как делал с любой научной проблемой. Но это была не проблема, это был шторм. Нельзя так. Не хочу. Он провел дрожащей рукой по губам, все еще чувствуя фантомный привкус чего-то сладкого и терпкого, как дикий мед. Кожа на бедре зудела от воспоминания о сжимающих пальцах. И вот тут, в этой полной тишине, на него обрушилась самая страшная, самая унизительная правда. Он не мог ее отрицать, не мог отмахнуться, как от надоедливого насекомого. Ему нравилось. Каждая клетка его тела, каждый нервный импульс, каждый вздох — все кричало о предательском, ошеломляющем удовольствии, которое эти сны ему приносили. Изначальный ужас, стыд, отвращение — все это было, да. Но под этим слоем лежал другой, более глубокий, более древний слой. Желание. Отчаянное, пульсирующее, неконтролируемое. Он вспоминал каждое прикосновение, каждый шепот, каждую дрожь своего тела, и сердце, что еще минуту назад колотилось от страха, теперь учащенно билось от чего-то иного. От предвкушения. От жгучего, тайного удовольствия, которое он получал, пусть и во сне, от этих… приходов. Это был не просто кошмар. Это была пытка, которая стала наркотиком. И эта мысль была еще страшнее, чем сами сны. Его логический, бесстрастный разум, его гордость — все это восставало против такого признания. Но тело… тело не лгало. Оно помнило, оно жаждало, оно откликалось на эту запретную фантазию. Сенку сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он был ученым. Он управлял миром фактов и чисел. Он презирал эмоции, считая их лишь помехой для прогресса. И вот сейчас он, великий Сенку, оказался полностью во власти чего-то иррационального, животного, того, что он так старательно игнорировал всю свою жизнь. Он чувствовал себя грязным, сломленным, растерянным. И потом пришла вторая, не менее шокирующая волна осознания. Ген. Его слова. Его серьезность, которую он редко позволял себе показывать. Его неожиданное предложение помощи. «Я буду следить». Эти слова, произнесенные настоящим, бодрствующим Геном, переплелись в его сознании с образом Гена из снов. Хищный взгляд и нежное, обеспокоенное выражение лица. Дьявольская ухмылка и решительная складка губ. Сенку вдруг понял, что Ген перестал быть для него просто другом, забавным манипулятором или раздражающим менталистом его мира. За эту неделю, за эти мучительные ночи, Ген проник глубоко под кожу, не только во снах, но и в реальной жизни. Он стал… неотъемлемой частью его существования, источником его боли и, как он с ужасом признавал, источником странного, нового притяжения. Ему нравился Ген. Не просто его интеллект, его хитрость, его способность читать людей. Ему нравился Ген, который склонялся над ним во сне, Ген, который обжигал его губы, Ген, который шептал ему на ухо дьявольские нежности. И ему нравился Ген, который сейчас сидел рядом, серьезный, обеспокоенный, предлагающий свою помощь, каким бы странным это ни казалось. Эти две ипостаси, казалось бы, противоположные, теперь слились в его сознании в единый, запутанный, но невероятно притягательный образ. Что теперь? Что делать дальше с этим открытием? Его научный мозг не давал ответов. Это не была формула, не был эксперимент, не была задача, которую можно было решить с помощью логики и инструментов. Это была… катастрофа. Эмоциональная, личностная катастрофа. Он не мог представить, как ему теперь смотреть на Гена. Как он мог допустить, чтобы Ген «следил» за ним, если каждый взгляд, каждое прикосновение теперь будут отзываться в нем предательскими импульсами? Сенку чувствовал себя пойманным в ловушку, сотканную его собственным подсознанием и невысказанными желаниями. Он был один на этом странном, новом эмоциональном ландшафте, без карты, без компаса. Он всегда был самодостаточен, независим, уверен в себе. Теперь он был потерян. И в этой потерянности, в этом стыде и смятении, он ощущал лишь одно — жгучую, невыносимую, пугающую тягу к человеку, который стал его кошмаром и его, возможно, самым сокровенным, тайным желанием. Внезапно, словно по щелчку, его мозг выдернул из хранилища памяти один из самых ярких, самых недавних снов. Нехотя, словно пленник, которого тащат за волосы, Сенку вновь погрузился в те ощущения. Это было всего две ночи назад. Он снова лежал в своей постели, такой же одинокой и холодной, как сейчас, но тогда она была обволакивающим полотном темноты. И Ген. Он сидел на краю, невидимый, но ощутимый. Сенку не видел его лица, но чувствовал его взгляд, пронзающий, знающий, почти всепонимающий. — Ты пытаешься сбежать, Сенку-чан? — прошептал Ген, и этот шепот был нежностью, обернутой в яд. — Ты же знаешь, что не получится. От себя не убежишь. От меня — тем более. И вот тогда он склонился. Медленно, дразняще. Сенку пытался отпрянуть, но тело было приковано к постели невидимыми цепями, сковано параличом сна. Он чувствовал, как тепло чужого тела нависает над ним, как дыхание Гена щекочет его кожу, и каждый волосок на загривке вставал дыбом. Он чувствовал запах… чего-то терпкого, пряного, но в то же время невероятно манящего. Поцелуй. Это был не тот властный поцелуй, что он пережил в каком то из снов. Этот был другим. Мягким, но проникающим. Губы Гена скользнули по его губам, затем по подбородку, по шее, оставляя за собой дорожку из мурашек. Каждое касание было легким, но при этом словно выжигало на коже невидимый след. Сенку задохнулся, его горло сжалось, но он не мог ни двинуться, ни издать звук. Только судорожный вдох, похожий на всхлип. Рука Гена. Она коснулась его груди, легко, почти невесомо, заставив сердце вздрогнуть и забиться еще быстрее. Пальцы скользнули под ткань одежды, горячие, обжигающие. Нежно, но настойчиво. Сенку почувствовал, как мышцы его живота напряглись, а по всему телу пробежала электрическая судорога. Это было слишком. Слишком близко, слишком интимно. И, Боже, как же это было… приятно. Ген усмехнулся прямо над его ухом, его голос был низким, мурлыкающим, полным триумфа. — Твой мозг — это всего лишь калькулятор, Сенку-чан. А твое тело — это целая вселенная. И эта вселенная уже давно не подчиняется твоим формулам. Его пальцы, все еще под одеждой, медленно, с дьявольской неторопливостью, начали поглаживать его кожу, прочерчивая контур мышц. Сенку стиснул зубы. Он чувствовал, как предательски его тело отзывается на каждое касание, как жар разливается по венам, как что-то внутри него пробуждается, тянется, жаждет большего. Он пытался прогнать эту мысль, этот факт но она крепко держалась. И в этот момент Ген прижался к нему всем телом, чувствуя его дрожь, его возбуждение, которое было уже не скрыть. Сенку почувствовал твердость его бедра, прижавшегося к его собственному, и его глаза распахнулись в безмолвном крике. Это было так реально. Он чувствовал запах его кожи, тепло, дыхание… Это не могло быть просто сном. Это не могло быть просто фантазией. Воспоминание оборвалось так же резко, как началось, оставив Сенку задыхающимся в реальности. Он судорожно втянул воздух, ладони вспотели, а по спине прокатился холодный пот. Его взгляд бессмысленно метался по темноте. Он дрожал. Но это была не только дрожь страха или стыда. Это была дрожь от пробудившейся в нем, совершенно новой, пугающей, но неоспоримой чувственности. Черт возьми. Он, Сенку, великий ученый, который подчинил себе мир науки и технологий, оказался абсолютно беспомощен перед собственным подсознанием. И не просто беспомощен — он обнаружил, что ему это нравится. Что он жаждет этого, пусть и во сне. И Ген… Ген был не просто триггером этих снов, он был их неотъемлемой частью, их катализатором, их… их воплощением. Он был потерян. Потерян в этом лабиринте чувств, которые он всегда презирал, от которых отмахивался. Его мозг, его десяти миллиардов процентов логики, молчал, не предлагая ни единого решения. Только пустота и обжигающий стыд, смешанный с темным, тайным желанием, которое теперь, после воспоминания о сне, пульсировало в нем с новой силой. Он не понимал, как жить дальше с этим знанием, с этим Ген на его горизонте, который теперь был не только его «сиделкой», но и ключом к его самым глубоким и запретным желаниям. — Это бред, — Сенку замотал головой, пытаясь избавиться от этих мыслей. — Я откажусь от этой авантюры, и просто буду избегать Гена, пока все эти… ужасные сны не забудутся. Так правильно. Так надо. Десять миллиардов процентов это сработает. Решено. Прошло пару дней с того разговора у костра, который, вместо того чтобы принести ясность, лишь запутал все окончательно. Сенку делал ровно то, что у него получалось лучше всего в состоянии стресса, — он работал. Работал с маниакальной одержимостью, погружаясь в механику с головой, пытаясь заглушить едкий внутренний голос. Он заперся в своей лаборатории, доводя до совершенства простейшие механизмы, не требующие того самого мозгового штурма, что мог бы привести его к мыслям о Гене. Он появлялся на людях только тогда, когда был абсолютно уверен, что Ген занят в другом месте, подальше от его глаз и ушей. Сенку превратился в тень. Он мастерски избегал Гена, используя все свои энциклопедические знания о расписании деревни и повадках каждого жителя. Он скользил между палаткой лаборатории и дальними углами полей, почти невидимый, словно дух. Каждый неожиданный звук заставлял его вздрагивать, как испуганное животное. Каждый силуэт, хоть отдаленно напоминавший высокий, гибкий стан Гена, заставлял его сердце бешено колотиться где-то в горле, словно оно пыталось вырваться наружу. Он жил в постоянном напряжении, в ожидании, что Ген появится из ниоткуда, словно подтверждая те кошмарные сны, и разрушит его едва наведенный порядок. Но избежать всего было невозможно. Реальность, как всегда, оказалась куда более настойчивой, чем его отчаянные попытки укрыться. Как-то вечером воздух в деревне наполнился непривычно праздничным гулом, который проникал даже сквозь стены его лаборатории. Воздух пропитался запахом чего-то особенно вкусного, что готовили на большом костре, смешиваясь с ароматом свежескошенной травы и дыма. Кохаку, сияющая, как летнее солнце, пронесла мимо его палатки длинную гирлянду из полевых цветов, ее смех звенел в вечернем воздухе. — Сенку-чан, ты идешь на праздник? — спросила она, остановившись у входа, ее глаза были полны радостного предвкушения. — Сегодня день рождения старейшины! Будет очень весело! Сенку замер. Внутренности его сжались. Праздник. Большое скопление людей. Шум. Веселье. И, главное, высокая вероятность, что там будет он. Ген. Его присутствие на любом мероприятии было гарантировано, он же был, как-никак, главным развлекателем. — Я… я не совсем хорошо себя чувствую, — буркнул он, уже готовясь ретироваться обратно в свою лабораторию, в безопасное убежище. — Дела… — Точно нет! — из-за угла палатки, словно предвестник неотвратимости, появился Кинро, скрестив руки на груди. Его лицо было суровым, не терпящим возражений. — Старейшина лично просил, чтобы ты пришел. Ты наш лидер. Твое отсутствие будет воспринято как неуважение. Сенку почувствовал, как ловушка захлопывается с громким, оглушительным щелчком. Он не мог отказать старейшине. Не мог подвести деревню. Черт! Его научный мозг подсказывал, что это безвыходная ситуация, цугцванг, из которого нет логического выхода. Праздник был в самом разгаре, когда Сенку, с тяжелым сердцем, ступил на поляну. Огромный костер пылал в центре, отбрасывая причудливые тени на смеющиеся лица. Люди смеялись, ели, танцевали под ритмичные удары в самодельные барабаны, их голоса сливались в единый, жизнерадостный хор. И в самом центре этого веселья, конечно же, был он. Ген. Он был в своей стихии. Ловкие руки показывали детям какие-то фокусы с камушками, заставляя их визжать от восторга и удивления. Он смеялся, его ухмылка сияла в свете огня, отбрасывая искры в темноту. Он был душой праздника, его естественным, притягательным центром, словно все планеты вращались вокруг его харизмы. Он был ярок, невесом, как бабочка, порхающая среди цветов, и в то же время невероятно прочен, как сталь. Сенку замер у самого края поляны, чувствуя себя чужаком, пришельцем из другого мира. Он прижался к шершавому стволу большого дерева, растворяясь в его тени, надеясь остаться незамеченным, невидимым. Он следил за Геном, как за хищником, каждым его движением, каждым жестом, готовый в любой момент броситься наутек, раствориться в темноте леса. Страх, смешанный с чем-то другим, что он не хотел признавать, сжимал его сердце. Но Ген, казалось, совершенно его не замечал. Он был поглощен общением с другими. Его внимание было распределено между десятками людей, каждый из которых жаждал его слова, его улыбки. И с каждой минутой это начинало действовать Сенку на нервы еще сильнее, чем если бы Ген смотрел прямо на него. Почему он не смотрит? Почему не подходит? Он что, забыл о том разговоре? Мысль о том, что те сны могли быть только в его голове, что Ген на самом деле ничего не знает и не догадывается о его внутренних мучениях, была почти такой же невыносимой, как и обратная, как и знание того, что Ген все знает. Это была пытка неопределенностью. Он видел, как Ген что-то сказал на ухо Рури, и та засмеялась, покраснев, прикрыв рот ладонью. Как он ловко, с почти невидимым движением, увернулся от попытки Хрома обнять его, сохранив при этом дружелюбное выражение лица. Ген был вездесущим, сияющим, невесомым, словно сотканным из воздуха и света. И тогда их взгляды встретились. Это произошло внезапно, словно искра, высеченная из камня. Ген стоял по другую сторону костра, крутя в пальцах цветок, который ему, наверное, дала одна из девушек — яркий, дикий, похожий на звезду. Он поднял глаза, и прямо через пляшущие языки пламени, через толпу людей, через весь этот шум и суету, он посмотрел на Сенку. Не улыбнулся своей привычной, широкой ухмылкой. Не подмигнул. Просто посмотрел. Пристально, глубоко, пронзительно, словно видел его всего насквозь — и страх, и стыд, и это навязчивое, противное, желанное ощущение, что он так отчаянно пытался скрыть. Сенку застыл, словно пригвожденный к дереву, не в силах отвести взгляд. Шум праздника вокруг него затих, превратившись в глухой, далекий гул, словно весь мир вокруг исчез. Он существовал только в этом луче внимания, протянувшемся через огонь, в этом единственном, всепоглощающем взгляде. Затем уголок губ Гена дрогнул. Не в широкую, показную ухмылку, а в нечто маленькое, едва заметное, приватное. Это была улыбка, предназначенная только для него, Сенку. Знающая. Обещающая. И он медленно, почти неприметно, с невыносимой нежностью и дьявольским изяществом, поднес цветок к своим губам и легонько поцеловал его. Этот жест, такой тонкий, такой интимный, взорвал все внутренние плотины Сенку. Он рванулся с места, как ошпаренный, как будто огонь костра внезапно опалил его до самых костей. Он круто развернулся и почти бегом бросился прочь от костра, от смеха, от этого пронзительного взгляда, от этого тайного, унизительного признания, в спасительную, темную, поглощающую тишину леса. Он бежал, чувствуя, как его сердце колотится, как будто пытаясь вырваться из груди, а кровь приливает к лицу, обжигая его стыдом и возбуждением. Он не видел, как ухмылка на лице Гена стала немного шире, но не торжествующей. А… удовлетворенной. Словно он только что подтвердил свою гипотезу, словно его расчеты оказались верны. И в этой ухмылке, скрытой от всех, кроме исчезающего силуэта Сенку, читалось нечто большее — удовлетворенность. Хочу не хочу, но на праздник все-таки вернуться надо, раз сам старейшина его пригласил, а не придти — равно казнь. Он сам не заметил, как уже стоял на краю праздничного круга, чувствуя себя чужим на собственном торжестве, как одинокая звезда, затерявшаяся в созвездии. Воздух дрожал от смеха, ударов в барабаны и аппетитного, дразнящего запаха жареного мяса. Все были счастливы, их радость разливалась по поляне, словно теплый мед, но для Сенку эта всеобщая эйфория была лишь физической тяжестью, давящей на грудь, усложняющей каждый вдох. Его взгляд, против его воли, неумолимо выискивал в этой бурлящей толпе одного человека. И каждый раз, находя ту знакомую, хищную ухмылку, он чувствовал, как сжимается желудок, словно от удара. Магма, проходя мимо с кружкой в руке, хлопнул его по спине так сильно, что Сенку едва удержался на ногах, едва не потеряв равновесие. — Сенку! Хватит хмуриться, как после неудачного опыта! — крикнул он, пытаясь перекричать гул праздника. — Выпей с нами! — он ткнул пальцем в сторону большого глиняного кувшина, вокруг которого уже толпились веселящиеся деревенские. — Сегодняшний сок особенно крепкий! Сенку вздрогнул, тело его напряглось, и он сначала хотел отказаться, свернуть обратно в свою спасительную лабораторию, где царил порядок и предсказуемость. Но потом его взгляд упал на кувшин, и в голове щёлкнуло, как при решении сложной задачи. Простое, примитивное, идеальное решение. Алкоголь. Он не сможет думать. Не сможет помнить. Не сможет бояться. Это был выход, пусть и временный, пусть и опасный. — Ладно, — его голос прозвучал хрипло, почти неслышно. — Почему бы и нет. Он подошёл к группе, где Юдзуриха что-то громко рассказывала, жестикулируя, а Кинро и Гинро слушали, попивая из своих кружек. Кто-то, не спрашивая, сунул в его руку тяжёлую, прохладную чашу, полную мутной жидкости, пахнущей забродившими фруктами и чем-то травяным. — Сенку-чан! — обрадовалась Кохаку, ее лицо сияло. — Ты с нами! Выпьем за здоровье старейшины! Он кивнул, не в силах выговорить ни слова, и залпом опрокинул кружку. Жидкость обожгла горло, но следом за жжением по телу разлилось приятное, согревающее тепло, словно солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. Кто-то тут же, с явным удовольствием, налил ему ещё. — Вот так, учёный! — одобрительно крикнул кто-то из толпы, его голос был полон веселья. — Расслабься немного! Вторую кружку он выпил чуть медленнее, стараясь вслушаться в слова окружающих, но они казались отдаленными, будто доносились из другого мира. Третью — уже почти не замечая вкуса, ориентируясь лишь на пустоту своей чаши. Тяжёлый камень тревоги, что давил на грудь, начал таять, распадаясь на крошечные, безвредные кусочки. Острые углы мира сгладились, краски стали ярче, громче, ближе, а звуки смеха — звонче и заразительнее. Он даже попытался что-то сказать в ответ на шутку Тайджу, и все вокруг с энтузиазмом засмеялись, приняв его заплетающуюся речь за милую особенность праздничного настроения. Он пил. Пил за здоровье старейшины. Пил за новый урожай. Пил просто так, потому что пустая кружка снова, волшебным образом, оказывалась в его руке. Он уже не искал в толпе Гена. Ему было… тепло. И пусто в голове. Именно этого он и хотел — полного, абсолютного забвения. В какой-то момент, потеряв всякую координацию, он прислонился к свае, поддерживающей гирлянды из цветов, и слабая, пьяная улыбка расползлась по его лицу. Он смотрел на танцующих, на Тайджу и Юдзуриху, которые кружились в хороводе, и всё это казалось ему немного глупым, но по-доброму. Простым. — Во-от видишь, — пробормотал он сам себе, чувствуя, как язык не слушается, словно чужой, — Всё… ничего. Никаких… проблем. Он уже не следил за Геном. Ему было тепло и смутно хорошо, мир казался таким простым и понятным. Но его координация, предательски подведшая его в самый неподходящий момент, сыграла с ним злую шутку. Пытаясь поднять кружку за чей-то очередной тост, он не рассчитал движение. Рука дрогнула, и содержимое чаши плеснулось прямо на него. Холодная, липкая жидкость залила ему половину лица и шею, затекла за воротник рубахи, заставив его вздрогнуть от неожиданности. Сенку заморгал, пытаясь сообразить, что произошло, и пошатнулся, теряя равновесие. Сильная рука вовремя, как будто предугадав его падение, схватила его за локоть, не давая упасть. — Ой-ой-ой, — раздался прямо над его ухом знакомый, насмешливый голос, полный мягкой иронии. — Наш учёный, кажется, проводит слишком смелые эксперименты с жидкостями. И, судя по всему, проигрывает. Сенку медленно, с трудом повернул голову. Ген стоял рядом, держа его за руку, которая казалась такой твердой и надежной. Его ухмылка была на месте, но в глазах, прищуренных в свете огня, читалась лёгкая, едва уловимая озабоченность. — Я… в порядке, — попытался выговорить Сенку, но слова вышли путаными, спутанными, почти нечленораздельными. — Да, конечно, — Ген фыркнул, его голос был полон еле сдерживаемого веселья. — Ты сейчас выглядишь так, будто пытаешься изобрести новую теорию относительности, споткнувшись о собственную тень. Ладно, праздник для тебя явно окончен. Пошли. — Куда? — тупо спросил Сенку, его мозг отказывался обрабатывать поступающую информацию, словно перегруженная система. — Домой, гений. Пока ты не изобрёл способ взорваться от перегара. — Ген легко, почти без усилий, взял его под руку и повёл от шумной толпы, поддерживая, чтобы тот не спотыкнулся о собственные ноги. Сенку почти не сопротивлялся. Его ноги были ватными, голова кружилась, словно он находился в невесомости, а реальность вокруг была размытой и нечеткой. Он мог только покорно плестись рядом, чувствуя тепло руки Гена на своем локте и смутно осознавая, как близко тот находится, как его присутствие заполняет собой все его искаженное восприятие. — Ты… почему? — пробормотал он, спотыкаясь на ровном месте, его мозг пытался ухватиться за хоть какую-то нить логики в этом вихре ощущений. — Почему я не оставил тебя там дальше напиваться в собственной пьяной тоске? — Голос Гена был ровным, но в нем слышались нотки обычной насмешки, хотя и приглушенной. — Потому что завтра ты бы мне устроил десятимиллиардную лекцию о вреде алкоголя, виня во всём меня. А мне твоё нытье слушать лень, знаешь ли. Он говорил своим обычным, слегка издевательским тоном, но его хватка, когда он ухватил Сенку за локоть, была твёрдой и надёжной, словно якорь в бушующем море. Они медленно шли по темной, едва заметной тропинке к хижине Сенку. Пьяному учёному, чьи мысли путались, словно спутанные нитки, вдруг показалось, что эта прочная, надежная хватка Гена — единственная реальная вещь в его пошатнувшемся, плывущем мире. Ген, с неожиданной для него заботливостью, довёл его до самой постели, усадил на краешек, где всегда было холодно и неуютно. — Ну всё, приехали. Спокойной ночи, пьяница. Сенку бессмысленно уставился перед собой, пытаясь побороть накатывающую тошноту и головокружение, которые, казалось, вращали всю вселенную вокруг его собственной оси. Он чувствовал, как Ген наклоняется, чтобы снять с него промокшую от пролитой браги куртку. Холодные пальцы коснулись воротника, и в этот момент, в пьяном тумане, границы реальности стёрлись окончательно. Близость, тепло, забота — всё это смешалось с отголосками тех снов, что преследовали его по ночам. Сенку, движимый инстинктом, потянулся к источнику этого тепла, к Гену, бормоча что-то совершенно бессвязное и жалкое, словно потерянный ребёнок. Но вместо ожидаемого… чего-то, чего он сам ещё не мог сформулировать, он почувствовал, как Ген мягко, но неумолимо отстраняет его, словно не желая подвергать себя риску, и укладывает на спину. — Не-не, — тихо сказал Ген, и в его голосе не было ни насмешки, ни злорадства, что удивило Сенку ещё больше. — Ты сегодня не в себе. Спи. Он накрыл его одеялом, заботливо поправил подушку, и отступил на шаг, давая Сенку личное пространство. Сенку уже почти ничего не соображал. Его веки смыкались сами собой, увлекая его обратно в бездну сна, из которой он так отчаянно пытался выбраться. — Не уходи… Пожалуйста, не уходи. — скомканно просил тот, почти не выговаривая слова от выпитого, чувствуя, как губы заплетаются. Зачем это надо было говорить, он сам не понимал, только хуже сделал. — Что? — Ген, уже почти у двери, обернулся и уставился на него, его глаза в полумраке казались особенно проницательными. — Не уходи. И вот опять. Опять облажался. Он сам не понимал, что несёт, но слова вырывались сами собой, как будто кто-то другой управлял его языком. — Полежи со мной. — Только если ты настаиваешь. Облажался. Черт, это невозможно. Как будто он сам подталкивал Гена к тому, чего больше всего боялся. Ген, аккуратно, с кошачьей грацией, подошёл к кровати и так же аккуратно, словно вот-вот и Сенку его прогонит из своего маленького, хрупкого мирка, лёг рядом с Ишигами. Сенку почувствовал, как кровать просела под его весом, и его сердце вновь забилось сильнее, но уже не от страха, а от чего-то другого, чего-то совсем нового и непонятного. — Сенку… — тихо позвал он его, и в этом простом обращении Сенку услышал столько всего: заботу, иронию, и что-то ещё, что заставляло его кровь приливать к щекам. — У тебя одежда мокрая, надо снять. — Ген потянулся к краям его рубашки, но Сенку резко убрал его руки, словно от прикосновения огня. — Не надо. — Ты заболеешь. Ночи сейчас все холоднее, — голос Гена был ровным, но в нем слышалась настойчивость, которая не предвещала отступления. — Не надо. — снова повторил он, чувствуя, как его собственные слова звучат всё более жалко и неубедительно. — Тогда, я не буду с тобой лежать. — Асагири поспешил встать, и в этот момент тонкие пальцы Сенку, словно повинуясь какой-то неведомой силе, удержали его за руку. — Ладно. Ген ухмыльнулся. Эта ухмылка была другой — не насмешливой, а скорее… понимающей. — Мне тебе помочь? — задал он многозначительный вопрос, и его пальцы, словно нежные лепестки, убрали прядь волос с лица Сенку, вызывая новую волну мурашек. Сенку не ответил, лишь сглотнул комок в горле, чувствуя, как его собственный пульс стучит где-то в висках. Тогда прохладные пальцы Гена забрались под края его футболки и потянули её наверх. Щекотно. И, как ни странно, приятно. Сенку покрылся мурашками от его холодных пальцев, но послушно вытянув руки, Асагири полностью снял с него рубашку. Снятие одежды казалось невероятно интимным, почти священным действом, и Сенку чувствовал, как жар, который он так старательно пытался заглушить, разгорается с новой силой. Казалось, так было только для Сенку, а Гену было плевать. — Теперь штаны. Они тоже мокрые. Нет. Точно нет, Ген. Это уже слишком. — Не надо… — попытался отказаться Сенку, но его голос звучал слабым и неуверенным. — Мои условия все те же, будешь спать под одеялом, пока вещи сушатся. — Ген говорил спокойно, словно обсуждал обыденные вещи, но в его глазах мелькнул огонёк, который Сенку не мог расшифровать. — Тогда, я сам. — Сенку присел, чтобы снять штаны, чувствуя, как Ген не отрывает от него взгляда, словно изучая каждый его жест. Касание. Лёгкое, едва ощутимое касание по его позвоночнику. Ген провёл ногтем от копчика до самого загривка Ишигами. Сенку замер, словно парализованный. Твою мать, Асагири. Мурашки покрыли его вновь, новая волна окатила всё его тело. Ему не было холодно от ночей в Японии. Ему было жарко, и этот жар наступал на него из-за Асагири. Который, вроде бы, и ничего такого не сделал, но уже успел поднять возбуждение Сенку до невероятных высот. Ишигами откинул штаны и лёг, с головой укрываясь одеялом, словно пытаясь спрятаться от самого себя, от Гена, от реальности. Ген проследил за его действиями, и тоже лёг поудобнее, накрываясь одеялом, но Сенку чувствовал его присутствие, его тепло, его дыхание, которое теперь казалось ещё ближе. — Спокойной ночи. — И тебе. — коротко ответил Сенку, чувствуя, как веки невыносимо тяжелеют. Это было ошибкой, пригласив его к себе в постель. Полнейшей, абсолютной ошибкой. Сенку весь горел. Хоть бы уснуть. Хоть бы уснуть.

***

Три часа. Три долгих, мучительных часа Ген лежал неподвижно, уставившись в черное, бездонное небо, видимое сквозь щели в потолке хижины Сенку. Рядом учёный спал глубоким, пьяным сном, его дыхание было ровным и безмятежным, словно он был единственным, кто мог позволить себе сейчас этот покой. А Ген сгорал. Одеяло, накрывавшее их обоих, казалось раскалённым, словно выкованное в горниле. Каждая клетка его тела была напряжена, как струна, готовая лопнуть от натянутого желания, и всё его внимание, вся его сущность была прикована к теплу, исходящему от спящего Сенку. Это было не просто тепло — это был разряд, пронизывающий Гена насквозь, пробуждающий в нем все его самые темные, самые сокровенные желания. Он здесь. Рядом. Беззащитный. Мой. Эта мысль проносилась в голове, горячая и навязчивая, повторяясь вновь и вновь, словно гипнотический шепот. Все те ночи, все те «сны», которые Сенку так отчаянно пытался осмыслить и отогнать, — это не были сны. Это был он. Его прикосновения. Его поцелуи. Его шепот в темноте, который Сенку принимал за порождение своего же разума, за паранойю, вызванную алкоголем. И сейчас, когда можно было не таиться, когда Сенку был слишком пьян, чтобы что-то помнить, чтобы оказать сопротивление, желание прикоснуться к нему, почувствовать его снова, было невыносимым. Оно грызло его изнутри, требовало выхода. Он слышал каждое его дыхание, каждое тихое, прерывистое всхлипывание, которое вырывалось из груди Сенку во сне. Чувствовал легкое движение его грудной клетки под одеялом, когда тот делал глубокий вдох. Видел в полумраке размытые, манящие очертания его плеча, его шеи, его спутанных волос. Его собственная рука лежала на одеяле, сжатая в кулак так сильно, что ногти впивались в ладонь, оставляя болезненные следы. Внутри бушевала война — между долгом, разумом и ненасытной, животной страстью. Но на этот раз та темная часть, которая давно уже взяла верх над его сознанием, знала, что побеждает. И не раз. Сенку был его, пусть и неосознанно. Он твой. Он уже твой. Он просто не хочет этого признавать, не может осознать. Он звал тебя остаться. Он просил. Ты слышал. Сдержаться было невозможно. Это было выше его сил. Словно во сне, его рука разжалась и медленно, с бесконечной, хищной осторожностью, скользнула под одеяло, туда, где лежала рука Сенку. Он не боялся разбудить его. Он знал, как двигаться, чтобы не нарушить его сон, как двигаться, чтобы остаться незамеченным. Он делал это уже много раз, во снах Сенку, и теперь, в этой реальности, грани между ними стирались. Его пальцы, ловкие и уверенные, коснулись кожи Сенку. Теплой, удивительно мягкой на ощупь, словно бархат. Он провёл ими по ребрам, чувствуя, как под тонкой кожей проступает чёткий рельеф кости. Сенку вздохнул глубже во сне, его тело слегка дернулось, и Ген замер, но не от страха, а от сладкого, терпкого предвкушения. Он знал эту реакцию. Он знал, как его прикосновения действуют на Сенку, даже во сне. Учёный повернулся на бок, спиной к нему, продолжая спать, словно не чувствуя его присутствия, его желания. Это движение открыло ему больше пространства, больше близости. Ген прикусил губу, чувствуя, как волна давно знакомого, запретного удовольствия накрывает его с головой, захлестывая, растворяя в себе. Его рука скользнула по изгибу талии, ладонь легла на плоский живот, чувствуя его тепло и едва заметное движение при каждом вдохе. Он придвинулся ближе, чувствуя спиной тепло всего тела Сенку. Его дыхание стало прерывистым, учащённым. Он прижался лбом к затылку спящего, вдыхая его запах — смесь дыма костра, забродившего сока и чего-то неуловимого, чего-то чистого и первозданного, что было просто Сенку. Этот запах пьянил его, сводил с ума, заставлял желать большего. — Мой… — прошептал он так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком, едва слышным даже для него самого. Его голос сорвался, стал хриплым и низким. Его рука поползла дальше, уже не колеблясь, к тому месту, где его ждали, где его желание становилось почти невыносимым. Он знал каждую реакцию этого тела, каждое содрогание, каждый предательский вздох, стон, который вырвался из груди Сенку, когда он терял грань между сном и явью. Он знал, как легко может довести его до грани, даже не касаясь. Внезапно Сенку что-то пробормотал во сне. Неразборчивое, спутанное слово, похожее на всхлип. Но на этот раз Ген не отпрянул. Он лишь прижался к нему еще плотнее, губы в полупоцелуе коснулись его плеча, словно пытаясь успокоить, утешить. — Спи, — прошептал он ему в кожу, голос низкий и властный, тот самый, что звучал в тех «снах», голос, который, казалось, был создан для того, чтобы подчинять. — Просто спи. Я здесь. И его рука продолжила свое движение, настойчивое и уверенное, пока дыхание Сенку не стало сбиваться, а его собственное тело не потребовало большего, не смогло больше сдерживаться. Он не мог остановиться. И, честно говоря, он и не собирался. Он был слишком поглощен этим моментом, этой близостью, этим ощущением обладания. Завтра Сенку проснется с тяжелой головой, смутным чувством стыда и, вероятно, спишет всё на пьяный бред, на игру воображения. А Ген будет улыбаться своей обычной ухмылкой, его глаза будут светиться тем знанием, которое он будет хранить в тайне. Правду о том, что самые сладкие кошмары Сенку… устраивал именно он. И как Сенку Ишигами, всезнающий ученый не догадался? И каждый раз, когда Сенку будет отвергать его, когда будет прятаться, Ген будет лишь крепче сжимать свою цель, зная, что рано или поздно, Сенку признает, что принадлежит ему. По всем законам науки, по всем законам страсти, он был его. И Ген был готов ждать, готовый соблазнять, готовый ждать, пока Сенку не сдастся. А он обязательно сдастся. Тишину в хижине нарушало лишь ровное, немного тяжелое дыхание спящего Сенку. Ген лежал рядом, не сводя с него глаз, словно хищник, наблюдающий за своей добычей. Его собственное тело было напряжено до предела, каждая нервная клетка кричала о близости того, кто месяцами сводил его с ума своими неосознанными призывами, своими взглядами, своей недоступностью. Осторожно, как воровка, его рука вновь скользнула под одеяло. Пальцы легли на теплый бок Сенку, и Ген почувствовал, как под тонкой кожей дрогнули мышцы. Он замер, прислушиваясь, задерживая дыхание. Дыхание спящего оставалось ровным, лишь слегка тяжелея, словно тот видел во сне что-то особенное. Это было разрешение. Молчаливое, данное пьяным беспамятством и тем страстным шёпотом «не уходи», который Сенку произнес, умоляя, почти каясь. Ген больше не мог, не хотел сдерживаться. В нем боролись два начала: то, что всегда стремилось к порядку и расчету, и то, что было темной, необузданной стихией, жаждущей хаоса и обладания. И в этот момент стихия побеждала. Его пальцы поползли вниз, по едва заметному изгибу талии, к ложбинке живота. Кожа под его прикосновениями вспыхивала мурашками, словно пробуждаясь от долгого сна. Сенку вздохнул во сне, его тело непроизвольно повернулось на спину, и одеяло сползло, обнажив его торс до пояса. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели, серебрил его кожу, выделяя каждый мускул, каждую линию. Ген задохнулся от желания, чувствуя, как оно захлёстывает его, как пьянящая волна прокатывается по телу. Он наклонился, и его губы обожгли кожу на сгибе шеи и плеча Сенку, там, где билась пульсирующая жилка. Тот застонал, глубокий, гортанный звук, который, казалось, исходил из самой глубины сна, и его бедра непроизвольно дёрнулись. — Тихо, — прошептал Ген ему в ухо, его голос был низким, влажным от желания, почти гипнотическим. — Спи же. Но его руки не слушались. Они скользили дальше, вниз, к резинке штанов, настойчиво просовываясь внутрь, исследуя. Сенку заёрзал, его дыхание сбилось, стало прерывистым. Ген почувствовал под пальцами горячую, упругую плоть, уже наполненную кровью, пробудившуюся от его прикосновений. Его собственное сердце заколотилось в ответ, вторя пробуждению Сенку, отзываясь на его скрытое желание. Он сжал его, и Сенку резко выдохнул, выгнув спину, словно от боли, но эта боль была слаще наслаждения. Его веки заморгали, пытаясь открыться, но сон держал их крепко. — Ген… это… сон? — выдохнул он, голос хриплый, спутанный, полный похмельной дремоты и невыносимого, удушающего возбуждения. — Конечно, сон, — беззастенчиво солгал Ген, его пальцы продолжали свои восхитительные ласки, исследуя, лаская, возбуждая. — Просто плохой сон. Закрой глаза и представь что-нибудь хорошее. Свои формулы. Или просто спи. Сенку бессильно откинул голову на подушку, стон застрял у него в горле, превращаясь в тихий хрип. Он был слишком пьян, слишком возбужден, чтобы сопротивляться. Его разум, словно корабль, потерявший курс, тонул в море ощущений, а голос Гена был единственным якорем, к которому он отчаянно цеплялся, хотя и понимал, что этот якорь тянет его на дно. — Пере… … — он бессознательно перешел на язык, который казался ему сейчас более безопасным, более отстраненным, словно пытался спрятаться от самого себя, от этой чудовищной близости. — Ой, какой умный, — проворковал Ген, его голос звенел опасной, игривой ноткой, которая заставила Сенку съёжиться. Он наклонился ниже, его дыхание обожгло самую чувствительную кожу, и от этого прикосновения по телу Сенку пробежала дрожь. — А если я не остановлюсь? Что ты сделаешь? Позовёшь на помощь? Все ушли. Мы одни. В этом мире только ты и я. Его язык провёл снизу вверх, медленно, мучительно медленно, наслаждаясь каждой секундой, каждым вздохом, каждым стоном, который вырывался из Сенку. Сенку вздрогнул всем телом, как от удара током, и вскрикнул, уже не пытаясь сдерживаться. — Или тебе нравится? — продолжал Ген, его слова были поцелуями, пыткой и наслаждением одновременно, каждое слово было приговором и обещанием. — Ты же сам попросил меня остаться. Сам сказал «полежи со мной». Это ведь твоя вина, что ты такой. Что твое тело тебя выдает. Он взял член в рот полностью, его губы и язык творили немыслимое, и Сенку закричал, это был сдавленный, разбитый звук, полный стыда и непроизвольного, дикого удовольствия. Его пальцы впились в простыни, тело напряглось, как тетива лука, готовая вот-вот выстрелить. — Ген… а-а… я… — Что, учёный? — Ген ненадолго отпустил его, чтобы прошептать, его губы блестели в полумраке, оставляя влажный след. — Хочешь, чтобы я остановился? Скажи «стоп». Скажи чётко, Сенку. Скажи мне, чего ты хочешь. Но Сенку не мог сказать. Он мог только стонать, его бедра сами искали это влажное, адское тепло, его разум кричал о том, что это неправильно, что это кошмар, но тело предательски рвалось к финалу, к разрядке, к уничтожению себя в этом пьяном, страстном безумии. — Ничего? — Ген снова принялся за дело, уже без всякой нежности, только настойчивое, властное движение, доводящее до края, до самого пика наслаждения. — Значит, нравится. Значит, твоему телу нравится, когда с ним так шалит твой кошмар. Когда его любит тот, кого ты боишься. Сенку что-то бормотал, бессвязные обрывки слов, мольбы и проклятия, перемешанные с его именем, которое Ген повторял снова и снова, словно заклинание. Ген лишь глубже взял его в рот, чувствуя, как тело под ним содрогнулось в предвкушении, и ускорил темп, одна рука впилась в бедро Сенку, прижимая его к постели, не давая вырваться, а другая… Сенку закричал, когда оргазм накрыл его, внезапный и сокрушительный, вырываясь из самого нутра, оставляя его полностью опустошенным, но в то же время наполненным до краёв. Это было болезненно и невыносимо интенсивно, как будто вся его сущность сгорала в этом финальном, всепоглощающем пламени. Ген лишь крепче сжал его, наслаждаясь его криком, его телом, его полным и безоговорочным поражением. Мир померк, оставив только белое, пульсирующее пламя за веками и влажные, унизительные звуки, которые, казалось, исходили из самой глубины его собственного существа, хотя он знал, что издавал их Ген. Когда всё закончилось, Сенку лежал, беспомощно дыша, весь покрытый липкой испариной, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра стекает нечто горячее, вызывая волну жгучего, всепоглощающего стыда. Ген медленно поднялся, его движения были плавными, почти хищными. Он вытирал губы тыльной стороной ладони, и в его глазах, горевших в темноте торжеством и голодом, Сенку увидел отражение своего собственного отчаяния. — Видишь? — он прошептал, наклоняясь к его уху, и его голос был низким, бархатным, обжигающим. — Никакого сна. Всё по-настоящему. И ты кончил от моего рта. Он провёл пальцем по влажному животу Сенку, заставляя того содрогнуться всем телом, словно от холода, хотя жар, исходящий от него самого, был невыносим. — Спи, гений. Завтра ты всё равно решишь, что это был сон. — Ген лёг рядом, повернувшись к нему спиной, как ни в чём не бывало, словно ничего не произошло, словно это было лишь одно из его очередных игрищ. Сенку лежал, уставившись в потолок, с телом, всё ещё дрожащим от пережитого, и с душой, разорванной на части. Он чувствовал липкость на коже, слышал ровное дыхание Гена, и его разум, отчаянно цепляясь за спасительную соломинку, шептал: «Сон. Это просто сон. Этого не было. Этого не могло быть». Но глубоко внутри, в самом центре его существа, где логика и наука отступали перед чем-то более древним и примитивным, он знал. Это была правда. Или нет?.. И самое ужасное было то, что часть его — маленькая, предательская, но такая сильная часть — ему это нравилось. Это желание, которое он так долго подавлял, наконец-то вырвалось на свободу, оставив его совершенно беззащитным. Сенку почувствовал, как Ген придвинулся ближе, спиной касаясь его. Тепло его тела, столь желанное и столь пугающее, проникало сквозь одеяло, разжигая тлеющие угли его собственного стыда и возбуждения. Он слышал, как Ген тихо вздохнул, и в этом вздохе Сенку уловил нечто большее, чем просто усталость. Там была нежность, смешанная с собственничеством, и ненасытное желание, которое он сам испытывал. — Ты не сопротивлялся, — прошептал Ген, и его голос теперь звучал иначе, более мягко, почти задумчиво. — Ты был послушен. Сенку замер. Послушен? Это слово резало слух, вызывая новый прилив стыда, но в то же время… в нем была какая-то извращённая правда. Он не сопротивлялся. Он позволил. Он позволил этому случиться, потому что где-то глубоко внутри он этого хотел. Он хотел, чтобы Ген взял его, чтобы он показал ему, чего он на самом деле хочет, чего он жаждет, даже если это пугало его до глубины души. Ген тихонько, едва слышно, провёл рукой по его руке, скользя по предплечью, останавливаясь на запястье. Его пальцы легли поверх пальцев Сенку, переплетаясь с ними. Это было нежное, но в то же время властное касание, словно он хотел зафиксировать этот момент, эту близость, эту власть, которую он над ним имел. — Ты мой, Сенку, — прошептал Ген, и в его голосе звучала абсолютная уверенность, которая пугала и одновременно притягивала Сенку. — Ты уже давно мой. Просто ещё не понял этого. Сенку не мог ответить. Он только лежал, ощущая тепло Гена, его дыхание, его пальцы, переплетённые с его собственными, и в этой бездне смешанных чувств, стыда, страха и совершенно нового, неведомого ему желания, он чувствовал, как его сопротивление тает, как ледяная статуя под жарким солнцем. Он был послушен. Он был его. И, возможно, впервые в жизни, ему это нравилось.

***

Сенку проснулся с тяжёлой, гудящей головой и горьким привкусом во рту. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в стенах, резал глаза. Он медленно сел, опираясь на дрожащие руки, и оглядел хижину. Он был один. Воздух был пуст и неподвижен. Вторая половина постели была аккуратно заправлена, как будто там никто и не лежал. Его собственная рубашка, промокшая накануне, была чистой и сухой, аккуратно сложенной на табурете. Тишина. Она была оглушительной. Давящей. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь вытереть призрачное ощущение чужих губ на своей коже, вспомнить обрывки тёплого дыхания на шее, влажность… Нет. В голове был только тяжёлый, пьяный туман и смутное, стыдное беспокойство. «Сон, — судорожно подумал он, заставляя себя глубоко вдохнуть. — Просто сон. Слишком много выпил.». Он встал, его движения были скованными, будто тело помнило то, что разум отказывался признавать. Он умылся ледяной водой, стараясь смыть остатки сна и похмелья, и вышел наружу, к привычным звукам просыпающейся деревни. И началась неделя молчания. Он ловил себя на том, что его взгляд сам ищет Гена в толпе. Что он замирает, заслышав за спиной знакомый смех. Что его сердце делает лишний удар, когда краем глаза он видит мелькающую белую одежду. Но ничего не происходило. Ген вёл себя… обычно. Он был всё тем же насмешливым, неугомонным шутником. Он донимал Кохаку своими фокусами, помогал Суйке таскать воду, обсуждал с Кинро планы на новую охоту. Он не смотрел на Сенку дольше обычного. Не подходил с намёками. Не было в его поведении ни злорадства, ни тайного знания. Была лишь лёгкая, привычная ухмылка, обращённая ко всем и ни к кому конкретно. И это сводило с ума. Сенку ловил себя на парадоксальном чувстве — горьком разочаровании. Может, это и правда был всего лишь сон? Может, его воспалённое сознание породило всю эту историю от начала до конца? Мысль о том, что всё это было не по-настоящему, что Ген даже не догадывается о буре в его голове, была почти невыносимой. Он стал замечать, что работает ещё яростнее, ещё одержимее, зарываясь в расчёты и чертежи с таким усердием, будто хотел сбежать от самого себя. Он огрызался на помощников, резко отвечал на вопросы, и в его глазах стояла постоянная напряжённость. А Ген… Ген просто был рядом. Иногда их взгляды случайно встречались через поляну. Ген не отводил глаз первым. Он просто смотрел своим спокойным, немного насмешливым взглядом, в котором нельзя было прочитать ровным счётом ничего. И потом улыбался — лёгкой, беззаботной улыбкой — и шёл дальше по своим делам. Эта неделя тишины, это полное отсутствие каких-либо намёков было самой изощрённой пыткой. Сенку почти начал сомневаться в собственном здравомумии. Почти готов был поверить, что всё придумал. Почти. Потому что иногда, глубокой ночью, просыпаясь от собственного беспокойного сердцебиения, ему казалось, что он слышит за дверью лёгкий, почти неслышный звук. Словно кто-то только что отступил от его порога и растворился в ночи. Но когда он вскакивал и распахивал дверь, снаружи была только тихая, безлунная тьма. Тишина становилась его личным адом. Каждый день был похож на предыдущий: работа до изнеможения, короткие перерывы, во время которых он не мог не сканировать окрестности взглядом, и ночи, наполненные напряжённым ожиданием, которое так и не находило разрядки. Его знаменитая логика начала давать сбои. Он дважды ошибся в простейших расчетах прочности балок для нового амбара, что заставило Франсуа хмуро переделывать работу. Он забыл добавить ключевой компонент в закваску для хлеба, и тесто не поднялось. Мелкие, досадные промахи, которые сводили на нет его репутацию гения в каменном мире. Люди в деревне стали перешёптываться, бросая на него тревожные взгляды. «Сенку-чан странный последние дни», — сказала как-то Кохаку, и Рури печально кивнула. Они видели его рассеянность, его нервозность, его взгляд, постоянно блуждающий где-то вдалеке. Он пытался вернуть себе контроль. Сидел ночами над формулами, заставляя мозг работать на пределе, выжигая из него все лишние мысли. Но цифры и символы расплывались перед глазами, превращаясь в ухмыляющееся лицо с острыми клыками. А Ген… Ген был воплощением невозмутимости. Он парил над суетой деревни, как яркая бабочка, перелетая от одного дела к другому. Как-то раз он ловко поймал падающий со стола инструмент, который Сенку чуть не уронил из-за своей дрожи. — Осторожнее, учёный, — сказал он тогда, легко вкладывая железку обратно в его потную ладонь. Его пальцы коснулись кожи Сенку всего на долю секунды, но тот вздрогнул, словно от ожога. — Каменный век — не лучшее место для потери пальцев. Хотя… — Ген прищурился, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк. — …без некоторых частей тела можно и обойтись, верно? Он улыбнулся своей самой невинной улыбкой и тут же отвернулся, чтобы помочь Кохаку донести корзину с фруктами. Сенку застыл на месте, сжимая инструмент в руке, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Это был намёк? Случайная фраза? Проклятая способность Гена говорить так, что каждое слово могло иметь двойное дно, сводила его с ума. К концу недели его нервы были обнажены, как оголённые провода. Малейший звук заставлял его вздрагивать. Он почти не спал, проводя ночи в своей лаборатории, уставившись в стену, прислушиваясь к ночным шорохам, которые, как ему чудилось, вот-вот сложатся в лёгкие, крадущиеся шаги. Он начал видеть его в каждом углу. Мельком. На мгновение. Белую рубашку за деревом, тень, скользящую вдоль забора. Но когда он оборачивался, там никого не было. Только ветер качал ветки. Он понимал, что сходит с ума. Медленно, но верно. И самое ужасное было то, что он не мог ни с кем поделиться. И признавать этого не хотел. Он хочет Гена. Хочет ласок, томных вздохов и стонов, рук, сжимающие бедра Сенку. Он хотел этого. Он же не мог подойти к Кинро и сказать: «Мне кажется, Ген приходит ко мне по ночам, но я не уверен, реально ли это». Он бы просто поднял бровь и посоветовал ему отдохнуть. Единственным человеком, который знал правду… или ложь… был тот, кто сводил его с ума. И тот лишь улыбался своей дьявольской улыбкой, наблюдая за его медленным саморазрушением, словно зритель на особенно интересном спектакле. Сенку сидел на пороге своей хижины, глядя на заходящее солнце. В груди была пустота, смешанная с лихорадочным возбуждением. Он ждал. Ждал, что вот сейчас, с наступлением темноты, что-то произойдёт. Что тишина наконец разорвётся. Но он уже почти боялся, что этого не случится. Почти боялся, что так будет всегда — эта пытка незнанием, это вечное ожидание в тишине. Очередной день клонился к закату. Сенку, с лицом, осунувшимся от бессонницы, пытался собрать усовершенствованный ткацкий станок. Его пальцы снова и снова роняли деревянные детали, а взгляд упорно ускользал от работы, блуждая по окрестностям. К нему приблизились чьи-то уверенные, тяжёлые шаги. Сенку вздрогнул и резко обернулся, ожидая увидеть белоснежные одежды и насмешливую ухмылку. Но перед ним стоял Хром. Его мощная фигура заслонила заходящее солнце, а скрещенные на груди руки и внимательный, проницательный взгляд выдавали беспокойство. — Сенку, — голос Хрома был низким и спокойным, как всегда. — Мы можем поговорить? Сенку почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он судорожно потянулся за упавшей деталью, делая вид, что занят. — Говори. Я слушаю. — не отрываясь от работы, произнес он. Хром молча наблюдал, как его пальцы тщетно пытаются соединить две части механизма. Затем он медленно опустился на корточки рядом, его движения были плавными и полными скрытой силы. — Механизм не соберётся, если руки дрожат, — заметил он, не повышая голоса. — А твои дрожат уже неделю. Что происходит? — Ничего не происходит! — отрезал Сенку, слишком резко и громко. — Просто… переутомление. Недостаток сна. Временные трудности с концентрацией. Всё будет в норме. Он потянулся за другой деталью, но его рука дрогнула, и деревянный брусок снова упал на землю с глухим стуком. Чром неотрывно смотрел на него. Его молчание было красноречивее любых слов. — Ты избегаешь людей, — наконец произнёс он. — Ты пугаешься собственной тени. Ты выглядишь так, будто ожидаешь нападения из любого угла, ты ведешь себя как параноик. Это не просто «переутомление», Сенку. Это что-то другое. Сенку сглотнул, чувствуя, как предательский комок подступает к горлу. Глаза Хрома видели слишком много. — Я не… я не ожидаю нападения, — пробормотал он, отводя взгляд. — Просто… много работы. Много мыслей. — Каких мыслей? — мягко, но настойчиво спросил Хром. Тишина повисла между ними, густая и напряжённая. Сенку отчаянно пытался придумать правдоподобную ложь, но его мозг, обычно такой быстрый, выдавал лишь пустоту. — Он… — имя сорвалось с его губ само собой, тихим, сдавленным шёпотом, прежде чем Сенку успел себя остановить. Он резко замолчал, уставившись на свои дрожащие руки. Хром не проявил ни удивления, ни осуждения. Он лишь медленно кивнул, как будто сложил последний элемент пазла. — Ген, — произнёс он, и в его голосе не было вопроса. — Что он сделал? — Ничего! — Сенку почти крикнул, вскакивая на ноги. Его сердце бешено колотилось. — Он ничего не сделал! Абсолютно ничего! В этом-то и дело! Он замолк, осознав, что сказал слишком много. Я сам разберусь во всем, обещаю. Просто… дай мне немного времени. Ишигами тяжело дышал, глядя на Хрома широко раскрытыми глазами, полными паники и растерянности. Чром тоже поднялся, его взгляд был твёрдым, но не осуждающим. — «Ничего» не заставляет человека выглядеть так, будто он видел призрака, — произнёс он строго. — Или… ожидает его появления. Он угрожал тебе? Шантажирует? — Нет! — в голосе Сенку прозвучало отчаяние. — Всё гораздо… глупее. И сложнее. Я не могу… я не могу объяснить. — Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как его трясёт. — Просто забудь. Всё в порядке. Я справлюсь. Это просто… — он замялся, не в силах подобрать слова. — — Это просто Ген, — закончил за него Хром, и в его голосе вдруг прозвучало странное понимание. Он вздохнул. — Он умеет доходить до самого нутра. Находить слабые места. Игры его бывают… жестокими. Хром положил тяжёлую руку на плечо Сенку, и то напряжение, что копилось неделю, вдруг немного спало. — Если он перейдёт черту… скажи мне. Сила — не всегда решение, но иногда она — единственный язык, который понимают такие, как он. Сенку лишь молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Облегчение от того, что кто-то хотя бы отчасти понял, смешивалось со стыдом и страхом. Хром ещё мгновение постоял рядом, затем развернулся и ушёл, оставив его наедине с наступающими сумерками и тишиной, которая теперь казалась ещё громче, ведь в ней теперь звучало обещание защиты… и признание того, что его кошмар был виден со стороны. Тень, отброшенная уходящим Хромом, ещё не успела раствориться в сгущающихся сумерках, как её сменила другая — лёгкая, почти невесомая. Сенку не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто стоит у него за спиной. Всё его тело, каждый нерв, напряглись в мучительном ожидании. — О-хо-хо, — раздался знакомый, бархатный голос, пропитанный ленивой насмешкой. — Серьёзный мужской разговор? Не помешал? Сенку медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха, повернулся. Ген стоял в нескольких шагах, подпирая щёку рукой, смотря на него с тем выражением, от которого кровь стыла в жилах и одновременно бросалась в лицо. — Что тебе нужно, Ген? — голос Сенку прозвучал хрипло, он изо всех сил старался, чтобы в нём не дрогнула ни одна нота. — Пустячок, — Ген сделал лёгкий, небрежный жест рукой. — Мне на завтра нужна твоя лаборатория. Весь день. Без посторонних. И особенно… — его взгляд скользнул по Сенку с ног до головы, медленный и оценивающий, — …без тебя. — Сенку почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Зачем? — спросил он, пытаясь звучать твёрдо. — Что ты там собираешься делать? Ген приложил палец к своим губам в игривом, но однозначно запрещающем жесте. — Секрет. Но не волнуйся, ничего не взорву. По крайней мере, ничего важного. — Он сделал паузу, и его глаза сузились, наполняясь опасным блеском. — Мне просто нужно тихое, уединённое место. Чтобы поэкспериментировать. Ты же понимаешь, иногда для… глубоких исследований… требуется полная концентрация. И никаких свидетелей. — Он сделал шаг вперёд. Сенку невольно отступил на шаг назад, чувствуя, как учащается его пульс. — Я ведь могу рассчитывать на твоё понимание, да, Сенку-чан? — Ген продолжил, его голос стал тише, интимнее, словно он делился огромной тайной. Он произнёс это с такой сладкой, ядовитой нежностью, что у Сенку перехватило дыхание. Эти слова можно было трактовать как угодно. Сенку не знал, что ему ответить. — Так что, лаборатория на денёк? — Ген наклонился чуть ближе, и его шёпот был похож на ласку лезвия. — Будь хорошим мальчиком. Не заходи. Его дыхание коснулось щеки Сенку, и тот зажмурился, ожидая… он сам не знал, чего. Но Ген лишь рассмеялся — тихо, про себя — и отступил. — Отлично! Я так и знал, что мы договоримся. Спокойной ночи, Сенку-чан. Спи крепко. — Он повернулся и зашагал прочь, насвистывая какую-то беззаботную мелодию. Сенку остался стоять у стены, дрожа, с бешено стучащим сердцем. — Почему мое тело постоянно так реагирует? — удрученно пробормотал он себе под нос. Надо избавиться от Гена. Или. Надо избавиться от мыслей от Гене, но первый вариант тоже неплох.

***

Прошло два дня. Два дня мучительного, изнуряющего ожидания, каждый час которого растягивался в вечность, а за ними последовала третья ночь, почти полностью проведенная без сна. Сенку метался по своей хижине, словно зверь в клетке, не в силах найти покоя. Образ Гена, его двусмысленные улыбки, его мягкий, дразнящий шепот, призрачные прикосновения — всё это крутилось в его голове нескончаемой каруселью, сводя с ума. Логический, прагматичный мир Сенку трещал по швам под натиском иррациональных, человеческих эмоций. Он не ел, почти не пил, его научные проекты стояли заброшенными, пока хаос бушевал внутри. Его пальцы непроизвольно тянулись к губам, вспоминая призрачное, невозможное ощущение, которое он так отчаянно пытался списать на лихорадочный сон. Но теперь он знал. Знал, что это было реально. Он понял, что это был не сон. Это все не сон. Это невыносимо. И каждое воспоминание заставляло его кровь бежать быстрее, смешивая жгучий стыд с невыносимым, запретным, почти болезненным желанием. На третье утро, когда первые лучи солнца уже пробивались сквозь щели, его нервы достигли предела. Он больше не мог этого выносить. Эта неопределенность, эти негласные, жестокие игры, эта странная, пугающая власть, которую Ген имел над ним, даже не появляясь рядом, проникая в его мысли, как вирус. Он вскочил на ноги. Его тело действовало само по себе, повинуясь слепому, животному порыву, который он не мог, да и не хотел контролировать. Он не думал о последствиях, не строил планов. В его голове гудел только один навязчивый звук, одно имя, один образ, который требовал немедленного разрешения. Он выскочил из хижины и быстрыми, решительными, почти агрессивными шагами направился к лаборатории. Его кулаки были сжаты до побелевших костяшек, челюсть напряжена так, что скулы болели. Он не знал, что он скажет, что сделает. Он просто знал, что должен увидеть его. Сейчас. И что-то сделать. Он резко отдернул шкуру, закрывавшую вход, и ворвался внутрь, словно ураган. Ген стоял спиной к нему, склонившись над столом, заваленным какими-то схемами и мелкими деталями. Он что-то собирал, рядом стояла колба с жидкостью, его тонкие пальцы двигались с привычной, почти гипнотической ловкостью. На его появление Ген даже не обернулся, лишь чуть заметно повел плечом. — Я же просил не мешать, Сенку-чан, — произнёс он спокойно, почти лениво, его голос был мелодичен и безмятежен. Это спокойствие, эта абсолютная уверенность в себе, это небрежное упоминание договоренностей, которые были ничем иным, как искусной манипуляцией, стали последней каплей. Вся ярость, всё отчаяние, вся накопившаяся за эти дни напряжённость вырвались наружу, словно давно запертый джинн. Сенку резко шагнул вперёд, преодолевая расстояние, схватил Гена за плечо и с силой, почти болезненно, развернул к себе. В его глазах полыхала такая дикая ярость, перемешанная с невыносимой болью и замешательством, что даже привычная, небрежная ухмылка на лице Гена на мгновение дрогнула, застыла, а затем исчезла, сменившись едва уловимым, но острым блеском в глазах. — Хватит! — его голос сорвался на хриплый, надрывный крик, эхом отразившийся от стен пещеры. — Хватит этих игр! Хватит этих намёков, этого чертова психологического террора! Что тебе от меня нужно?! Чего ты добиваешься, мерзкий менталист?! Ген поднял бровь, медленно, изучающе скользя взглядом по разгорячённому, искажённому гримасой гнева и отчаяния лицу Сенку. — О? А что, по-твоему, мне от тебя нужно, Сенку-чан? Как интересно… Ответом ему стал поцелуй. Грубый, яростный, отчаянный, как последний удар молнии. Сенку вцепился в него, как утопающий в соломинку, прижимаясь губами к его губам с такой силой, что их зубы стукнулись, причиняя легкую боль. Это был не поцелуй нежности или желания в привычном смысле. Это был выплеск всей накопившейся фрустрации, гневная мольба, попытка доказать что-то самому себе, заглушить внутренний крик. Вкус крови смешивался со вкусом чужих губ, и это было одновременно отвратительно и до умопомрачения правильно. Ген замер на мгновение, его тело напряглось, явно застигнутый врасплох этой внезапной, дикой атакой. Но уже через секунду эта скованность исчезла. Его руки поднялись, обхватывая Сенку за бока, не отталкивая, а наоборот, притягивая ближе, фиксируя его, принимая этот яростный порыв. Его губы, сначала пассивные, словно приоткрылись, отвечая на давление, и Ген осторожно, но настойчиво углубил поцелуй, меняя его динамику. Ярость Сенку начала таять под напором чужой, более мягкой, но не менее хищной страсти, которая стала проникать в него. Он почувствовал, как язык Гена, дразняще влажный и теплый, скользнул по его собственной губе, затем пробрался внутрь, исследуя, приглашая к ответу. Сенку вздрогнул, но не отстранился, его собственные руки инстинктивно вцепились в одежду Гена, сжимая ее. Поцелуй становился длиннее, глубже, уже не только гневным, но и пугающе желанным. Каждый нерв Сенку звенел, его мозг кричал о нарушении всех протоколов, но тело не слушалось, отвечая на чужой ритм. Когда Сенку наконец оторвался, тяжело, прерывисто дыша, его губы горели и покалывали, опухшие от силы поцелуя. Он смотрел на Гена широко раскрытыми, полными ужаса от содеянного и немого вопроса глазами. Он чувствовал, как его сердце колотится в груди, отдаваясь в висках, а дыхание сбилось. Ген медленно провёл языком по своей нижней губе, как бы пробуя вкус их поцелуя, его взгляд оставался прикован к Сенку, в нем плясали какие-то тёмные, нечитаемые огоньки, смешанные с явным удовлетворением. Его улыбка вернулась, но теперь она была медленной, самодовольной, почти кошачьей. — Вот это, — прошептал он с лёгким намёком на одобрение в голосе, его дыхание опалило губы Сенку, — уже гораздо интереснее формул, учёный. Хотя и не особо изящно. Тебе определённо нужно больше практики… и понимания, что именно ты делаешь. Он не отпускал его, его пальцы всё так же сжимали его бока, теперь уже не просто фиксируя, а нежно, но настойчиво поглаживая, и Сенку чувствовал их тепло даже через тонкую ткань. Ген наклонился чуть ближе, его свободная рука поднялась и коснулась щеки Сенку, большой палец скользнул по его скуле, а затем очертил линию его нижней губы, слегка надавливая. — Но отвечу на твой вопрос, — продолжил Ген, его голос снова приобрёл опасную, игривую нотку, которая теперь звучала как обещание. — Что мне нужно? Мне нужно, чтобы ты наконец перестал убегать от самого себя. От того, что ты чувствуешь. Это скучно, Сенку-чан. И очень предсказуемо. А я, — он склонился ещё ближе, его губы почти касались уха Сенку, и он почувствовал легкий укус мочки, а затем горячий шепот, — ненавижу скуку. И предсказуемость. Особенно, когда речь идет о таких, как ты. Я хочу… увидеть тебя настоящего. Всего. Сенку вздрогнул, ощущая, как горячий язык Гена скользнул по его уху, а затем легкие, дразнящие поцелуи осыпали его шею. Голова кружилась, тело реагировало помимо его воли, но в его разуме вспыхнул сигнал тревоги. Стоп. Это было слишком. Это было неконтролируемо. Это было… опасно. — Нет, — выдохнул он, голос был хриплым и слабым, но он попытался придать ему твердость. — Хватит. Ген, перестань. Он попытался отстраниться, инстинктивно отталкивая Гена руками от себя. Его глаза лихорадочно бегали, ища выход, или хотя бы точку опоры. Вся эта ситуация была слишком для его логического, упорядоченного мира. Это было хаотично, эмоционально, неправильно. Он был ученым, а не игрушкой для гребанного менталиста. Ген отстранился, его взгляд был по-прежнему цепким, а улыбка — загадочной, но он дал Сенку небольшую передышку. Он слегка ослабил хватку на его боках, но не отпустил полностью, лишь наблюдая за его реакцией, словно за интересным экспериментом. — О? Уже скучно? — промурлыкал он, совсем не выглядя разочарованным, скорее, лишь заинтересованным. — А я только начал. Ты ведь сам пришел за ответами, Сенку-чан. И получил их, не так ли? Разве не этого ты хотел? Чтобы я прекратил игры? Что ж, теперь игры могут стать… гораздо более реальными. Он наконец отпустил его и отступил на шаг, оставляя Сенку стоять посреди лаборатории, с разбитыми губами, тяжело дыша, с бешено стучащим сердцем и полной, оглушительной тишиной в голове, где всего несколько секунд назад бушевала буря, а теперь осталась лишь пугающая пустота и понимание того, что он только что переступил черту, с которой нет возврата. И Ген, словно хищник, наблюдал за ним, его глаза не отрывались, фиксируя каждую дрожь, каждый вздох. Он выиграл. Пока что. Сенку стоял неподвижно, его легкие отчаянно цеплялись за воздух, будто он только что вынырнул из глубокой воды. Мозг, обычно работающий с невероятной скоростью, сейчас был поражен параличом, отказываясь обрабатывать произошедшее. Поцелуй. Руки Гена на его талии. Горячий шепот у уха. И главное — его собственная, ужасающая реакция. Ответ тела, который он так долго игнорировал и отрицал, вырвался наружу, и теперь стоял перед ним, обнаженный и неоспоримый, под пристальным взглядом того самого фокусника. Ген стоял в нескольких шагах, слегка склонив голову, и его глаза, казалось, видели насквозь каждую мысль, каждый страх, каждый бионический импульс, пробегающий по телу Сенку. Улыбка вернулась на его губы, но теперь она была мягче, в ней читалось что-то, что Сенку не мог расшифровать: триумф? Сочувствие? Или просто глубокое, почти научное любопытство? — Что, учёный? — промурлыкал Ген, его голос был низким и бархатным, отчего у Сенку по коже пробежали мурашки. — Научное объяснение не нашлось? Или формула изменилась? Слова Гена были как холодный душ, который, впрочем, лишь усилил внутреннее пламя. Сенку сжал кулаки, пытаясь вернуть контроль над собой, над своим телом, над своим разумом. Он должен был что-то сказать, что-то сделать. Но слова застряли в горле. Его логика кричала о необходимости дистанцироваться, проанализировать, понять, разобрать это по атомам, а эмоции… эмоции были спущены с цепи и метались, как дикие звери. — Это… это было ошибкой, — наконец выдавил он, его голос был охрипшим и неуверенным, совершенно не похожим на обычный самоуверенный тон Сенку. Он попытался выглядеть безразличным, но руки дрожали, выдавая его с головой. — Ты… ты спровоцировал. Это просто… реакция. Биологическая. Ген тихо рассмеялся, звук был мелодичным и слегка ехидным. Он медленно подошел ближе, снова сокращая расстояние, и Сенку инстинктивно напрягся, но не двинулся с места. — Биологическая реакция, значит? — Ген наклонился, его взгляд был прикован к потемневшим губам Сенку. — И что же, по твоей «биологической» формуле, означает этот тремор в руках? Этот блеск в глазах? И… — он поднял палец, почти касаясь уголка рта Сенку, — этот вкус крови на губах, который ты так старательно пытаешься проигнорировать? Сенку дернулся, отступая на полшага, его лицо пылало. Он не мог вынести этой близости, этого прямого, обезоруживающего взгляда. Ген был слишком близко, слишком проницателен. — Прекрати! — он резко махнул рукой, пытаясь отмахнуться от Гена, от его слов, от всего, что тот пробуждал в нем. — Это ничего не значит! Это всего лишь… импульс. — Импульс? — Ген снова рассмеялся, и Сенку показалось, что он видит сквозь него. — Как интересно. А я думал, ты, как ученый, знаешь, что каждый импульс имеет свою причину. И свои последствия, Сенку-чан. Ген сделал еще один шаг назад, возвращая Сенку немного личного пространства, но не отпуская его из своего поля зрения. Его взгляд был по-прежнему прикован к нему, оценивающий, насмешливый, но при этом почему-то… ожидающий. — Не торопись делать выводы, мой гениальный химик, — продолжил Ген, слегка разведя руками, словно акцентируя внимание на окружающей обстановке. — Мы ведь еще даже не начали наш… эксперимент. Ты так торопишься с анализами, что пропускаешь самое интересное. Ты ведь любишь разгадывать загадки, верно? Так вот, ты сам стал частью одной из них. Сенку чувствовал себя пойманным в ловушку. Стены лаборатории, которые раньше были его убежищем, теперь казались давящими. Он не мог оставаться здесь. Не сейчас. Не с Геном, который превратил его внутренний мир в неразрешимую задачу, а его самого — в объект изучения. — Я… мне нужно идти, — Сенку пробормотал, отворачиваясь. Ему нужно было выбраться отсюда, прочь от этого сверлящего взгляда, от этого голоса, от себя самого. Он должен был убежать, чтобы собраться с мыслями, разложить все по полочкам, найти логическое объяснение, которое смогло бы заглушить этот хаос. — О, конечно, — Ген не стал его останавливать, лишь легко махнул рукой в сторону выхода. — Беги, Сенку-чан. Анализируй. Разбирай по формулам. Только учти, — его голос стал чуть ниже, чуть интимнее, — некоторые вещи нельзя объяснить одной лишь наукой. И некоторые биологические реакции имеют гораздо более глубокие корни, чем ты готов признать. Сенку не ответил. Он, почти спотыкаясь, рванул к выходу из лаборатории, отдергивая шкуру и вылетая наружу. Ему нужно было пространство. Ему нужно было одиночество. Ему нужно было… понять. А Ген остался стоять посреди лаборатории, с легкой, довольной улыбкой, в которой Сенку уже не мог различить ни насмешки, ни злорадства.

***

Сенку вырвался из лаборатории, как ошпаренный. Его губы горели, в ушах стоял гул, а в груди бушевал ураган из стыда, ярости и какого-то дикого, животного торжества. Он сделал это. Он переступил через себя. И теперь мир перевернулся с ног на голову. Он не помнил, как добрался до своей хижины. Он рухнул на постель, зарывшись лицом в подушку, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. На его губах всё ещё стоял вкус Гена — сладковатый, с привкусом железа от того, что он прикусил ему губу. Весь день прошёл в лихорадочном, бесполезном метании. Он пытался работать — пальцы не слушались, роняя инструменты. Пытался есть — еда становилась безвкусной во рту. Он ловил на себе взгляды деревенских, и ему казалось, что все всё знают, что все видят его позор, отпечатавшийся на его лице. Он избегал лаборатории, обходя её за тридевять земель. Каждый скрип ветки, каждый шорох заставлял его вздрагивать, оборачиваться — половина в страхе, половина в ожидании. Но Ген не появлялся. К вечеру силы окончательно оставили его. Измождённый, с пустой головой и вывернутым наизнанку нутром, он повалился на постель. Сознание отключалось медленно, проваливаясь в тревожную, беспокойную дрему, где образы белого хаоса и насмешливого взгляда смешивались воедино. Он не услышал, как скрипнула дверь. Не почувствовал, как в хижину вплыла тень. Он проснулся от прикосновения. — Я знал, что ты не спишь, — прозвучал низкий, спокойный голос из мрака. В нём не было насмешки. Была лишь уверенность, непоколебимая, как скала. — Ты весь день бегал, как перепуганный заяц. Устал от собственных мыслей? Сенку не ответил. Он лишь сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он слышал, как Ген делает неторопливый шаг, потом другой. Не спеша приближаясь. — Ты думал, что один поцелуй всё изменит? Что сможешь убежать от самого себя? — Ген остановился у кровати. Его пальцы легли на запястье Сенку, холодные и твёрдые, как сталь. Он поцеловал кисть, чуть облизывая длинные пальцы, обсыпая их короткими поцелуями. — Ты лишь распахнул дверь. А я… я просто вошёл. — Ген, — попытался что то возразить Сенку, но тело его не слушалось, он получал удовольствие от легких касаний Асагири, и где то в глубине его научной души, он не хотел, что бы он останавливался. Ладонь Гена скользнула вверх по его руке, к плечу, медленно, почти ласково, но с такой неоспоримой силой, что Сенку застыл. — Я не буду с тобой бороться, Сенку, — прошептал Ген, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось губ Сенку. Это не было похоже на тот дикий поцелуй, его движения были ласковыми и нежными. — Это бессмысленно. Ты уже проиграл. Твоё тело… твоё дыхание… биение сердца… всё кричит мне об этом. Я лишь помогаю тебе это признать. Его свободная рука подняла рубашку Сенку, обнажив торс. Пальцы провели по коже, заставляя её гореть ледяным огнём, очерчивая рельеф мышц. — Скажи «стой», — приказал Ген тихо, его губы почти касались уха Сенку. — Скажи, и я остановлюсь. Сенку замер. Слова застряли в горле комом стыда и страха. Он хотел их сказать. Он должен был их сказать. Но язык не повиновался. — Видишь? — в голосе Гена прозвучало удовлетворение. — Ты не хочешь, чтобы я останавливался. Ты боишься не меня. Ты боишься той части себя, которая хочет этого. Позволь мне взять на себя эту тяжесть. Позволь мне решать за тебя. Одежда отодвигалась с пугающей, методичной медлительностью. Каждое прикосновение было холодным и властным, лишающим воли, исследующим и помечающим территорию. Сенку зажмурился, пытаясь уйти в себя, но голос Гена возвращал его. — Открой глаза. Смотри на меня, — это не было просьбой. Это был приказ. И Сенку повиновался. В темноте он увидел лишь смутные черты, но почувствовал весь вес его взгляда. Асагири наклонился, погружая в поцелуй. Сенку тихо простонал в губы, когда менталист оказался сверху, и прижал его пах своим коленом. — Ты мой, — констатировал Ген, не ожидая возражений. Его руки скользили по бёдрам Сенку, раздвигая их, занимая пространство между ними. — С сегодняшнего дня и навсегда. Ты будешь смотреть на меня. Будешь помнить каждое моё прикосновение. И ты будешь ждать следующего. — Ген словно змея, завладевал движениями, красивыми речами. Асагири медленно, снял с него рубашку, Сенку ничего не понимал, но останавливать не хотел. Все потеряно. Он сдался. Остается, только плыть по течению. — Ген… — Сенку не успел закончить предложение, как его руки со скоростью света оказались над его головой. — Что такое, радость моя? — лукаво произнес он, кусая за выразительную скулу. Его руки блуждали, хватали и трогали там, где душе угодно. Ген наклонился и обхватил губами сосок покусывая и посасывая его. Сенку тихо застонал от его губ, извиваясь как змея. Приятно. Очень приятно. Он выгнулся в спине, поддаваясь порыву, и хотел, что бы гребанный Асагири Ген не останавливался. Только не сейчас. Ген отстранился и посмотрел в глаза Ишигами. Сколько сейчас времени? А что завтра надо делать? Неважно. Сенку приоткрыл рот, намекая на поцелуй. Его руки все ещё держали над головой. Больно заламывая пальцы, но эта боль, сейчас самая приятная вперемешку с возбуждением. Ген понял намек. Сенку замер, чувствуя, как матрас под ним прогибается под весом другого тела. Ген поднял глаза, отрываясь от уже любимого тела. Он пытался прижимать его к кровати всем весом, а просто доминировал над ним, заполняя собой весь горизонт, весь мир. Его колени оказались по бокам от бёдер Сенку, заключая его в клетку. — Перестань дрожать, — его голос был низким, почти ласковым, но в нём сквозила стальная невозмутимость командира. Он не набросился. Он приближался медленно, давая Сенку каждую секунду прочувствовать неизбежность происходящего. Его пальцы вцепились в подбородок Сенку, не больно, но твёрдо, заставляя того поднять голову и обнажить горло в немом жесте покорности. Расстояние между их ртами сократилось до нуля. Его губы обрушились на губы Сенку не с яростью, а с непоколебимой властью. Они были прохладными и влажными, они двигались с хищной, ленивой уверенностью, будто выказывая право собственности на каждую частичку его рта. Сенку попыталось отвести взгляд, но захват на его подбородке был железным, заставляя его смотреть прямо в темные, полные торжества глаза Гена. Ген не просто целовал его. Он его исследовал, пробовал, наслаждался. Его язык скользнул вперёд, не прося разрешения, а просто забирая его. Он прошёлся по внутренней поверхности губ, провладел вдоль линии зубов, заставив Сенку сглотнуть его собственный предательский стон. Вкус его был чужим, мятно-холодным, с примесью чего-то дикого и неуловимого, что навсегда теперь должно было ассоциироваться с покорностью. Воздух кончился, но Ген не отрывался. Он лишь глубже входил в поцелуй, его дыхание становилось воздухом для Сенку. Тот слабо затрепыхался, пытаясь отодвинуться, но Ген лишь прижал его голову к подушке сильнее, его пальцы впились в волосы, спутав их. Когда он наконец отпустил его губы, между ними протянулась тонкая, блестящая нить слюны, разорвавшаяся и упавшая на подбородок Сенку. Тот дышал прерывисто, губы распухли и горели, а глаза были широко распахнуты от осознания собственного возбуждения. Ген наблюдал за ним с довольным, хищным видом, его большой палец медленно, с откровенной пошлостью, стёр влагу с подбородка Сенку. — Вот видишь? — прошептал он, его голос был хриплым от удовлетворения. — Ты сладкий. Сладкий и податливый. — Я не могу так… — тихо сказал Сенку, закрывая изгибом локтя глаза. Ген сидел на нем, и почувствовал как что то очень настойчиво пульсирует, и давит в его пах. Все ясно. Асагири аккуратно убрал руки Сенку и прижал их по швам. — Давай по-другому, — вздохнул он и посмотрел ему в глаза, но Сенку быстро отвернулся. — Смотри на меня, иначе не отпущу, — Ген поерзал на Сенку, пытаясь найти удобную позу, тот лишь поджал губы, сдерживая стон, что, конечно, не ускользнуло от глаз Гена. — Честный разговор. Ты хочешь меня? Сенку не ответил. Но не отводил глаза. — Отвечай. — Ген сбавил запястья рук Сенку, что бы показать, кто сейчас ведет диалог. Сенку кивнул. — Буду считать это положительным ответом, — он ослабил хватку. — Я не хочу брать тебя насильно. Что тебе мешает. Ты. Сенку молчит и только смотрит в глаза поджимая губы. Ген все ерзает. Невозможно. Это слишком. — Я не хочу, что бы ты… — он замялся. — делал мне больно. — Я и не собирался, если, ты конечно не попросишь. — Ген улыбнулся, намекая на свои пошлые фантазии. — Скажи мне сейчас нет, и я уйду. Либо, придумаем стоп слово. Сенку замер, прищуривая глаза, что бы разглядеть во взгляде Гена подвох. Теперь, у него есть выбор. — Просто… — Сенку все не могу решиться. — Просто стоп. — Я тебя понял. — улыбнулся Асагири, и отпустил его руки. Ишигами в тот же момент начал их разминать. Ген сидел все так же. — Что? — Ничего. — Говори. — Говорю: я хочу тебя, но не хочу, что бы ты жалел. — Я не пожалею, наверное. — Тогда… Можно? — Да. Первое касание было мягким, пробным, но тут же стало требовательным, голодным. Губы Асагири накрыли губы Сенку. и в этом поцелуе было все, что они не сказали друг другу: настойчивость, опьяняющее желание, отчаяние, которое скрывалось под их обличьем. Сенку постарался ответить мгновенно, его тело словно само потянулось навстречу, отдаваясь этой новой, жгучей близости. Его руки инстинктивно поднялись, чтобы обхватить шею Гена, притягивая его ближе. Секс — это все-таки два человека? Нужно идти навстречу. Поцелуй углублялся, становясь все более властным и голодным. Ген прижал Сенку к себе, его руки обхватили талию, притягивая их тела вплотную. Сенку застонал, хоть и попытался это скрыть, звук был приглушен поцелуем, но он ясно ощутил, как тело Гена твердо прижалось к его собственному. Отвечая на его настойчивость, Сенку подался вперед, полностью растворяясь в моменте. Он чувствовал пульс в висках, жар, разливающийся по венам, и эту необъяснимую, всепоглощающую страсть, которая захватывала его. Они двигались к кровати, их шаги были неуверенными, спотыкающимися, но тела неразрывно связанными. Одежда казалась лишней, препятствующей их желанию. Руки Гена скользнули по спине Сенку, затем вниз, к бедрам, прижимая его ещё плотнее. Сенку почувствовал легкий толчок, и они упали на смятые простыни. Тусклый свет из окна едва освещал их сплетенные силуэты. Дыхание участилось, прерывистые стоны вырывались из груди. Все казалось слишком ярким, слишком горячим, слишком реальным. Сенку закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Он чувствовал вес Гена над собой, его сильные руки, его горячую кожу, каждое прикосновение которой вызывало дрожь. Каждое касание, каждый вздох, каждый звук усиливали общую атмосферу. Он чувствовал себя одновременно хрупким и сильным, полностью покоренным и покорным, отданным этой волне страсти. В воздухе витало электричество, исходящее от их сближающихся тел. Шум ночи стих, растворившись где-то далеко, оставив их наедине с нарастающим биением двух сердец и жаром, который охватывал их с каждой секундой, предвещая что-то неизбежное и всепоглощающее. Одежда казалась лишней, её и стянул первым делом Ген оголив худощавое, но слегка подтянутое тело. Руки блуждали по торсу, пробуя на его на вкус. Расцеловывая шею и ловя горошинки сосков, сжимая их между пальцами, Ген опускался к штанам, слыша сверху сладкие стоны Сенку, которые он не мог сдержать даже с закрытым ртом. Он просто лежал и постанывал от мокрых поцелуев Гена, он не знал куда деть свои руки, поэтому схватился за голову своего спутника, не давая ему отстраниться от его разгоряченного тела. — Ты весь мокрый, — Ген стянул последние элементы одежды, оставляя его полностью обнаженным. Обхватывая член рукой, он собрал всю природную смазку, распределяя по члену. — Я бы хотел тебя трахнуть грубо, — словно мантру читал он, медленно двигая рукой по члену. — но я не знаю, как ты отнесешься к тому, что я применю силу. — интонация более утвержденная, ведь вопросов не нужно, Сенку согласен. Должен быть согласен. Сенку что то промычал на этот счет, и Гену уже не надо было слов, было видно, что он согласен на все. Извиваясь как змея, младший то и подталкивал член к руке, что бы тот не останавливался, истекая от желания и возбуждения. Дыхание сбилось, когда Ген резко перевернул его, пригвоздив к кровати тяжестью своего тела. Разводив половинки ягодиц, он резко отпускал их и шлепал, что на каждый шлепок, приходился громкий и сладкий стон. Наблюдая за дрожащей спиной, и за маленькими ручками, что так и хватались за простыни, не хотелось останавливаться ни на секунду, и в тот момент, когда он довел состояние ягодиц младшего до алого света. Не прилагая усилий, Ген поискал в карманах, и достал смазку. — Что это? — тихо спросил Сенку, он весь горел, от ощущений, от Гена. — Смазка, — гордо заявил он. — Я, конечно, не так умен как ты, но кое что тоже умею в химии. Да, Сенку-чан? — лукаво спросил он протягивая его имя как Чеширский кот. Сенку не ответил. Поцеловав красный след от руки на одной из половинки. Ген разлил смазку и начал растягивать младшего. — Мх! Подожди… — бесцеремонно один палец проникнул в него. Шмыгая носом Сенку ощущал движение внутри него, от чего ему хотелось большего, но в так же это было до невыносимого хорошо, что не хотелось ничего. — Нет так, не так резко… — Радость моя, — Ген резко обхватил длинные волосы и слегка потянул на себя. — потерпи немного, и, дай мне наконец ощутить тот момент, когда ты прогибаешься подо мной. — Сенку послушно кивнул, а Ген отпустил его волосы, от чего Ишигами снова уткнулся головой в подушку. Ген ликовал. Податливый, не упрямится. Выгибаясь как кошка под пальцами Гена, который успел добавить ещё один, Сенку понимал, что ему этого недостаточно. Резкая боль сменилась приятным чувством наполненности, которой ему катастрофически не хватало. — Вставь… Я хочу больше, — дыхание сбитое, из глаз потекли слезы, а тело ещё больше задрожало от того, как его пальцы проникали в него. — Так сразу хочешь, милый мой Сенку-чан? — и опять эта ухмылка и манера речи. — Попроси хорошо, и я подумаю над этим. — строго сказал старший. — Пожалуйста… — Сенку закатил глаза, от маневров пальцев внутри него. Руки уже бесцельно хватались за кровать, а зад так и упирался в пах Гена. — А меня такое не устраивает, милый мой Сенку-у. — Асагири захихикал. — Тра-Трахни меня, тупой менталист, — крикнул он и сразу затих. Их не должны слышать. — Мы и такие слова знаем? М? — улыбка не сходила с лица. Ген резко прижал его лицо к кровати. Его пальцы впились в оголённые бёдра, оставляя багровые следы. — Ты что-то просил? — его голос был ледяным, но член пылал у самого входа, едва касаясь растянутого отверстия. — Повтори. Чётко. Чтобы я услышал. Сенку взвыл, когда Ген провёл головкой по его чувствительной коже, дразня, но не давая проникновения. — Как ты меня бесишь, Асагири. — он попытался его пнуть ногой. — Пожалуйста, Ген, войди в меня своим членом и выеби. — Сенку сам поразился от такого словарного запаса, никогда не употреблял такие слова, но в такой момент… Когда возбуждение уже накрывает с головой, а этот тупой Асагири балуется, приходится говорить хоть как. Ген хихикнул, он явно был удивлен от слов, но, в тоже время, лежащий под ним Сенку что извивался от желания, пока ещё, неопознанного для него мира, это очень возбуждало, что член наливался кровью, до боли. Одним резким движением Ген раздвинул его ягодицы шире, налил смазки на растянутое отверстие и вставил в него. Сенку закричал, но протест тут же превратился в стон, когда член нашел его простату. Движения были резкими, не оставляющими шанса на адаптацию. Каждый толчок заставлял Сенку терять почву под ногами, цепляться за простыни, но Ген лишь сильнее прижимал его, прикусывая зубами плечо, когда чувствовал, что Феликс близко. — Ты не кончишь, — наконец прозвучало хриплое предупреждение. — Пока я не разрешу. Сенку застонал, но Ген уже вытащил член почти полностью, заставив Сенку почувствовать пустоту, прежде чем снова вогнать в него себя до предела. — Проси, — приказал он, и Сенку, уже на грани, сломался. — Пожалуйста… я не могу… — Можешь, — Ген прижал его голову к подушке, ускоряя ритм. — Ты выдержишь всё, что я захочу. И Сенку выдержал — пока Ген не позволил ему кончить, не отпуская горло, не давая отдышаться, пока волны удовольствия не затопили сознание. Только тогда Ген смягчил хватку, позволив Сенку рухнуть на, но тут же перевернул его на спину, чтобы увидеть лицо — заплаканное, покрасневшее. — Хороший мальчик, — провел он большим пальцем по его нижней губе. — Но я с тобой еще не закончил.

***

Первым ощущением было тепло. Глубокое, сонное тепло, исходящее от спины, к которой он был прижат. Сенку медленно открыл глаза, и память вернулась к нему не ударом стыда, а тихой, смущающей волной, похожей на утренний туман. Он лежал, закутанный в одеяло и в объятия Гена. Его спина чувствовала каждое движение грудной клетки Гена за его спиной в ровном, спящем ритме. Привычная стена рациональности была ослаблена, и он позволял себе чувствовать это необычное, но приятное ощущение. Плюсом было то, что Сенку выспался. Наконец-то. Он осторожно приподнялся, стараясь не потревожить его, прислушиваясь к равномерному дыханию. Утренний свет озарял хижину сквозь щели, и всё вокруг выглядело обыденно, привычно, за исключением одного — парня, спящего в его кровати. Его тело ныло приятной усталостью, легкой тяжестью в мышцах, что было совершенно необычно для Сенку, но теперь служило немым напоминанием о том, что произошло. Это не было насилием. Это было… интенсивно. Страстно. И, как он теперь с удивлением и небольшим потрясением осознавал, желанно с обеих сторон. Он натянул свои брюки, ощущая легкий холодок по коже. Мысли начали проясняться. В его голове уже выстраивались планы на день, первые химические формулы, но что-то удерживало его. Он уже собирался разжечь огонь в печи, когда сзади раздался сонный, низкий голос, полный дремотной неги. — И куда это ты собрался, ученый? Сенку обернулся. Ген лежал, оперевшись на локоть, его взгляд был затуманен сном, но при этом абсолютно доволен. Его обычно идеально уложенные волосы были растрепаны, рассыпавшись по подушке, и на его лице не было и тени вчерашней хищной, насмешливой ухмылки. Только спокойная, уставшая нежность, которая растопила остатки напряжения в груди Сенку. — Кофе, — пробормотал Сенку, чувствуя, как предательский румянец разливается по его щекам. Он отвык от подобных ощущений. — Я собирался сделать кофе. — Сиди, — Ген легко, грациозно поднялся с кровати, совершенно не стесняясь своей наготы, которая, к удивлению Сенку, нисколько не смущала его так сильно, как он мог бы предположить вчера. Ген потянулся, его мышцы плавно перекатывались под кожей, и Сенку невольно отвел взгляд, чувствуя, как его сердце пропускает удар. — Ты сегодня именинник. Позволь мне. Прежде чем Сенку успел что-то сказать, запротестовать против такой смены ролей или просто выразить свое замешательство, Ген уже накинул свои брюки и направился к печи. Он двигался с привычной уверенностью, словно был здесь у себя дома, быстро разжигая огонь и подготавливая чайник с водой. Сенку сел на краешек кровати, наблюдая, как его… любовник? Друг? Человек, с которым он только что пережил что-то настолько глубокое и личное? Он хозяйничал в его доме. Картина была настолько сюрреалистичной и настолько мирной, что у Сенку перехватило дыхание. Это было странно. И почему-то невероятно правильно. Вскоре Ген вернулся с двумя дымящимися кружками, наполненными ароматным кофе. Он протянул одну Сенку, их пальцы ненадолго встретились. Прикосновение было тёплым и простым, без намека на вчерашнюю властность, лишь легкое касание, от которого по телу Сенку пробежала приятная дрожь. — Ну как? — спросил Ген, присаживаясь рядом на пол, спиной к кровати, чтобы смотреть на Сенку снизу вверх. Его взгляд был открытым, беззащитным, что было для него невероятно нехарактерно, и Сенку это заметил. — Всё в порядке? Ты… в норме? Сенку сделал глоток горячего кофе. Горьковатый, терпкий вкус помог собраться с мыслями, заземлиться. — Да, — он выдохнул. — Всё… в порядке. Просто… неожиданно. Очень. Ген кивнул, глядя в свою кружку, в его глазах появилось легкое размышление. — Да уж. Никто из нас не планировал, что все зайдет так далеко. Вчерашний день… был полон сюрпризов. Но… — он поднял на Сенку глаза, и в них читалась легкая, почти неуловимая неуверенность, что для Гена было крайне не свойственно, и Сенку это ценил. — Я не жалею. Ни об одном моменте. И думаю, ты тоже. Это не было вопросом, но Сенку все равно покачал головой, подтверждая. — Нет. Не жалею. Как бы… нелогично это ни было. Воцарилась глубокая, расслабленная тишина, пока они допивали кофе. Было что-то невероятно интимное и утешительное в этой простой совместной рутине. Рядом с Геном Сенку чувствовал себя по-другому. Более открытым. Более… человечным. Когда чашки опустели, Ген повернулся к нему, его выражение стало серьезным, а взгляд — целенаправленным. — Сенку. То, что было вчера… это не должно было быть просто разовым вечером. По крайней мере, для меня. Сенку замер, предчувствуя, что сейчас последует. Каждая его клеточка напряглась в ожидании. — Я знаю, что я… сложный человек, иногда даже перегибаю палку, — Ген усмехнулся, в его голосе прозвучала нотка самоиронии. — И мы оба не ищем легких путей. Но я хочу попробовать. По-настоящему. — Он сделал паузу, тщательно подбирая слова, чтобы быть максимально искренним. — Я хочу, чтобы это было… что-то большее. Если ты, конечно, этого хочешь. Что скажешь? Будем встречаться? Как два взрослых человека, которые, кажется, сошли с ума друг по другу, несмотря на всю свою гениальность. Сенку смотрел на него — на этого дерзкого, невозможного, абсолютно непредсказуемого, и неожиданно заботливого человека. Он чувствовал, как легкая, искренняя улыбка трогает его губы. Страх был. Неопределенность — да. Впереди была полная неизвестность. Но было и щемящее, теплое чувство правильности, словно кусочек головоломки встал на свое место. — Это, наверное, худшая идея в нашей жизни, — тихо сказал Сенку, его голос звучал чуть хрипловато. Ген замер, его лицо на мгновение стало напряженным, в его глазах мелькнула тень сомнения. — Но я хочу ее попробовать, — закончил Сенку, и эти слова были сказаны с такой силой и уверенностью, которую он сам от себя не ожидал. На лице Гена расцвела медленная, самая настоящая, ничем не омраченная улыбка, озарившая его лицо, как восходящее солнце. Он взял его руку, его пальцы нежно, но крепко сжали запястье Сенку. — Значит, договорились. И теперь твоя жизнь уж точно не будет скучной, радость моя.