сакура цветёт недолго

Старая женщина, которая помнит всё Она сидела у окна уже много лет. Может, двадцать. Может, тридцать. Токо-сан давно перестала считать время — оно тянулось медленно, как сироп, и так же сладко, когда рядом была Сакура. В первый раз девочка прибежала к ней летом. Шесть лет, розовые волосы растрёпаны, на лбу — царапина. Токо-сан тогда только разливала чай. — Простите, — выпалила Сакура, тяжело дыша. — Вы не могли бы... я хотела попросить... — Садись, — сказала Токо-сан, даже не спросив, зачем та пришла. — Пирожки на столе. Сакура села. И разревелась. Токо-сан не утешала. Она просто налила ещё одну чашку чая и поставила перед девочкой. Дети должны сами решать, когда им перестать плакать. — Я хочу стать шиноби, — сказала Сакура, когда слёзы кончились. — А родители не дают денег на снаряжение. — Значит, будешь работать, — ответила Токо-сан. — но, как? – девочка подняла заплаканное лицо. — сначала бери деньги и беги в магазин. — Старуха протянула ей несколько монет. — Только смотри не задешеви. Кунай должен быть сбалансированным, иначе в цель не попадёшь. Сакура улыбнулась сквозь слёзы. И Токо-сан впервые подумала: «Странный ребёнок».

***

Потом они встречались часто. Сакура прибегала после академии, помогала с уборкой, носила продукты. А после они сидели на веранде, пили зелёный чай, и Токо-сан учила её выбирать оружие. — Сюрикен должен лежать в руке, как продолжение пальца, — говорила она, показывая сморщенными руками. — И никогда не бери тот, что блестит. Блестит — значит мягкий металл, согнётся при первом же ударе. Сакура слушала внимательно, запоминала каждое слово. — Вы были шиноби? — спросила она однажды. Токо-сан усмехнулась. — Я была женой шиноби. А потом — вдовой. Поверь, этого достаточно, чтобы знать об оружии всё. Сакура не стала спрашивать, что случилось с её мужем. Она была умной девочкой. «Странный ребёнок», — подумала Токо-сан во второй раз.

***

А потом был тот вечер. Токо-сан сидела у окна, как всегда. Допивала третью чашку чая и смотрела на улицу. Напротив, в доме Харуно, горел свет. Сквозь неплотно задёрнутую штору было видно, как внутри кто-то мечется. Дверь распахнулась. Выбежала Сакура — в мокром от слёз лице, с красным пятном на щеке. Мать стояла на пороге, тяжело дыша. Отец — за её спиной. Сакура бежала, спотыкаясь, и свернула за угол. Токо-сан смотрела ей вслед и медленно пила чай. «Странный ребёнок», — подумала она в третий раз.

***

Потом была новость о том, что у Сакуры будет сестра. Токо-сан узнала об этом не от Харуно — они редко с ней говорили, — а от торговки на рынке. «Мебуки снова беременна, — сказала та. — А старшая, говорят, устроила скандал». Токо-сан тогда как раз купила рыбу и возвращалась домой. Увидела Сакуру — та сидела на лавочке в парке, уткнувшись в колени. Плечи вздрагивали. Токо-сан прошла мимо. Не остановилась. «Это не моя боль», — подумала она. И добавила мысленно: «Странный ребёнок».

***

Потом родилась Ёсика. Токо-сан пришла посмотреть — из любопытства, без злого умысла. Мебуки, уставшая и бледная, сидела у окна и баюкала свёрток. Рядом стояла Сакура с каменным лицом. — Поздравляю, — сказала Токо-сан. — Девочка? — Девочка, — ответил Кизаши с усталой улыбкой. — Ёсика. Сакура не проронила ни слова. Просто развернулась и ушла к себе наверх. — Горюет, — сказала Мебуки тихо. — Думает, что мы её разлюбили. — Пройдёт, — ответила Токо-сан. — Дети — они привыкают. Но в душе она подумала: «Странный ребёнок».

***

А следом был тот день. Токо-сан сидела у окна, как всегда. Пила чай, смотрела на улицу. Было уже темно, почти ночь. По тротуару шла Сакура. Медленно, нехотя. Она остановилась у своего дома, постояла, прижав ладони к двери. Потом распахнула её. Токо-сан не видела, что внутри. Но через минуту дверь открылась снова, и Сакура вышла, девочка волокла за собой что-то тяжёлое. Что-то, что оставляло на земле тёмный, мокрый след. Тело. Токо-сан не разглядела, чьё. Может, Мебуки. Может, Кизаши. Она не всматривалась. Она просто смотрела, как девочка, которой она когда-то показывала, как выбирать кунаи, волочет по земле свою мать. Или отца. Сакура вернулась в дом через несколько минут. Вышла снова — уже с другим телом. Токо-сан поставила чашку на блюдце. И задернула штору. «Странный ребёнок», — подумала она в последний раз. Но теперь в этой мысли не было ни удивления, ни жалости. Только усталость. Такая же старая, как она сама.

***

Токо-сан не сказала никому об этом. Ни шиноби. Ни соседям. Ни Ёсике. «Иногда ложь — это единственное, что держит мир в целости», — подумала она.

***

Теперь она сидит у окна и смотрит на дом Харуно. Там горит свет — Ёсика ещё не спит. Токо-сан ждёт. Она всегда ждёт. Ждала мужа, который не вернулся. Ждала дочь, которая умерла. Ждёт Сакуру, которая ушла на миссию и не знает, что старуха видела всё. И ничего не сказала. Токо-сан не знает, вернётся ли розоволосая девочка, которая когда-то прибегала к ней за пирожками и училась бросать сюрикены. Но если не вернётся, она скажет Ёсике правду. Не про маму с папой. Про то, как сестра искала её в лесу, когда сама была ребёнком, Ёсика тогда побежала за бабочкой и потерялась. Про то, как Сакура носила ей пирожки с рынка, потому что «маленькая, наверное, голодная». Про то, как она, Токо-сан, однажды спросила: «Ты любишь сестру?» А Сакура, тогда ещё злая и недовольная, вдруг растерялась и сказала: «Не знаю». А потом добавила: «Но если кто-то тронет её, я убью его». Это она скажет. Потому что это — правда, которую стоит знать.

***

За окном темнеет. Токо-сан задергивает штору. «Странные дети», — думает она, засыпая. «Странные, глупые, одинокие дети».