Душенька

Его лето было жёлто-серым. Зима – ярко-синей. Осень виделась коричневой, как натуральная кожа. Весна казалась ему почему-то белой. Фёдор писал об этом в своих книгах. И Дазай читал каждую из них. Особо не вдумываясь, но поглощая предложения и страницы в неописуемых масштабах. Прочитает и не скажет об этом. Ждёт, когда его спросят напрямую, чтобы соврать, будто даже не притрагивался к рукописи, будто забыл о ней, будто ему было не до этого. Осаму иногда менял сон на чтение. Менял на произведения Фёдора работу, приёмы пищи и душа. Засыпал, держа потрёпанную книженцию в уставших, передавленных бинтами, руках; просыпался, видя её же на постели рядом. Спросонья Дазай поднимался на локтях, долго смотрел на однотонную плотную обложку толстой тетради. В голове его пустота, мелькающие образы героев Фёдора; сцены, как в кино; мысли, посещавшие его вчерашней ночью при чтении. Дазай растекается в улыбке, растекается по своей мятой и пыльной простыни, скользит нежно подушечками пальцев по тетради. Представляет, наверное, под своей рукой не плотный картон, а его твёрдую белую грудь. Сгребёт бережно и резко в ладони творение Достоевского, перекатится на спину и с удовольствием раскроет, находя страницу, на которой остановился вчера в полудрёме. И проведёт в духоте квартиры весь день. Половину утра и четверть дня в кровати, а остальное время до ночи – бесцельно слоняясь из комнаты в комнату, совершенно не выпуская книгу из рук. И ему уже было не важно, насколько громко на него накричат коллеги за прогул, насколько после будут болеть глаза, насколько скоро ему станет скучно без нового чтива. Он не хотел расставаться с Фёдором. Даже если это не он настоящий, а просто его книги. В литературе же тоже есть часть души писателя. А Достоевский вкладывал свою душу полностью, без остатка. Писал так откровенно, так честно, что дрожь брала. И если бы Дазай не был знаком с ним лично, то ни за что бы не поверил, что Фёдор описывал с себя, со своих ощущений и опыта. Сколько же пережил этот человек… И ему не надоедала жизнь. Дазай вглядывался в неразборчивый, но красивый почерк, в эти гиперграфичные записи, почти чёрные страницы, ведь Фёдор писал на каждом свободном миллиметре бумаги. Вглядывался и на тёмной его душе становилось светлее. Так легко и хорошо становилось, несмотря на все ужасы и мерзости, что описывались в тексте. Осаму не боялся ничего, что касалось бы жестокости и преступлений. Но его покрывали тревожные мурашки в моменты, когда Достоевский писал о моральных терзаниях и наказании. Дазай сам перед собой не раскаивался, сам не понимал, как много зла он сотворил. А когда литературный герой метался и мучился от одного единственного проступка, ощущение себя монстром подкрадывалось всё ближе. Осаму было так больно читать прозу Достоевского. Но он наслаждался этой болью, она стала ему родной и приятной. Он читал, и в книгах находил своё спокойствие и искупление. Если бы Дазай верил в Бога, то сказал бы, что Фёдор помогал ему отпускать свои грехи. Но он не верил. Не понимал божественной теории. Не придавал сакрального значения любым ритуалам и словам. Поэтому мог шутить, и в шутку называть Достоевского своим личным Богом… − …В этом отрывке можно как раз показать его мысли. Когда он вытирает с себя кровь и, в панике, продумывает, что делать дальше… − говорит Фёдор о своей книге так, будто находится в комнате один. Его утончённые руки широко и элегантно жестикулируют. Глаза чуть щурятся, потому что он смотрит наверх, на потолок, залитый ярким светом. − Как и в прошлой твоей книге, − мурлычет Дазай, лёжа с закрытыми глазами на коленях Достоевского. − Ты прочёл, − останавливается Фёдор в своём творческо-аналитическом потоке, чтобы ответить утверждением на утверждение, − Не скучно было? − Скучно, − усмехается Осаму, потираясь затылком о жестковатые бёдра, будто своенравный кот, намекая на свою жажду прикосновений. − Но ты прочёл, − хмыкает Достоевский и нехотя кладёт руку на лоб мужчины. − Но я прочёл, − под конец фраза растворяется в умиротворённом мычании, ведь белая рука медленно ведёт до макушки, даруя такую необходимую тактильность. − Я не договорил. После рассуждения, будет уместно описать улицу. Там довольно холодно и сыро. Прошёл дождь, ещё есть лужи. Кровь жертвы смешивается с водой на гранитной плитке, растекается разводами, распространяется всё дальше от тела. Герой пачкает ботинки в этой же крови, и, уходя, оставляет красные следы, чего сразу не замечает. Возвращается в квартиру жертвы, убивает там ещё двоих и- − Это ты про следующую книгу говоришь? – бестактно перебивает Дазай, и его перестают гладить, − Прости, прости, − посмеивается он. − Я упоминал об этом в самом начале, − тон Достоевского говорит за него обо всём недовольстве, что испытывает сейчас писатель. − Я хочу уже скорее прочитать её, − улыбается Дазай, приоткрывая расслабленно глазоньки, и своей насыщенно карей радужкой находя мраморные щёки. − Терпение, душенька моя, − Фёдор снова ведёт холодной ладонью ото лба до макушки, приглаживая мягкие каштановые волосы. − Я убью себя, если не прочитаю какую-нибудь твою работу до конца августа, − вяло шевелит губами Осаму, поддаваясь прикосновениям. − Терпение, душенька моя, − вкрадчиво повторяет Достоевский и тяжело вздыхает, − Допишу, пожалуй, «Жёлтое окно», что начинал двумя месяцами ранее. Фёдор озвучил это больше для самого себя. Согнал Дазая со своих ног, не говоря ни слова, сел за стол и открыл очередную свою тетрадь с очередным произведением литературного искусства. − Это то, которое про вуайериста, что наблюдал в бинокль за соседними окнами, а в итоге застал убийство? – широко улыбаясь, спросил Дазай, но ему не ответили. Фёдор молчал, а значит, всерьёз решил продолжить писать сейчас. Вскоре послышалось характерное быстрое шкрябанье карандаша по листу, а Дазай распластался на диване. Он подпёр голову рукой, моргая сонно и медленно. Осаму с какой-то абсолютно непорочной влюблённостью смотрел на сгорбившуюся спину, на опущенную вниз, к рукописи, голову, на руку, быстро перемещавшуюся по листу, и иногда, в задумчивости, от него отрывавшуюся. Он, сам того не желая, исповедался через книги Фёдора, очистился. Возможно, поэтому чувствовал себя сейчас человеком, самым счастливым человеком. Наслаждался видом этого гениального человека за работой, за созданием нового отвратительного шедевра. В окна били ветви берёзы. Августовская гроза набирала силу. Редкие жёлтые листья царапали по стеклу. И на душе было так хорошо, что даже умирать не хотелось.