Не зови меня ее именем

Под ногами лопается стекло; разбивается, разлетаясь на осколки, вонзается в кожу, царапает вены — или это от того, что происходит у него внутри? Дань Хэн сцепляет зубы сильно-сильно — настолько, что у виска выступает тонкая нить вен — и смотрит с несвойственной злостью. Дыхание прерывается, сердце колотится бешено. Кожа зудит — не то от ран, не то от того, что начало видьядхар в нем просыпается и шевелится пригретой змеей. Наконечник Пронзающего облака упирается в чужую шею — но Дань Хэн даже не слышит, как бьется ее пульс. Март смотрит на него со смесью паники и ужаса — знакомый взгляд, естественный для нее в стрессовых ситуациях; игра аккуратная, правдоподобная — совсем не отличишь от настоящей Март; но Дань Хэна так просто не проведешь. — Ты, — он цедит сквозь зубы — почти шипит, но не совсем; не так явно, чтобы уловить грань между драконом и человеком, — ты не Март, — не спрашивает — утверждает; надавливает на копье сильнее, так, чтобы перехватило дыхание, но чтобы не выступала кровь — опасность заключается в движении; Март стоит только дернуться, и тогда лезвие перережет ей глотку. В ее интересах стоять смирно. — Кто ты? ЛжеМарт смотрит на него знакомо-наивно: она хлопает длинными ресницами, строит из себя непонимающую; бедная маленькая овечка! Дань Хэну тошно. Он точно знает, что перед ним кто угодно, но не Март 7 — он уверен в этом также, как и уверен в том, что не является Дань Фэном, и что Первопроходец сейчас спит в соседней каюте, и что завтра госпожа Химеко обязательно снова приготовит свой зубодробительный кофе, и что он с господином Янгом будет играть в шахматы, и что экспресс совершит свой очередной прыжок и они посетят соседнюю галактику. Во всем этом Дань Хэн уверен — не уверен только в Март; что перед ним — она и есть. — Негоже так резко врываться в комнату к девушке, Дань Хэн, — она говорит совершенно обычно, по-Мартовски; улыбается неловко, будто бы шутка — ее защитный механизм; ежится, пытается казаться меньше, но спрятаться негде. Она опирается руками о столешницу, балансирует практически на грани. Под ноги снова катится что-то стеклянное — кажется, сейчас разобьется ваза с сухоцветами. — Что на тебя нашло? Дань Хэн не отвечает — он сильнее надавливает наконечником на горло: разрезать вдоль, так, чтобы добраться до кости; проткнуть и медленно вытянуть — так, чтобы кровь полилась струей, чтобы она задохнулась в этой агонии. Нет, сначала нужно узнать, что с настоящей Март. Дань Хэн надавливает лезвием, оставляя заметную царапину — и замечает, что выступающая кровь — золотого цвета. Как у златиусов, как у детей Разрушения. ЛжеМарт улыбается снова неловко — кривит губы в фальши: — Ох. Ну, теперь скрывать не получится. — Назови мне хоть одну причину, по которой я должен оставить тебя в живых. — Я не враг! — лжеМарт вскидывает руки в примирительном жесте, но чуть не падает навзничь, и быстро возвращает свою опору. — Я не хочу никого ранить или убивать! Честно-честно. У меня и в мыслях не было вам навредить. — Где Март? С чего ему верить? Для чего ему верить? Глаза лгуньи меняются — заметно достаточно для того, чтобы обнажить суть. В венах у детей Разрушения течет золотая кровь, как у Фаенона, как у Фантилии, как у самого Нанука; глаза лгуньи меняются со знакомого цвета переливающихся витражей на ярко-красный — они алеют в полутьме комнаты, горят опасной звездой, готовой взорваться; нечеловеческий зрачок сужается, лгунья опускает взгляд. Хочешь спрятаться? Хочешь жалости? Дань Хэн пальцами сильнее сжимает чужое плечо. Повторяет: — Где. Март. Куда ты ее дела? Почему ты так похожа на нее? Отвечай. Где. Где она? — Она… Март 7 больше нет, — Дань Хэн решается проткнуть ей глотку — все равно крови будет много — но она мгновенно заходится причитаниями. — Но это не я! Я ее не убивала. Послушай меня, Дань Хэн! В тот раз, когда перезапустился цикл, она вошла во врата, ведущие в Амфореус, и слилась с Оронис. Оронис считала ее матерью, она ее очень любила! Но Март бы уже никогда не была собой. Поэтому появилась я. Я… не знаю, как это объяснить, но я помню, как сплеталось мое сознание. Оно состоит из Оронис и Март. Я не они, но во мне их память и воспоминания! Поэтому я помню каждого с экспресса. Поэтому я здесь. Я подумала, что вы будете грустить, если Март не вернется, и забрала единственное, что от нее осталось. Она как будто бы не воспринимает возможную опасность; она чуть подается вперед, и Дань Хэну приходится ослабить хватку, чтобы лезвие не вспороло горло слишком сильно. ЛжеМарт кладет руку на грудь — там, где должно биться сердце; улыбается немного неловко. — Так странно называть ее по вашему имени… Для Оронис она всегда была матерью, и для меня она стала ей тоже; я не хотела, чтобы ее тело исчезло бесследно. Поэтому заняла его — временно; я не думала, что меня так быстро раскусят. Дань Хэн держит лицо, но внутри у него — полный хаос. Март больше нет, она слилась с Оронис и превратилась в совершенно другое существо; у существа теперь есть ее внешность, ее воспоминания, ее память и ее знания, она вообще сама по себе — как Март; только глаза наливаются кровью, зрачок сужается до нечеловеческой точки — совсем ни на что не реагирует; а еще тело Март — холодное, будто окоченевшее; оно больше не разгорается жизнью, как раньше. Дань Хэн не чувствует ее пульса. Ее сердцебиения нет. — Пожалуйста, Дань Хэн! Не говори обо мне остальным. Они очень расстроятся, я не хотела, чтобы так было. Я подумала, что смогу путешествовать с экспрессом, как моя мать. Что продолжу ее дело, раз свою жизнь она подарила мне. Путешествовать? С экспрессом? С ними? О чем ты, мать твою, вообще говоришь? Дань Хэн шумно вдыхает воздух, смотрит на нее исподлобья; он не знает, как сейчас выглядит, но во взгляде лжеМарт нет ни намека на страх — теперь. Она улыбается — явно пытается нацепить маску дружелюбия и беспомощности. Золотая кровь испачкала ворот ее рубашки и капает ему прямо на лезвие. Кровь разрушения. Его символ. Перерезать бы ей горло, и дело с концом. Но Дань Хэн колеблется, потому что это — все еще Март в его восприятии. Дань Хэн уж не знает — заторможенная ли это реакция, следствие от пережитого стресса со времен Лофу, но он будто бы контуженный — до сознания почти не доходит, что Март — настоящую Март — он больше не увидит никогда. Этого не может быть. Это невозможно. Март должна жить, Март должна существовать. Почему ты вместо нее? — Меня зовут Темень, — лжеМарт улыбается ему — все еще; в этой улыбке нет радости и непосредственности Март, но есть меланхоличная мягкость и усталость длинною в тысячи лет. — Ты же не хочешь поднимать лишний шум на Экспрессе, да? От вопросов не отвертишься. Дань Хэн выдыхает.

***

Вопросов он, конечно, не хочет, но еще больше он не хочет того, чтобы постоянство экспресса было нарушено. Наверное, это основная причина, почему он позволил Темени существовать здесь. Парадокс: то ли у нее так хорошо получается играть роль Март, то ли никто в действительности не замечает подмены. Темень очень искусно копирует Март: копирует ее мимику и жесты, привычно растягивает гласные. Химеко и Вельт не замечают подмены даже тогда, когда личность Темень берет вверх: они списывают это на то, что она, наконец, повзрослела. Март давно пора было повзрослеть, и Амфореус, наконец, сделал из нее нормального взрослого и сформированную личность. Амфореус слился с ними и растворился под кожей. Остался вечным напоминанием о том, что они когда-то потеряли. Темень прекрасная замена, пусть и проявляет индивидуальные черты. Темень совершенно не умеет фотографировать, и маскирует это под очередную ступень «взрослости». Говорит, что просто разонравилось ее хобби. Зачем ей фотографировать? Как будто бы воспоминаний, вернувшихся к ней, недостаточно. Темень говорит, что ей больше не нужно фотографировать, чтобы запомнить мгновенья, потому что отныне все сохранится в ее памяти. Но, так и быть, она щелкнет, чтобы прикрепить фотокарточку к отчету первопроходческой экспедиции. Все фотографии ее — черно-белые; на них, естественно, нет Март. Темень полностью меняет обустройство своей комнаты: складывает мягкие игрушки в коробки, прячет фотографии по конвертам и закрывает на замок глубоко-глубоко в своем сердце. Прячет прошлое под подушки и под кровать, якобы не нарочно роняет памятные кулончики за тумбочки, чтобы пообещать их достать, но впоследствии — никогда не делать. Темень стирает все о Март и одновременно с этим изучает Март: она подолгу сидит за компьютером, скроллит ленты соцсетей, вчитывается в проблемы глобального масштаба. Перечитывает комментарии — Март, пересматривает фотографии — тоже Март, рассматривает клинки, подаренные Яньцином и Юньли — тоже для Март. Март стала многим для многих, Темень — ничто для никого. Однажды Темень очень сильно накосячила — сама, без его помощи. Зачем Дань Хэну пытаться ее разоблачить, если Темень с этим прекрасно справляется сама? За посиделками экипажа речь зашла о нефритовых счетах, и Темень вскользь обмолвилась, что нынешний мастер меча Сяньчжоу вряд ли обрадуется столь скорому звонку. Дань Хэн отметил: но ведь на Лофу давно уже нет мастера меча, ты помнишь, Март? Химеко сказала, что она определенно имела в виду Яньцина, но Дань Хэн-то знает, что Темень ошиблась потому, что ее на Лофу никогда не было. — Что я сказал, когда вы со Стеллой впервые увидели меня в обличии Пожирателя Луны? Он спрашивает, прекрасно зная, что Темень сможет ответить. Даже со смешанными воспоминаниями, даже если все они переплелись в один большой клубок памяти — Темень достаточно осмотрительна для того, чтобы достать из самых дальних уголков нужные слова. Это как достать из запыленного угла те побрякушки, которые она спрятала, чтобы никогда больше не быть Март хотя бы в этой комнате: Темень знает, куда положила всякую монетку и драгоценный камешек. Ей нужно просто воспользоваться ситуацией. — «Это я», — Март откладывает книгу, затылком облокачиваясь о спинку кресла. — Ты сказал: «Это все еще я». Взгляд Темень отличается от взгляда Март — особенно, когда она говорит с ним: вероятно, весомую роль играет его знание о ней. Дань Хэн ясно видит, как взгляд Темень тяжелеет, когда она перестает быть Март. Одновременно с этим он становится вязким и тягучим — в ее взгляде Дань Хэн видит свое отражение: он тонет в трясине, состоящей из крови, костей и оторванных сухожилий, и так в его памяти ощущается тысячи войн, в которых когда-то побывал Дань Фэн. Глаза Темень — антрацитовое болото, в котором пахнет и торфом, и металлическим, глаза Темень — на его ладонях, на его шее, на его лице и в нем самом; слишком вкрадчивый этот взгляд для непосредственной Март 7. Март на него никогда так не смотрела. — Верно, — говорит Дань Хэн — и с горечью кривится в улыбке. — Но Март бы точно не вспомнила. Темень молчит — только смотрит на него. Медленно своим взглядом просверливает в нем дырку. Желает собственными пальцами докопаться до сути. — Дам тебе небольшой совет: не все, что кажется тебе важным, Март способна запомнить. Однажды это может сыграть с тобой злую шутку, и тебя раскроют. — Почему ты думаешь, что Март бы не запомнила эти слова? — Март ничего не запоминает, связанное с людьми. Она слишком зациклена на себе и привыкла топить серьезность в праздном веселье. Это в ее стиле — разрядить обстановку шутками и отвлечься на что-то более легкое, чем вопросы о прошлом. Я подозреваю, что она себя так вела из-за того, что и прошлого у нее, по сути, не было. Молчание разливается между ними. Оно натягивается струной, на которой Темень может сыграть самую лучшую пьесу. Темень первая и разрывает ее — почти разбивает со звоном смеха. Она смеется — не громко, скорее, сдавленно, будто бы Дань Хэн только что рассказал шутку, над которой она должна посмеяться. Она вымучивает из себя смех — зачем? Потому что так поступила бы Март? — Боже-боже, — она нарочито ласково растягивает гласные, улыбается с присущей жестокой нежностью — и больше не смотрит на него. Дань Хэн испытывает облегчение просто от этого факта. — Да ты ее, оказывается, совершенно не знал. Это высказывание ставит Дань Хэна в тупик.

***

Потом Темень приходит к нему — сама. Дань Хэн это почувствовал сквозь пелену сна и ощутил позвоночником — в нем остался прошлый рефлекс. Дань Хэн очень чутко спит, но Темень этого не знает, потому что когда-то не знала Март — или же просто не обращала на это внимание; он был уверен в этом, а потому, когда Темень аккуратно проскальзывает в архив, он снова коротким движением цепляется за Пронзающий — и вытягивает руку с копьем в ее сторону. — Спокойно-спокойно, — Темень поднимает руки — так, чтобы он видел, что она безоружна. — Я пришла с миром! Когда никто не видит, Темень меняется физически — перестает быть похожей на Март. Глаза наливаются кровью, кровь топит отблеск зеркал — вероятно, единственное, что осталось от Сада воспоминаний; кожа на кончиках ее пальцев начинает темнеть, и дымчатая тьма расползается по запястью прямиком до локтя. Дань Хэн не знает, что это, но списывает это на влияние Амфореуса — Темени это не особо мешает, но почему-то он не может вот так просто принять деформацию тела, которое раньше принадлежало Март. Это — тело Март. Темень — лишь паразит, поселившийся в нем. Это не ее тело. Она не имеет права его изменять. Когда Дань Хэн видит Темень, в нем вспыхивает неустанная, разгоряченная злость — это чувство удивительно даже для него самого. Темень его удивительно точно считывает, Темень читает его, как открытую книгу, и Дань Хэну не нравится, что он перед ней практически полностью обнажен. Дань Хэну не нравится, что Темень относится к нему так, будто бы знает о нем больше, чем должна, и знает о Март больше, чем может. Была бы его воля, он бы вообще не позволил ничего о них знать. Темень смотрит на него вкрадчиво-снисходительно, опуская руки. Дань Хэн копье не отпускает. — Ты можешь отдать мне пару архивов с ваших путешествий? — С чего бы вдруг? — Дань Хэн цедит сквозь зубы. На самом деле, он прекрасно понимает, зачем ей архивы. Темень сложно ориентироваться в истории приключений своей «матери» — у Темень осталась ее память, но по каким-то причинам она слишком скомкана. Вероятно, Темень больше не хочет путать простейшие факты. Дань Хэн не хочет ей ничего отдавать. Дань Хэн вообще не хочет, чтобы Темень _была_. Дань Хэн хочет, чтобы Химеко, со своей чуткостью и внимательностью, раскрыла этот неудачный спектакль. Дань Хэн хочет, чтобы Стелла использовала свой синдром главного героя и вывела Темень на чистую воду. Дань Хэн хочет, чтобы Вельт Янг воспользовался своей мудростью и понял, в чем дело. Дань Хэн хочет, чтобы произошло _что-то_, что позволило бы раскрыть Темень, потому что сам он сделать этого не может. Не может, потому что до сих пор безумно сильно скучает по Март. Как много Темень о нем известно? Почему она смотрит на него так, будто бы знает всю его подноготную? Она кончиком пальца касается лезвия Пронзающего, очень настойчиво отводя оружие в сторону. Дань Хэн подчиняется, но не убирает копье. — Ты же не оставишь меня в беде? В память о Март, конечно же. Дань Хэн чувствует себя так, будто бы Темень его собирается проглотить. Темень — как удав: движется медленно, нарочито-лениво, все ее действия — кричаще-спокойные: «Посмотрите, я совершенно не представляю опасности!» Но на самом деле она готовится захлопнуть пасть, когда жертва будет в отчаянной близости. Темень будто бы испытывает его, делая вид, что ничего не происходит, усиленно играя спектакль, в котором она же — главная актриса. Дань Хэн — и зритель, и продюсер: подготавливает сцену и переписывает реплики. Только сейчас он понял: он такой же участник комедии, как и все остальные. — Я могу видеть воспоминания, которые она оставила после себя, — Темень делает несколько шагов к нему; она мнется немного, после чего садится на край матраса, ему в ноги, задумчиво скользя взглядом по переплетениям книг. — Особенно яркие они в моих снах. Все выглядит так натурально, будто бы я сама через них проходила. Но они все перепутаны и сшиты на скорую руку, будто бы старая, ненужная кукла: локации сменяются слишком быстро и будто бы в бреду. Я не могу запомнить ни лиц, ни имен людей, которых вижу — я просыпаюсь со знанием, что было, но картинка почти не остается в памяти. Почему ты делаешь вид, что все хорошо? Почему ты, Дань Хэн, делаешь вид, что все хорошо? Он признается себе снова: он скучает по Март. В Темень, в ее образе, в ее походке, в ее светло-розовых волосах, он все равно видит Март. Март перед ним все такая же, абсолютного такого же роста и телосложения, у нее абсолютно такие же черты лица, у нее абсолютно тот же голос. У него не укладывается в голове, как КТО-ТО мог заменить ЕЕ. Как кто-то смог вселиться в тело и заставить его работать. Как кто-то просто смирился с тем, что Март — умерла. Он не смирился. Он не может это принять. Март умерла, ее больше нет. Март больше не улыбнется так, как умела, Март больше не сфотографирует его в совместных приключениях, Март больше не поздравит громко и на весь вагон с днем рождения, Март больше не испечет ему глупый торт, Март больше не будет с ним рядом, Март больше в молчаливом согласии не примет его боль, Март больше никогда не будет шутить, чтобы разрядить обстановку; Март больше нет и не будет ни в этом мире, ни в его жизни. Март больше никогда не увидит новых планет и пейзажей. Март больше никогда не будет счастлива — и при этом по Март никто не будет скорбеть, потому что ее замена прямо сейчас сидит в его комнате, в опасной близости от копья. Он бы мог ее проткнуть насквозь. Он бы мог перерезать ей глотку и оборвать сухожилия, если бы это не означало, что таким образом ранил бы тело Март. Он бы рассказал обо всем экспрессу, если бы это не означало попрощаться с Март навсегда. — Уходи, — цедит он сквозь зубы. — Забирай что тебе нужно и уходи отсюда. Прекрати быть вечным напоминанием о ней. Хватит его мучить. Убирайся. Убирайся прочь. У Х О Д И — Почему ты так жесток ко мне? Взгляд Темень меняется до отчаянно-панического. Она вся напрягается, это заметно. Ее зрачок начинает дрожать, будто бы запертый в клетке. Он вытекает из радужки, потом — из глазницы. — Что я сделала, чтобы заслужить твою ненависть? Уничтожила память о Март, например???? — Я ничего не делала. Я не делала ничего плохого. Я не хотела существовать сама, я хотела, чтобы жить продолжали они. Я не хотела быть ни Оронис, ни Март, я не хотела быть ими. Я не хотела быть. Я не виновата в том, что оказалась в этом мире. Меня не спрашивали, хочу ли я существовать. Почему ты меня ненавидишь, Дань Хэн? Я не хочу, чтобы ты меня ненавидел. Я не хотела, чтобы тебе было больно. Я думала, ты не заметишь. Я думала, все будет как раньше. Я думала, что вы будете счастливы. Что ты будешь счастлив. Я что-то не так делаю? Что я, по-твоему, делаю не так? Почему ты не хочешь меня видеть? Почему? Почему? Почему ты так ненавидишь меня? На щеке у Темень раскрывается прожорливая пасть. С каждым словом Темень подается вперед, пока не оказывается совсем близко. Она хватает Дань Хэна за грудки, ожидая ответа, она смотрит на него вкраплениями тысячи квазаров и миллиарда черных дыр, в которых растворяется он. Третий рот раскрывается в районе ее солнечного сплетения. Дань Хэн больше не может смотреть ей в глаза, потому что острые звериные клыки, прорастающие сквозь кожу, сжимаются на его плоти. Темень не то плачет, не то истекает черной массой. Она повторяет снова и снова: «Почему ты меня ненавидишь?» и в голоде заходятся все ее черные дыры. Дань Хэн почему-то осознает, что ему не вырваться, он смотрит в голодную бездну и здраво осознает, что Темень намерена его проглотить, не жуя. Он не знает, чем обусловлен ее голод — и обусловлен ли вообще? Что она вообще за существо такое? И наблюдает за тем, как черная жидкость заменяет ее слезы. Почему ты ненавидишь меня?

Почему ты не Март?

Не ненавидь меня.

Верни мне Март.

Темень сцепляет пальцы у него на шее и давит, давит, давит, давит. Дань Хэна проглатывает черная дыра, он тонет в трясине из крови, битых позвонков и сингулярности, а ему на лицо капают ее слезы. Слезы Темень горячие, как у живого человека. Чернильная жидкость соприкасается с кожей и становится прозрачной. Слезы. Это ее настоящие слезы, и Дань Хэн замирает, не веря тому, что видит. Темень замирает тоже, не веря тому, что ощущает. Она смотрит на него, ее взгляд проясняется. Раскрытые в голодной истоме рты исчезают, наросты-клыки, испуганные возможной осознанностью хозяйки, сливаются в теле; Темень прячет себя, как прячет воспоминания Март — разбрасывая по углам и каморкам, в хаотичном порядке. Ее хватка ослабляется, но она все еще нависает над ним. — Прости меня. У нее настоящие слезы, но эмоции — настоящие ли? Дань Хэн не может в это поверить, он не верит ни единому слову Темени, он не верит ни одному ее действию. Он не верит ей, когда ослабляется хватка, не верит, когда она наклоняется ниже, не верит, когда обхватывает руками его за шею в жесте совершенно другом. Она обнимает его — явно пытается сделать это более нежно, так, как это делала Март; обнимает его, прижавшись щекой к макушке, и Дань Хэн осознает: сердцебиения у нее все еще нет. Темень не дышит, и руки у нее холодные — Темень не нужно дышать, потому что существует она не благодаря работе органов. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Темень плачет и обнимает его крепко-крепко — также, как когда-то обнимала Март. Дань Хэн не обнимает ее в ответ. Он смотрит в потолок, про себя пересчитывает небольшие трещины. Темень показала свое истинное лицо. Сегодня она проиграла.

***

Март больше нет.

МартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенетМартбольшенет

НетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМартнетбольшеМарт

Почему?

Они на фестивале Лофу Сяньчжоу. Химеко сказала, что это поднимет ему настроение. Химеко сказала, что это позволит им всем перезагрузится: отпустить все заботы и пошататься среди маленьких улочек Сяньчжоу — хорошая идея. Химеко сказала, что Дань Хэн в последнее время выглядит бледным и осунувшимся. Давай, повеселись! Ты больше не преступник в родном доме, ты можешь купить данго и вкусный клыкопирулет, ты можешь съесть морепродукты на шпажке и запить «Радостью небожителя». Посмотри на очередное выступление Гуйнайфень, встреться со старыми друзьями. Тебе не помешает развеяться. Темень рядом с ним — выглядит, как Март 7, одета, как Март 7. Яньцин и Юньли видят в ней Март, они здороваются с ней, Юньли по-дружески пихает ее локтем в бок. Они смеются — Темень смеется тоже. Генерал Сяньчжоу спрашивает, все ли в порядке — по сравнению с их последней встречей, Дань Хэн выглядит совершенно подавленно. Цзин Юань, кажется, рефлекторно напрягается — он узнает этот взгляд; также Дань Фэн смотрел на то, что осталось от Байхэн. Дань Хэн не помнит, что сказал, но Байлу дарит ему шпажку с шашлычком из ягодного фазана и строго-настрого наказывает, что ему нужно правильно питаться. Байлу вместе с Юньли и Яньцином растворяется в толпе — а Дань Хэн сидит за уличным столиком и смотрит, смотрит, смотрит. Он прокручивает в руках шпажку, но еда совершенно не привлекает. Дань Хэну кажется, что его вот-вот стошнит. — Я говорила никому не рассказывать. Темень напротив него — она сцепляет ладони и кладет на них подбородок, смотрит на него со знакомой вкрадчивостью. Серьезнеет. Среди общего веселья никто не заметит то, как Март становится не-собой. — Ты ведешь себя слишком подозрительно. Они догадаются. — Они догадаются рано или поздно, — цедит сквозь зубы Дань Хэн — но на Темень больше не смотрит. — Это вопрос времени. — Ни ты, ни я не хотели бы, чтобы это время пришло как можно раньше. — Почему ты так думаешь? У меня нет причин тебе потакать. У меня нет причин скрывать. У меня нет причин тебя прикрывать. — Тогда почему все еще не рассказал сам? Дань Хэн сглатывает ком в глотке. Он знает ответ. Знал всегда, но никогда не мог принять его полноценно. То, что осталось в нем от Дань Фэна — отрицание смерти; хорошие люди не должны умирать, а Март была хорошей, слишком хорошей для этого мира; Март не заслуживала такого конца, ровно также, как и не заслуживала смерти. Темень вздыхает — она понимает гораздо больше, чем показывает, но специально развинчивает Дань Хэна — делает так, чтобы ему было гораздо больнее. Темень выедает его сознание ложку за ложкой, Темень вскрывает его грудную клетку, обличает все потаенные секреты, тянет на всеобщее обозрение, вырывая с корнем и мясом — посмотрите на него! Посмотрите на все спрятанное в нем, судите его с человеческой подоплеки, он перед вами — оголен настолько, насколько это возможно. Темень разрушает собственноручно выстроенную стену, но не так, как делала Март — с особым удовольствием; наслаждаясь отчаянием и упиваясь скорбью. — Когда я только открыла глаза, — Темень водит кончиком пальца по стаканчику с «Радостью небожителя», — я хотела есть. Я так хотела есть, что не могла никак справиться с этим чувством. Я чувствовала: меня вывернет наизнанку, если я не проглочу хоть что-то, я умру также, как, возможно, умерла и Март, пройдя сквозь ворота Амфореуса. Я была так голодна, что мне стало все равно, что есть: я очнулась в месте без земли и света, я ползла и ползла вперед, хоть куда-нибудь, чтобы выбраться; это оказался храм жриц Оронис — то самое место, в котором впоследствии умерла одна из частей Трибиос. Когда я вышла оттуда, буквально сползая по ступенькам, я наконец почувствовала кожей рыхлую землю — я ела и ела ее, не обращая внимания, что происходит вокруг; я ела и ела, лишь бы заглушить голод внутри меня, пока меня не начало тошнить. Было больно — желудок болел так, будто меня разорвет прямо сейчас; но я не чувствовала утоления голода. Только потом я встретила местных из Янусополиса, они накормили меня супом, и даже так я не смогла насытиться — пока они не рассказали мне о войне с Черным течением. Они бежали от катастрофы, так как их дом оказался поглощен вирусом; они плакали, когда рассказывали мне все те ужасы, что им удалось пережить. Тогда я почувствовала насыщение — от их эмоций. Мой желудок перестал болеть, когда я вновь принялась за суп. Понимаешь, Дань Хэн, я очень хочу есть — хочу есть практически всегда, когда существую; но вкусная еда, которую когда-то любила Март, не приносит мне того же удовольствия. Я знаю ее эмоции — знаю, что она любила, что предпочитала, знаю как, что и с чем она ела. Но этого недостаточно. Намного больше мне приносит насыщения то, что происходит вокруг. Я не понимаю вашего восторга от фейерверков — но могу сказать, что оно ощущается вкусно. Но ты, Дань Хэн, — она выдерживает многозначительную паузу, — ты все портишь. Портишь тем, что ходишь с поникшей миной, все говоришь о том, чтобы я вернула тело Март, утверждаешь, что якобы знал ее, но на самом деле ты не понял даже ее простейших эмоций. Ты так свято уверен в том, что она не помнит все важные события? Не запоминает слова, которые ты ей сказал? Я ее не знала — я могу судить только по отрывочным воспоминаниям в свой голове, по отголоску чувств, которые она оставила мне в наследство, но могу сказать одно — ты глубоко заблуждаешься. И самое страшное — ты знаешь о том, что ты не прав, но просто не можешь в себе это признать. Тебе гораздо удобнее было видеть Март как гиперактивную девочку — немного глупенькую, немного раздражающую; тебе намного удобнее быть праведником и нести на себе благородный крест знания об истинном конце Март — и именно поэтому ты до сих пор молчишь. Ты до сих пор молчишь, потому что молчание — твое искупление за все те разы, когда ты относился к ней неподобающе. Ты, наверное, думаешь, что я буду благодарна тебе за твое молчание; что это для меня так сильно важно — это правда. Но я не расстроюсь, если остальные с Экспресса поймут, что я не Март. Я не расстроюсь, если они прогонят меня. Я просто продолжу жить дальше. А вот ты, Дань Хэн — ты больше никогда не увидишь Март; и больше никогда не увидишь то, что от нее осталось. Она поднимается, отодвигая стул — среди пестрой толпы и ярких фейерверков никто не замечает, как в полутьме наливаются кровью ее глаза. Темень делаешь шаг — к нему; второй, третий. Дань Хэн молчит. Внутри у Дань Хэна переворачивается мир, рушится прежний выстроенный образ и падает небо; Дань Хэну хочется задохнуться — он чувствует себя беспомощным перед ней. Уязвимым. И он знает — Темень кормится этим чувством; ест до отвала. Темень пододвигает к нему тарелку с клыкопирулетом — он, состоящий из розовых сливок и мягкого бисквита, в его глазах будто бы дышит — и Дань Хэн не может понять, слышит ли собственный пульс или чужой. Темень улыбается ему — с жестокой нежностью; снисходительно — будто бы пытаясь утешить. — Так будь хорошим мальчиком, Дань Хэн. Ты сделал достаточно по отношению к ней — так не мешай мне проживать последние ее часы. Улыбнись и прекрати портить мне вкус жизни своей крокодильей горечью. Попробуй — рулет очень вкусный. Тебе должно понравиться. Март больше нет. Март растворилась в ее глазах, растворилась в радужке. Болото пахнет не торфом, оно пахнет кровью, гнилым мясом и звучит сломанными позвонками. Март больше нет. Дань Хэну надо рассказать об этом Химеко и Вельту, но он смотрит на чужое лицо, и вокруг него замирает время. Звуки обращаются в ничто. Картинка теряет четкость. Март больше нет. Это его вина? Это он виноват? Он не доглядел за ней. Он не смог ее защитить. Он потерял ее, и она растворилась в Амфореусе. Слилась с сознанием Оронис, и после этого обратилась в Темень. Темень — паразит внутри ее тела, от нее надо избавиться. Сможет ли он избавиться от Март? Он не хотел ей делать больно.

Пожалуйста, прости меня, Март.

Ты слышишь?

Я не хотел с тобой так обращаться.

Я не мог полноценно привязаться к тебе. Я не мог показать тебе свои чувства, потому что во мне до сих пор жив Пожиратель Луны. Пожиратель Луны говорит мне о наследии Постоянства, воскрешение Байхэн до сих пор снится мне в кошмарных снах. Я боялся, что, когда привяжусь к тебе, ты сразу умрешь. И ты умерла. Почему ты умерла?

Я так скучаю по тебе.

Прости меня. Пожалуйста, прости меня.

Дань Хэн берет вилку в свою ладонь. Его рука не дрожит — он сам будто бы не дышит. Он отламывает кусок от сладости, подносит ко рту. У него одна задача. Прожевать. Проглотить. Он смотрит на Темень. Она улыбается. Она проглатывает его боль и скорбь, как очередной деликатес, и Дань Хэн лишается права голоса рядом с ней. Дань Хэн смотрит в тарелку. Розовый бисквит — прощальная сладость от Март 7. Он отламывает еще один кусок. — Вкусно.