О внимании, руках и конфетах.

      Арсений уже давно перестал думать об этом. Но он помнил. Всегда помнил. — Серега. Дашь конфету?       Арсений помнил, что на Тейбл Тайме все друг друга ненавидят. За правила, за доебы, за выигрыши... А сам он никогда не обижался. Искренне радовался, когда кто-то побеждал. — Нет. Мои конфеты. — Ну ты и жмот.       Арс всегда внимательно слушал правила игры, их истории, их рассказы. А его никто не слышал. Может быть, он и впрямь был слишком чувствительным насчёт этого, но он нуждался во внимании к его словам. Когда они переставали слушать его, хотелось встать и закричать на весь зал: "Да послушайте же меня! Ведь я сейчас разговаривал!"       Отца Арсения всегда бесило то, что его перебивают. Неважно, умирает кто-то, дом рушится, цунами, пожар - все должны его дослушать, а уже потом говорить свою мысль. Для него это было важным, а Арсений совсем не понимал этого. Он часто перебивал отца в детском возрасте, пока не стал получать за это.       Он не понимал. Ведь недавно папа возился с ним, а теперь снимает с себя ремень и бьет по рукам сына. За все. За то, что тот перебивает его, говорит о профессии своей мечты, "манерничает".       Арсению не нравились недопонимания. Его раздражало объяснять что-то во второй раз, в то и в третий. Он чувствовал, как внутри вспыхивает огонек злобы, чувствовал, как это странно. Ведь ничего плохого не происходит.       Сначала Арсению было больно от ремня, но потом он понял, что это не так уж и плохо. Руки горят от ударов, но если сжать их посильнее - боль становится приятной. И потом поместить их под холодную воду - шипит, неприятно, но надо.       Арсений считал себя актером. Ему нравилось играть на камеру, лишь бы не показывать себя настоящего. Показывать то атрофированные эмоции, то гиперболизированные. Нравилось, что люди не воспринимали его настоящего. Грубого, обидчивого, высокомерного, вечно просящего внимания.       Сергею нравилось творчество, но он считал, что таким обычно занимаются девушки. Мужчины занимаются более трудной работой, требующей выносливости и силы, а не корчатся на камеру. Он никогда не думал о том, что сын может быть таким. Всегда воспитывал его под себя, загонял в рамки, хотел, чтобы он был сильным, верил в себя, умел забить гвоздь. Жил, как все мужчины. Ему не хотелось, чтобы сын, как и он когда-то, боялся возвращения отца с работы. Но так и было. Всегда было.       Арсения никогда не интересовала электрика, инженерия или слесарство. Ему хотелось стать кем-то творческим, актером театра и кино, артистом. Он знал, что отец против этого. И он знал, что снова получит по рукам, если тот узнает.       Мать Арсения никогда не перечила мужу и не вмешивалась в их отношения с сыном. Ей хватало и того, что Арсений ходил молча по дому, не плакал и не общался с ней. Она любила сына, но всегда принимала мнение мужа. — На шоколадку.       Парни вместе рассмеялись, а Арсений с наигранной улыбкой взял шоколад. — О-о, надкусанная...       Да хоть такой. Арсений с детства не видел ни шоколада, ни конфет. Он любил сладкое, но ему пришлось убеждать себя в обратном, чтобы не ощущать в нем потребность. — Серёг, ну дай конфету. — Ты же не любишь. — Люблю... — Арсений, столько лет живёшь и не наелся конфет?       Отец бил Арсения всегда вечером или ночью. Всю ночь он лежал, думая над этим, а на утро вставал в школу. Ему нравился рассвет, как окончание его страданий. Отец никогда не трогал его при свете дня.       Он любил отца. Ему нравилось чинить с ним машину, ходит с ним в цирк, в зоопарк. Нравилось, когда появлялась видимость хорошего отца с хорошим сыном.       Арсений сегодня проснулся рано. Он смотрел в чистое окно, рассматривая рассвет, романтично окрашивающий небо в нежно-розовый, переходящий в глубокий красный. — Пап!       Арсений не обернулся. Дочь знала, что он всегда слушает, когда она что-то говорит. Кьяра подошла к нему сзади и тоже посмотрела в окно. Сегодня она рано проснулась... — Пап, а давай поедем к дедушке с бабушкой?       Арсений не вздрогнул, только улыбнулся. Вскоре загадочный цвет рассвета прошел и солнце вышло из-за горизонта полностью. — Конечно. Конечно поедем.