То, что называется домом

      Хлопот столицы всегда было достаточно, чтобы сойти с ума. Каждодневные дела, встречи, сотни бумаг, крикливые чиновники и недовольный государь — всё мешалось в голове снежным комом, который грозился стать частью лавины. Александр и не знал, что делать, если голова разрывается от боли и информации, которую ему нужно в ней унести до следующего кабинета, где его ждёт такая же серия издевательств. Несомненно, становилось легче, когда император самолично определял ему выходное пособие и пару дней, которые он мог бы провести в дороге, потому что необъятную страну Бог подарил им не просто так, а чтобы не видеться ни с кем ещё дольше. Во избежание таких казусов Саша применял всю свою природную мудрость и приказывал не выпускать Москву никуда под предлогом того, что ему нельзя пока долго передвигаться.       Эгоистичные поступки никто никогда ему не запрещал, Пётр их даже лелеял, говорил, что так Саша точно не станет подневольным чьих-то желаний, которые точно не будут полезны для страны. Москва только скупо вздыхал, когда Саша позволял себе что-то, что любой другой не позволил бы. Но Москва это Москва, тогда его слова мало чего стоили. Зато теперь их цена неоценима.       — Ваше Величество Александр Петрович, Государь ждёт, — торопят его, и Саша устало вздыхает. Невероятная головная боль возвращается, когда приходится снова думать о делах.       Лучше бы поскорее настала ночь, чтобы его оставили в покое.

***

      Ночью и правда остается только тихо приоткрыть дверь, чтобы не слишком беспокоить или будить того, кто находится внутри. В любые другие покои он бы ворвался, при нынешней славе России ему позволительно всё. Даже возненавидимый своим народом Париж пустит на порог, отдаст свои покои и будет лично прислуживать — такая иерархия среди победителей, Саша вполне в неё вписывается и ему это нравится.       А вот тому, кто здесь живёт, точнее заключенному здесь, эта система чужда, у него свои божественные заповеди и законы, писанные апостолами. Московский и стоит словно божество, весь кривой и косой, словно бы после невероятных мучений. Но в России ведь любят мучеников, чем не святой?       — Не спите, Михаил Юрьевич? — хлопочет Саша, чувствует себя вновь учеником строгого учителя, который за каждый промах наказывает разочарованным взглядом.       — Разве могу, если уж столица здесь? — хмыкает он, и это так знакомо Романову. Та же интонация, только голос хриплый, как у старика.       — Вы вольны делать всё, что захотите. Над Вами нет верховной власти, — отвечает Саша. Смотрит, что кувшин с водой почти полный — Михаил совсем не пил воды, хотя ему для восстановления нужно есть и пить.       — Император не считается?       — После Вашего подвига даже Император Вам в колени упадёт. Как и все остальные, а не упадут — прикажу.       Саша привык быть суровым, столько дел, столько обязанностей, которые непременно нужно исполнить. Что уж говорить о делах в высшем свете, где нужно лично показывать лицо, чтобы никто ничего не придумал. Послать бы всех куда подальше, так нет, нельзя. «Столица должна быть безупречной», так, Михаил Юрьевич?       — Тогда отпустите меня в Москву, если нет надо мной никакой власти ни у кого. Я уеду туда, там восстановлюсь.       Саша прерывается от разглядывания кувшина, недовольно дёргает уголком губ. В совете уже давно бы били тревогу, старались бы успокоить его, заметив это явное недовольство. Но Михаил Юрьевич помнит его как своего нелепого ученика, который и приказ служанке отдать не может. Ему не страшен тот Петербург, который всю Европу освободил.       — Нельзя, — качает головой, будто в сожалении. Хотя хотел бы Саша — давно бы перевезли Михаила в Москву.       — Почему же? — Московский спрашивает спокойно, глаза от окна не отводит. Совсем будто не важно ему это, сам наверняка знает, что здесь ему лучше.       Саша хотел проигнорировать, объяснять причины он не привык, да и не хотел никогда. Раньше приходилось, а теперь можно просто заявить о чём-то, никто даже не спросит причину. Но Мише объяснить хочется, нужно оправдаться, заслужить одобрение. Романов как выдрессированная собака, которой нужно, чтобы погладили по голове.       — Вы пока очень слабы здоровьем, боюсь, что станет намного хуже.       Кожа успела зарасти, а то, что не успело, можно было спрятать под тканью. Но вот то, что формировало прежнего Москву, нужно было более тщательно восстановить. Его кости не везде успели срастись, от чего он сейчас почти полностью опирался на трость.       — Мне станет лучше, если я вернусь домой, — совсем не споря, говорит Михаил. Воли в нём нет, только тихое смирение, подавленность от слабости и усталость.       Саше его жаль, сердце болит от вида прежнего учителя, ходившего с надменным лицом и теперь такого исхудавшего, слабого. Ему бы сесть у его ног, приобнять их и голову на бёдра положить, чтобы погладил по голове, и боль прошла. Так хорошо бы стало сразу, Саша бы обо всех заботах забыл.       — Нужно ещё немного времени. Город тоже активно восстанавливается, так что пока рано, Михаил Юрьевич.       Мельком в отражении окна он замечает, что тот кивает — покорно, вымученно. Саше хочется, чтобы Михаил был рад увидеть Москву сияющей в лоске победной славы, а не сгоревшей, поэтому пока рано возвращаться, тем более, что он здесь тогда совсем один останется.       — Вы вольны делать в Петербурге всё, что захотите, — добавляет, будто стараясь убедить окончательно. Саше важно, чтобы он остался. Ему хочется знать, что после тяжелого дня, полного раздражения, дел и ещё всякого, ему можно будет под покровом ночи вернуться в эти покои, увидеть своего учителя, мэтра, достойного восхищения и коленопреклонения. Ему всегда становится лучше, когда он видит Михаила Московского.       — Я без помощи даже на балкон выхожу с трудом, — с сожалением хмыкает Михаил.       — Скоро станет легче. — Сердце болит за него, хочется сделать что-нибудь, чтобы Москве стало легче, но Саше в то же время не хочется, чтобы он поправлялся, потому что тогда это будет означать скорый отъезд.       Михаил последний раз улыбается своему нечёткому отражению в окне и медленно, с многочисленными придыханиями поворачивается к Саше. Под глазами синяки усталости, скулы впали — со вчерашнего дня ничего не поменялось.       — Как Ваши дела? К своему стыду, я совсем не интересуюсь Вами, хотя Ваше Величество заходит сюда каждый вечер.       Пусть он опирается всем телом на трость, выглядит измождённым, словно раб, то, что он говорит с таким почтением кажется Саше абсолютно неправильным. Он хотел быть «Питером», хотел быть для кого-то просто «Сашей». От любого другого он бы принял это как данность, но от Москвы… от его защитника, от его бывшего учителя он хотел слышать только своё обычное имя, без титулов и почестей.       — Никаких новостей, достойных Вашего внимания, нет. Всё пустяки: чиновники, высший свет, император.       — Вы как всегда не обращаете внимания на важные вещи? — хмыкает Московский, и это одна из его редких, пусть слабых улыбок. Саша сердцем замирает, теряя всякий слух и разум.       Всё в точности, как было в детстве. Эта робость, поклонение величию первопрестольной — всё это то, за что его журил Москва, считая, что он просто невнимательный. Нет, Саша был очень внимателен, просто иногда терял голову. Должно быть, у каждого есть предписанное Богом проклятье: у Саши Романова оно в лице Михаила Московского.       — Совсем не обращаете, — сам себе отвечает Михаил, улыбаясь всё также мягко.       Эта война во многом смягчила его, ну или это только перед Сашей он такой. Раньше никогда не позволял себе терять лицо, а сейчас вот так просто улыбается.       Саше и доказывать ему теперь нечего, а ведь раньше он терялся от замечаний, ему становилось стыдно. Сейчас же не отвечает ничего — перед другими не привык оправдываться, вот и привычка переходит в общение с Михаилом.       — Я могу прогуляться с Вами, — заявляет Саша как настоящий дипломат, чтобы переключить внимание оппонента. Сам Московский его учил такому, но научился Романов только когда сам Москва лежал в этой кровати неподвижный и еле живой. Даже не перед кем похвастаться было.       — Со мной? — переспрашивает Михаил, и Саша ловит внимательным взглядом уже его удивление. Яркое, неприкрытое маской. — Разве для этого не нужны слуги?       — Вы всё равно не выходите на улицу с ними. Я же предлагаю свою компанию.       — Вы стали таким самонадеянным, — Москва улыбается ярче, насмешки в нём почти нет. Он знает, что это обоснованный факт.       Он медленными шагами подходит к Саше, и только теперь Романов, к своему удивлению, обнаруживает, что он выше Москвы. Тот, к кому он так долго стремился, стал ниже его. Это вызывает странный трепет в его сердце, будто они вместе достигли какой-то особой черты, когда всё должно вот-вот измениться. Московский смотрит на него снизу, его сгорбленная спина только увеличивает разницу в росте. Саша счастлив видеть его глаза, пусть и усталые. Было время когда он отводил их от него, и было такое, что вся голова Москвы была обмотана тканью, даже глаза были завязаны. Теперь же два хрусталика со дна океана смотрят на него в темноте.       Это так приятно, — признаётся сам себе Саша. Быть центром внимания всех вокруг, быть центом внимания и того, чей взгляд он когда-то отчаянно старался обратить на себя.       Романов не может сдержать немого восторга, прячет глаза от Москвы, чтобы тот сразу всё не понял. Он надевает привычную маску и протягивает локоть, чтобы за него можно было взяться. Московский от такой самонадеянности устало вздыхает, отчего-то вспоминая Петра Алексеевича. Уж очень похожи они в своей упрямой гордости.       — Положитесь на меня, Михаил Юрьевич. В этот раз я не подведу, — Саша говорит это с гордо поднятой головой, в нём совсем нет того юного, пугливого Питера. Теперь он другой и хочет показать это своей Москве.       Пусть Михаил знает, что он изменился и больше ни за что не пойдет на поводу у тех, кто решит отдать Москву без боя, сжечь всё за собой и уйти.       Московский ему ничего не отвечает, опускает голову и на мгновение его тело становится ещё тяжелее. Эти слова значат для него намного больше, чем для Саши. Они воплощают в себе всё то, что ему так нужно было столько времени. Неужто он может хоть чуть-чуть ослабить свои стены, которые он возвел для защиты от внешней опасности? И эту защиту обещает ему его ученик, который еще совсем недавно бывший таким маленьким и несмышленым ребенком?       Миша осторожно берет его за локоть, стараясь не быть слишком тяжелой обузой. Они идут медленно, хотя он точно уверен, что столица ходит быстро за счет размашистого шага и длинных ног, доставшихся от Петра Первого.       — Как проходят Ваши дни, Александр Петрович? — спрашивает Миша, хотя совершенно точно смог бы отыграть занятость тем, что следит за ногами, чтобы не путались. Но тишина настолько его изматывает в последнее время, что он готов даже на эти проклятые светские разговоры, лишь бы не молчать ещё больше.       Александр сразу оживает. На его лице отображается масса чувств: гнев, радость, усталость, возбуждение. Видно, что он много чем занят в последнее время. Но несмотря на это, он находит хотя бы пару свободных минут каждый день, чтобы навестить Москву.       Он без пауз рассказывает про все свои дела, делясь каждой деталью в подробностях. Миша слушает внимательно, хотя эта информация не несет для него теперь никакой пользы. После войны стало ясно, что Москва теперь не будет иметь влияние в решении политических дел — теперь Московский и вовсе в этом уверился.       Они приходят в небольшой садик, он совершенно не подходит под большое количество людей, но вполне подходит под пару беседующих. Саша расстеливает плед на скамье и приглашает Михаила сесть.       — Благодарю.       — Вы совсем не должны меня благодарить, я рад сделать для Вас хоть что-то полезное.       — Хоть что-то? — хмыкает Москва. — Вы и так делаете сверх меры.       Саша пожимает плечами, не обращая на насмешку никакого внимания. Ему нечем объяснить своё повышенное внимание к первопрестольной, кроме как тем, что тот очень пострадал после войны и стоит отдать честь герою и помочь встать на ноги. Он ждёт, пока сядет Москва, но сам не садится рядом, вспоминая, что в точности так же столетие назад перед ним стоял Михаил Юрьевич и ругал за какую-то невнимательность. Саша тогда не доставал ногами до земли, поэтому болтал ими по воздуху, не слишком вслушиваясь в нотации.       Сейчас всё изменилось, как меняется всегда. То, что раньше казалось незыблемым, вызывало раздражение и недовольство, в один миг рассеялось, словно утренний туман. Не осталось ничего, кроме росы на листьях, которая напоминала слёзы. Саша в ту роковую ночь сожжения Москвы рыдал, умолял Бога защитить учителя, проклинал себя за то, что не ценил его.       Он смаргивает наваждение, склоняя голову к Москве. Вот он, стоит живой и почти здоровый. Ничего больше не случится, он ведь обещал защитить от любой напасти. И ведь Михаил поверил, даже не посмеялся с его напыщенных, самоуверенных слов юнца.       — Почему же Вы не садитесь рядом? — спрашивает Московский, неловко разглаживая ткань брюк.       — Просто… Вы стояли передо мной так когда-то, Михаил Юрьевич. Я пытаюсь понять, что Вы чувствовали в то время, когда Вам приходилось мучиться со мной.       — Мучиться? Разве я так говорил? — из всего, что Саша сказал, Михаил цепляется именно за это, нервно подергивая плечами.       — Каждый раз, — Романов спокойно улыбается. Для него это хорошие воспоминания, потому что каждый раз, когда он оказывался в обществе Москвы, Саша чувствовал себя лучше. По необъяснимой причине его всегда тянуло к первопрестольной.       — Должно быть, Вы придумываете, — отозвался Московский, а Саша не стал настаивать.       Ему было интересно, почему за это время Михаил Юрьевич из строгого учителя превратился в тихого, слабого и смирного. Куда же делась та гордость и неповиновение, которые он демонстрировал Петру Алексеевичу и всем последующим правителям. Почему сейчас совсем не спешит высказывать недовольство? Почему теперь он хочет только спокойной жизни на родной земле, а здесь его так гложет чувство, будто бы он заложник?       Неужели огонь сожрал не только многочисленные здания, но и чувство собственной важности? Михаил, должно быть, понял, что без него в России все будет также хорошо, как и прежде.       Саша не поверил своим доводам, но они затронули в его сердце какую-то неизведанную часть, что ему тут же стало больно. Это была не привычная часть, отвечающая за слепое поклонение величественной Москве. Это было простое сочувствие и боль за жалкое положение первопрестольной.       — Да, похоже, что правда придумал, — произносит он, и видит в тёмных глазах напротив облегчение и благодарность, хотя лицо Московского остаётся таким же спокойным и даже отчужденным.       Они молчат, но это молчание кажется Саше неловким, будто бы он мог сказать больше, объясниться лучше. А так ему остаётся гадать, что же крутится в голове его бывшего учителя.       — Вы изменились, — тихо, совсем едва-едва слышно говорит тот, чьему слову он верил беспрекословно. — Я рад, что Вы выросли и превратились в достойную столицу. Теперь я могу быть спокоен.       «Теперь я вижу, что заложил правильный путь и тебе по нему идти будет непросто, но ты справишься, Сашенька, мой Парадиз. Я могу быть спокоен за судьбу России хотя бы в этом», — сказал ему когда-то его создатель, его отец. И Саша вздрагивает, его сердце бешено начинает колотиться. Он соскальзывает со скамьи и падает у ног Москвы.       — Ч-что?! Нет! Я совсем еще не готов! Я… Я не смогу без Вас…       Отец сказал это ему и умер, неужели и Михаил Юрьевич решил, что может теперь умереть со спокойной душой?! Саша сжимает ткань его брюк, превращая все старания Московского разгладить их в прах. У него в один миг складывается в голове эта головоломка — слабое тело, ужасный вид, изменение привычного поведения, реакция на его слова. Михаил Юрьевич Московский в серьез решил, что свою миссию он выполнил и теперь может спокойно умереть.       Саша от ужаса вспоминает и то, как запирал его у себя в хрустальной клетке, как придумывал различные предлоги, чтобы Москва не покидал его. Неужели он настолько раскис, что собирается умирать?!       Романов сжал его руки, ноги, поднял глаза, чтобы смотреть в чужие глаза в этой темноте и взмолился, словно Богу:       — Не умирайте, — никакого громкого, звучного и гордого голоса не было, было только хриплое придыхание старика, который находится на грани жизни и смерти. — Прошу, не умирайте. Я без Вас не смогу.       Москва смотрел на него спокойно, но Саша совершенно не мог разглядеть в его глазах сомнения, удивления и неверия. Он прижался лбом к его коленям и повторил свою мантру.       — Пожалуйста… Не бросайте меня…       — Что Вы такое говорите, Питер? — совладав с потрясением, сказал Москва. — Я не собираюсь умирать… С чего Вы вообще так решили?       Саша продолжал цепляться за него, но не отводил глаз, стараясь в этой тьме, щурясь, найти ответы в чужих глазах.       — Что это тогда значит? — снова, чуть ли не плача, произнёс он. — Ваше состояние, слабость, отсутствие какой-либо эмоциональной реакции… Так ведут себя только те, кто собирается умирать.       Чуть округлившиеся глаза возвращаются к своему обычному состоянию. Михаил обреченно выдыхает, что заставляет Сашу бояться ещё больше.       — А… Вот как. Кажется, я понял. Вы решили, что раз я такой же немощный, как монах, то я готов отдать Богу душу в любой момент. Так, Питер?       Это строгое и в тоже время достаточно доброе «Питер» успокаивает, Саша на миг прикрывает глаза, облегченно вздыхая.       — Значит, Вы не собираетесь умирать?       Михаил ничего не отвечает ему, и Саша уже собирается ещё что-то сказать, чтобы вызвать более живую реакцию у Москвы. Но тот опережает его — осторожно высовывает свои руки из крепкой хватки Петербурга, на попытку снова ухватиться за них, отвечает легким покачиванием головы.       — Я уже было решил, что Вы изменились, — он говорит это мягко, как не говорил никогда, кроме того дня, когда умер Пётр Алексеевич. Саша поражается, как тот может говорить так мягко, почти бережно. — Но Вы, Питер, совсем не изменились.       Он осторожно треплет его по волосам, портя причёску, которую Саше сделали утром. Этот ласковый, нежный жест не оставляет в Романове ничего, кроме бесконечной теплоты.       — Я понимаю, почему Вы так реагируете на мое поведение. Должно быть, Вас потрясло, что я из вредной, брюзжащей дамы превратился в тихого старика, который отживает последние дни, — Михаил Юрьевич поморщился от такого сравнения, но Саше никак оправдаться не дал. Мягко сжал его волосы, создавая слабое натяжение, чтобы обратить на себя внимание. — Но и Вы меня поймите: для меня это было… всем. После того, как звание столицы у меня отобрали, я остался сам с собой и с заданием сделать из Вас столицу. А сейчас, когда я увидел, что могу больше не переживать за будущее нашей страны, мне стало спокойно. Благодаря Вам я впервые смог подумать о том, что моя жизнь станет тихой, как в детстве.       Он сжал губы, а лицо его помрачнело. Саша собирался снова удариться лбом об его колени, но не решился, потому что пальцы в его волосах снова неловко зашевелились. Романову даже показалось, что Михаил Юрьевич гладит его по голове, чтобы успокоить.       — Конечно, не совсем такой, как тогда, но такой приятно, как в редкие дни спокойствия. Я не ожидал, что Вы так упорно будете держать меня рядом, но уж точно ещё больше я не мог поверить в то, что Вы так часто будете меня посещать.       — Михаил Юрьевич…       — Что Вы жаждете получить от меня, чем не могут похвастаться самые богатые и влиятельные люди и города мира?       Саша в отчаянии посмотрел на него. Действительно, что Романов от него хотел? Почему держал его подле себя, уговаривал остаться, приходил каждый день в поздний час?       Он не знал ответа. И ответить не мог.       — Я не знаю, — честно признался, хотел было опустить лоб на чужие ноги, но его сжали за волосы, заставляя поднять голову.       — Столице не положено ползать у кого-то в ногах. Мало ли как захочет использовать это тот, кому Вы так яро пытаетесь покориться, — строго сказал Москва.       — Но Вам я верю, — признался Саша, а затем что-то придумав у себя в голове, добавил: — Только Вам и верю.       Михаил сглотнул и взгляд его окончательно потеплел, а руки расслабились. Теперь он перебирал Сашины кудряшки, а когда тот собирался подняться или передвинуться надавливал ему на голову, приказывая оставаться на месте.       — Петр Алексеевич где-то просчитался, Вы это заметили, Питер?       — А?       — Где-то он явно не додумал сопутствующие обстоятельства, раз отдал мне Вас в руки, — тихо сказал Московский себе под нос. Саша не слышал этого, просто продолжал наслаждаться размеренными поглаживаниями и перебиранием волос.       Это сильно напомнило ему сцену из юности, когда Екатерина успокаивала Петра Алексеевича. Она клала его голову себе на колени и начинала гладить, разминать, говорить что-то отвлечённое. Это действовало на расшатанные нервы как мёд, что поражало Сашу каждый раз.       Теперь он так просто отбросил всякое величие, гордость столицы и титулы, чтобы просто вернуться, хотя бы отдалённо, в то время. Теперь уже его нервы лечили этими касаниями, убаюкивая все беспокойства.       Саше было хорошо, в точности как и его учителю, который даже вдали от родной земли почувствовал, что дом не обязательно должен быть в Москве. В Петербурге он тоже может спокойно прикрыть глаза и наслаждаться присутствием Питера.       Было хорошо.