Беглый принц.

С каждым днём состояние Эгориэля становилось всё хуже. Все эти события, кои происходят, допекли его до чёрта.

Встреча с Лэмбтоном, кошмары, что терзают его из ночи в ночь, с его же чёртовой смертью! А ныне... сей омерзительный глас, доносящийся из того проклятого обрыва!

Мир впрямь жаждет, дабы он вовсе свихнулся, в психопата превратился. А теперь... камень на груди становится тяжелее, их становится больше! Они перекрывают дух, давят на рёбра, будто вот-вот сломят, и те кости, что пойдут врозь, проткнут лёгкие и кожу, выйдут наружу, порвав мягкую плоть, и алая жидкость струится по и без того худощавому телу, а лёгкие и вовсе перестанут слушаться.

      О, если бы ты ведал, что сие не последнее твоё испытание, дражайший принц..       Едва оправившись от вести о чудище страшном и расправившись с оным, как новая весть нагрянула в деревню. Въехали в селение герольды верхом, трубы в руках держа.       Лишь появились они, как гам на площади возрос, но прервали его те самые трубы.       — Внимание, внимание, граждане честные! — возгласил один из них, прижав к устам гортан. — Увы и ах, возлюбленная госпожа наша, королева, к Господу отошла. Поразила ее хворь, что и сгубила вчера поутру. Да упокоится душа ее с миром!

Что? Не ослышался ли Эгориэль?

      Он взирал в пустоту, сквозь людей, холмы и древа, а выстроенный в душе его механизм начал медленно, но верно ломаться.       Доколе сие продолжаться будет? Доколе судьба будет его ломать? Стоит ли того эта мука?       Казалось, он и не моргал вовсе, а зеленый капюшон сползал на лицо, скрывая остекленевшие очи. Рушился весь мир его с каждым днем проклятым.       Сердце гулко отдавалось в ушах. Джон руку на плечо ему положил, сжимая оную, в знак сочувствия, но Линч, казалось, и не приметил сего. Резко обернулся он к беловолосому мужчине, сократив меж ними расстояние, и едва слышно, даже шепотом, молвил:       — Веди… меня в столицу.       Лэмбтон опешил, взирая в недоумении на друга.       — Линч, в своем ли ты уме? Какая столица? — вопрошал Джон. — Только не молви, что… в замок жаждешь вернуться…       — Нет… в замок я не вернусь, — отрезал Линч, не глядя на приятеля. — Оставайся здесь.       Подошел Эгориэль к коню ведьмака, дожидаясь седока. Генрих приблизился, сперва принцу взобраться помог, а затем и сам в седло поднялся. Он Джона взглядом оценил и вперед направился, сперва шагом медленным сквозь толпу, а как покинули деревню, конь вскачь понесся.       Ухватился Линч поперек мужчины, дабы с коня не свалиться, прижимаясь щекой к металлу холодному. Интересно, не тяжко ли носить сю броню что ни день? А как в схватке с чудищем? Но мысли его уже в иное русло потекли.       Страшно было и помыслить, что творится в столице. Многие, верно, на погребении собралися, а король… король разбит.       Эгориэль чуть крепче сжал руки вокруг ведьмака. Где ж провинился он, за что ему это все? В который раз пронеслось в голове.       Замер конь пред вратами столичными, а затем ведьмак спешился, руку принцу подав.       — Дальше пешим ходом, на коне не продраться.       Кивнул Линч, взял за руку и спустился, а длань ведьмака тоже была стальным железом обернута. Уж было двинулся Эгориэль в город, но хватка Лэмбтона не дала, обернулся Линч и замер. Генрих поправил капюшон накидки, посильнее личико принца закрывая, дабы не распознали оного.       — Я буду ждать вас на площади главной.       Кивнул Эгориэль в знак благодарности и вперед направился. Ступая по улицам столицы родной, видит — многие в черных одеяниях, а погода ясная, что была с утра, портиться начала. Тучи темные, густые, сгущалися, солнце закрывая, чуялся дождь.       Верно, церемония прощания на кладбище королевском была, оно строго охранялось, но в час прощания с душою пускали и простой народ поклониться. Туда-то Линч и направился, рукой за капюшон держась, дабы не слетел.       Не верил он, что хворь сгубила королеву, здорова была она, когда Линч покидал дворец…       Пройдя под арку черную, встретила его толпа в черном, с цветами. Эгориэль медленно пробирался в первые ряды, взглянуть… Может, ошиблись, и не мать его там лежит, но как вышел вперед, мир его рухнул. В гробу деревянном покоилась женщина пятидесяти пяти лет. Кожа фарфоровая гладкой казалась, губы подведены киноварем. Аккуратно уложенные черные локоны на платье голубом. Надо ж, в чем отправили в последний путь.       Стоял Линч, кукла безвольная, главу склонив, руки к себе прижав. Словно изваяние. Не смел он взглянуть снова.       Дождь закапал, омочая одежды людские и землю. Капли падали на кожу умершей, скатываясь по лицу будто слезы, о подол древесный разбиваясь.       Где-то вдали гром прогремел, грозно несясь в их сторону. Началось.       — Отправляйся в путь свой последний, душа христианская, — четко проговаривали молитву погребальную. — Предаем милости Божьей государыню нашу усопшую. Земля — земле, персть — пеплу, прах — праху. В надежде твердой на воскресение в жизнь вечную.       Слова те будто клинки острые, резали душу и кожу. Крышку медленно опустили, тело закрыв. Стали опускать гроб, медленно, долго, аккуратно. Горькие слезы катились по щекам.       Опустив до конца, солдаты лопаты взяли, землей засыпать начав. Страшно было сие видеть. Ныне Линч будто мальчик малый, что стоит у ямы, где мать его хоронят.       Будто снова восемь ему, и резвится он на поляне с матерью, прячась за древом, тихо хихикая. Будто снова семь, и сидит он над грудой свитков ученических, что прочесть надлежит, ибо грамоте обучен быть должен, и вот мать к нему приходит, мягко по ложу хлопая, и Линч садится рядом, в руки ей сказку вручая, и читают они вместе. Будто стоит он сейчас с Лили, взгляд стыдливо в сторону отводя, пока мать их за хулиганство отчитывает.

Но Линч уже не мальчик.

Бедный-бедный Эгориэль.       Вновь поднял он взгляд — могила засыпана. Граждане подходили, цветы оставляли, горькие слезы в скорби роняя.       Дождь сильнее полил, Линч медленно пятился назад, не отрывая взора от могилы, пока не ударился спиной о железную ограду. Тогда развернулся он, вспомнив слова Лэмбтона. Тот ждать его будет в центре? Что ж.       Плелся он медленно, иной раз о прохожих плечом задевая, неловко извиняясь и ускоряя шаг, очами знакомую стать выискивая. И нашел. Подошел он к Лэмбтону.       Эгориэля буквально трясло, будто он или чувства все проглотит и ничего не молвит, либо истерикой взорвется. Тело избрало второе.       «Негоже рыдать пред рыцарем-ведьмаком», — молвил бы отец.       Поднял он свои очи изумрудные на него, и узрел взгляд, жалостью полный. Сдерживал себя Эгориэль как мог, но когда чужая длань его руку взяла и притянула к себе, ладонь на спину юноши положив, вся выдержка его рухнула.       Горькие слезы лились по щекам затмевая очи зеленые, что так приглянулись ведьмаку.       Лэмбтон рукой по плащу зеленому водил, чувствуя, как тело принца содрогается от всхлипов.       Простояли они недолго, вскоре принц успокоился, от ведьмака отошел и взор в сторону отвел.       — Прости за это всё... Негоже вышло, — тихо молвил он, и добавил: — Поедем, Джон, уже наверное заждался нас там, в деревне.       Подошел Линч к коню, сам на него взгромоздился, а затем и ведьмак. Тронулись в путь. Неспешно.

— Ведайте, иной раз выпускать эмоции полезно, — тихо молвил мужчина, привлекая внимание юноши.