“Тысяча и первый рассвет”.

Во всём Восточном Имперском союзе не было принца прекраснее, чем Се Лянь: его волосы сияли, как утреннее солнце, голос мог загипнотизировать тигра, а улыбка — растопить зимние снега. …Правда, характер у него был такой, что любой посол после приёма просил горячего вина и валерианы. Каждого жениха он отвергал: — Этот слишком глуп. — У этого нос как у фазана. — У этого голос… фальшивее флейты из тыквы. Король, его бедный отец, уже начал седеть. — Ты всех прогнал! — кричал он. — Я просто честный, — хмыкал Се Лянь. — Мир полон посредственностей. Я же не виноват, что я утончён, остроумен и необычайно красив. На очередном приёме, когда Се Лянь опять унизил троих принцев, в зал вошёл нищий с лютней. В его одежде были заплатки, но он держался как воин, а глаза — багряные, яркие, насмешливые. — Кто ты такой? — фыркнул Се Лянь. — Музыкант, — ответил тот. — И, возможно, твоя судьба. — Судьба? — рассмеялся Се Лянь. — Я бы вышел за дракона, чем за оборванца! — Тогда… может, тебе стоит попробовать быть слугой нищего, прежде чем женой императора? Принц поперхнулся. — Что?! — Ты услышал, — сказал музыкант и поклонился. — Ваше Вреднейшество. И в следующую минуту… Се Лянь проснулся в хижине. Проснувшись на жёсткой постели в деревенской хижине, Се Лянь издал трагический вздох. — Это не шёлк! Это мешковина! — Доброе утро, Ваше Прекраснейшество, — прозвучал ленивый голос с порога. — Пора доить козу. — ДОИТЬ КОГО?! Следующие дни стали адом. Для всех. Се Лянь пытался варить кашу. Через два часа соседи в пяти милях жаловались, что “дым заволакивает небо, и курица в муке просится в храм”.Его первая стирка закончилась тем, что лоскуты одежды с надушенной печатью королевского двора висели на деревьях, как знамёна революции.Хуа Чэн, притворяющийся деревенским музыкантом, смотрел на всё это с каменным лицом. Иногда фыркал. Иногда — записывал в книжечку “Цитаты Его Придурковатости”. — Что это? — подозрительно спросил Хуа Чэн, глядя на странную массу на тарелке. — Это был омлет. — Он шевелится. — Это страсть к жизни, — обиделся Се Лянь. — Не все такие бездушные, как ты. Хуа Чэн взял вилку. Пауза. Долгая. Он не ел. — Трус, — усмехнулся Се Лянь. — Я просто люблю жить. Вечером Хуа Чэн играл на лютне, сидя у хижины. Се Лянь — весь в муке, злой, с бинтами на пальцах, с дымом в волосах — смотрел на него из окна. — Откуда ты такой… странный? — Я просто не принц, — ответил Хуа Чэн, не глядя. — Это сразу видно. У тебя даже лицо… нормальное. — Зато у тебя характер — как у кабачка, над которым навели чары. — Это было оскорбление? — Это была поэма. Се Лянь лежал, уткнувшись в сено. — Я сбегу. Обязательно. Пауза. — Но как эти двери открываются?! На третий день Хуа Чэн повёл Се Ляня на ярмарку. — Для чего мне туда идти? — Ты же хотел свободы. Вот тебе свобода: выбирай между репой и капустой. Ярмарка была шумной: дети визжали, торговцы кричали, повсюду пахло медовухой и жареными лепёшками. Се Лянь шагал, как павлин среди кур. В белом. С пером. На каблуках. По грязи. — Никто не оценит моего стиля, — ворчал он. — Плебеи. — Привет, красавчик, — подмигнула ему деревенская продавщица. — Новенький? — Я… выше этого. — Ага, особенно на каблуках. Хуа Чэн кашлянул так, чтобы не рассмеяться. Се Лянь фыркнул. — Прекраснейший, — усмехнулся Хуа Чэн, — раз ты живёшь здесь, поучаствуй в местной забаве. — Какой? — Конкурс “Жена года”. Побеждает тот, кто быстрее всех замесит тесто, выжмет бельё и подоет козу. — ЧТО?! — Ты же говорил, что у тебя “всё получается”, — сладко напомнил Хуа Чэн. — …В другой жизни, может быть. Но толпа уже скандировала имя “белого красавца”. И Се Лянь… вышел на арену. • Мука была повсюду. • Коза укусила его. • А выжатое бельё он зачем-то повесил себе на голову, думая, что это полотенце. Дети аплодировали. Хуа Чэн чуть не упал со скамейки от смеха. Се Лянь стоял посреди бедлама — растрёпанный, злой и… красивый, как всегда. — Я НЕНАВИЖУ ЭТО МЕСТО! — А я начинаю любить, — ухмыльнулся Хуа Чэн, подходя ближе. — Знаешь, ты даже в муке прекрасен . Позже, на лавке, к Се Ляню подсел симпатичный торговец медом. — Принц, может, вы захотите сладкого?.. — О, наконец-то кто-то с манерами, — надменно сказал Се Лянь, поднимая подбородок. А Хуа Чэн, стоявший рядом, неожиданно хлопнул ладонью по столу: — Он уже СЛАДКИЙ. Не надо предлагать лишнего. — Простите, вы ему кто?.. — …Мой… кхм. Тот, кто не даст его украсть. Се Лянь посмотрел на него, нахмурился: — Ты что, ревнуешь?.. — Это не ревность. Это… предосторожность. Мало ли кто тут хочет испортить тебе репутацию. — Я уже сам с этим справился, — мрачно заметил принц. Дождь пошёл внезапно — как в дешёвой трагедии, только грязнее. Се Лянь, конечно же, вышел в шелковом плаще. Который промок за три секунды. Он стоял посреди улицы, мокрый, как грустный кот, и злился. — Великолепно. Теперь я — трагический герой в сельском фарсе. — Ты всегда был ближе к комедии, — донёсся голос из-за спины. Хуа Чэн стоял под навесом и протягивал ему пальто. — На. Не хочу потом лечить твоё величество от простуды, пока ты швыряешься платками. — У меня стильная чихательная техника! Но пальто он взял. Позже, Се Лянь прятался в сарае (он говорил, что ищет смысл жизни, но на деле просто ел абрикосы). И тут услышал разговор. — Этот белобрысый слишком надменный, — бурчал один местный. — Долго он тут не протянет. Всё портит, ленится, выпендривается… — И еда у него… жива. — А ну заткнулись. Это был Хуа Чэн. — Он старается, и никто вас не заставляет есть его котлеты. Он не обязан быть идеальным. Он учится. — Но он же надменный!.. — А ты — глупый, и ничего, тебя терпят. Се Лянь уронил абрикос. Он смотрел на доски стены, как будто мог увидеть сквозь них. — Он… меня защищает? — пробормотал он, ошеломлённый. — Добровольно? Вечером Се Лянь снова оказался под дождём — он сказал, что «гуляет для вдохновения». (На самом деле — просто не знал, как подойти и сказать спасибо.) Хуа Чэн догнал его на тропинке. — Опять мокрый. У тебя это привычка? — Нет… просто… Се Лянь запнулся, впервые выглядел растерянным. — Я подслушал. То, что ты сказал. Там. — А. — Хуа Чэн отвёл взгляд. — Не делай из этого трагедии. — Нет… я просто… Он смял край рукава пальто. — …я не привык, что меня кто-то защищает. Не ради выгоды. Просто так. Хуа Чэн шагнул ближе. — Ну так привыкай. Я буду рядом, пока ты не поймёшь, что тебя можно любить не за корону. А просто так. Молния вспыхнула где-то далеко. Се Лянь, весь мокрый, с распущенными волосами, смотрел на него долго. — Ты… невозможный, — прошептал он. — А ты — трудновоспитуемый. Но красивый. Впрочем, это компенсирует всё. Река вышла из берегов. Деревенские кричали, лодки не успевали, и в один миг мальчик поскользнулся и упал в поток. Прежде чем кто-то успел понять, что произошло — в реку прыгнул Се Лянь. В шёлке. В сапогах. С короной из сухих веток. Он вытащил мальчишку, отдал его матери и, хромая, ушёл, пока не начались аплодисменты. Он ненавидел благодарность. — Я просто оказался ближе, — буркнул он. — И я умею плавать. Почти. Теоретически. Хуа Чэн нашёл его вечером — мокрого, бледного, с заложенным носом, кутающегося в лоскутное одеяло и хмурящегося, как грозовая туча в короне. — Ты горишь. — Это харизма. — Нет, это сильный жар. — Я просто сияю. — Ещё раз скажешь — дам сироп ложкой в лоб. Се Лянь лежал в постели, мрачно уставившись в потолок. — Почему я? Я же благороден. — А благородные тоже простужаются, если прыгают в реки за детьми. В мокром шёлке. С пафосом. — Я не спасал. Я просто… не мог не прыгнуть. Хуа Чэн мягко посмотрел на него. — Вот и всё, что мне надо знать. — Пей. — Это что? — Настой из лекарственных трав, лепестков роз и… немного перца. — ТЫ МЕНЯ УБИТЬ ХОЧЕШЬ?! — Мысленно — да. Физически — пока нет. Пей. Се Лянь попробовал. Гримаса боли. — Это ужасно. — Я же сказал — лекарство. Он всё же допил. Под конец даже фыркнул: — Ты невыносим. Но… спасибо. — Я знаю. Хуа Чэн поправил ему одеяло, едва заметно коснувшись лба. — Засыпай. Я побуду рядом. — Не надо… — Лянь… — …Ну только пока мне плохо. — Конечно. Только тогда. (Спойлер: Хуа Чэн остался навсегда.) Где-то далеко, во дворце: — Ваше Величество, принц Се Лянь исчез. — Не исчез, а, наконец, выпал из бархата. Пусть побудет ближе к земле. — Но он живёт с каким-то… простолюдином! — О, я лично утвердил его кандидатуру. — Простите… что? Король сложил руки на пузе и довольно кивнул: — Этот «музыкант» — император Хуа Чэн из соседней страны. Маскировка уровня «гениально». — Он…? — Да. Красивый, страшный, влиятельный. Всё, как Се Лянь любит. Только… Се Лянь пока не знает. — А это… этично? — Это воспитание. Се Лянь лежал на грубом матрасе, уткнувшись лицом в подушку. — НЕНАВИЖУ всё. — Завтрак? — НЕНАВИЖУ ещё сильнее. Хуа Чэн молча поставил тарелку с кашей (на этот раз съедобной). — Ты же хотел свободы, — заметил он. — Я хотел свободу с кружевами, а не свободу, где туалет на улице! — И всё же ты остался. Се Лянь поднял взгляд. — Я… хочу понять. Себя. Мир. Почему всё так… сложно? Хуа Чэн сел рядом. — Потому что ты впервые живёшь не как принц, а как человек. И делаешь это не так уж плохо. Они вместе стирали бельё. (То есть, Хуа Чэн стирал, а Се Лянь с отвращением смотрел на таз и держал щипцами один носок.) — Я не создан для таких мук. — Ты создан для красоты и драмы. — Наконец-то — правда. — Но знаешь, — добавил Хуа Чэн, — ты стал меньше ныть. — Это… комплимент? — Это признание прогресса. Я горжусь тобой, Принц Абрикосовой Катастрофы. Се Лянь отвернулся, но уши у него вспыхнули. Он шлёпнул его мокрой тряпкой. — Не смей называть меня абрикосом. — Хорошо. Будешь моим персиком. — ААА! Каждое лето деревня устраивала праздник урожая. — Мы будем танцевать, — сообщил Хуа Чэн. — Я не танцую, — надменно ответил Се Лянь. — Конечно. Ты же летишь над землёй. Или прокатываешься на облаке, в зависимости от настроения. — Я… просто не умею. — Я тебя научу. Се Лянь явился на праздник в своей интерпретации «простого деревенского наряда»: белая рубаха до колен, подпоясанная красной лентой, сапоги до колен и… серьга с жемчугом. — Я… скромен. — Ты сияешь, как гроздь винограда под луной, — вздохнул один местный. — Невероятен… — Бог… — О, спасибо, — промурлыкал Се Лянь, уже начиная кружиться. Он танцевал. Гибко. Легко. Толпа замерла. И один конкретный «нищий музыкант» у стены тоже замер. — Танцуй со мной! — воскликнул смелый юноша, схватив Се Ляня за руку. — О, ну хорошо… ради искусства. Они закружились. — Ты прекрасен! — Я знаю. Хуа Чэн, наблюдая это, медленно ломал палочку для еды. — Прекрасен, говоришь… — Я тоже так думаю, — пискнула девочка рядом. — Он мой. — Что? — А? Ничего. Просто громко думаю. Позже, за амбаром, Се Лянь глотал воздух, устав от танцев и комплиментов. И наткнулся на Хуа Чэна. Тот сидел на бочке и жевал травинку. — Ты танцуешь, как стихия. — Благодарю. — А твой кавалер — как бревно. — Это ревность? — прищурился Се Лянь. — Это… наблюдение. Я просто не люблю, когда касаются того, что я кормлю, пою и терплю уже месяц. — Так вот в чём я для тебя? — приподнял бровь принц. — Нет. Ты — стихийное бедствие. Только красивое. Молчание. Тепло. Глаза в глаза. Се Лянь первый отвёл взгляд. — Я… не знаю, что со мной. — Это нормально. Ты учишься быть человеком. — А ты?.. — А я давно перестал быть только нищим. Но всё ещё хочу быть рядом. Если позволишь. И тут — Се Лянь наклонился, чтобы сказать что-то дерзкое… …и споткнулся о сено. Упал прямо на Хуа Чэна. Тот поймал. Лица — в сантиметре. — Ты уронен. — Я падший ангел. — Ну наконец-то — признание. Утро в хижине было непривычно… тихим. Ни запаха еды. Ни язвительных реплик. Ни вздохов «опять ты всё рассыпал». Се Лянь потянулся, сполз с постели, выглянул наружу — и замер. Хуа Чэна не было. — Наверное, ушёл за мукой, — пробормотал он. Прошёл час. Два. Закат. Никто не вернулся. На столе лежал кусок ткани. Красный. Тот самый шарф, которым Хуа Чэн укрывал его в первую ночь. А под ним — записка. «Ты справишься. Ты уже справляешься. Мне пора вернуться туда, где я давно нужен. Не ищи меня. — Х.» Се Лянь перечитывал её десять раз. Он не злился. Не рыдал. Не швырял посуду. Он просто… Сел. И остался сидеть. Долго. — Все уезжают, когда им становится скучно… — тихо прошептал он, глядя на очаг. — Или когда я начинаю им… нравиться. Он вспомнил: • как Хуа Чэн терпел его в муке, • как защищал его, когда над ним смеялись, • как касался его руки после дождя. • как называл его абрикосом. Или… персиком. — А я… даже не знаю, кто он на самом деле. — Нищий? Музыкант? — Или… кто-то больше? Он жил дальше. Один. Стал готовить неядовито. Стирать — без катастроф. И даже улыбаться соседям. Но в каждый вечер он ждал, что за скрипом двери появится тот, кто всегда ворчал: “Ты опять носки перепутал местами?” Во дворце — суматоха. — Ваше Величество, наследный принц найден! — Се Лянь? Где?! — В деревне, живёт… как бы это сказать… как обычный человек. — Что ж, пришло время напомнить ему, кто он такой. Се Ляня нашли и торжественно вернули во дворец. — Хватит тебе этих игр в деревню, — строго заявил отец. — Теперь ты официально признан как наследник. — Угу, — буркнул Се Лянь. — Очень рад. Где мой матрас из соломы? Он стоял в зале, одетый в золото, с короной, в которой можно было ловить радиосигнал. — Всё сверкает. Всё тяжёлое. Всё пахнет лавандой. — Я скучаю по заплесневелым носкам. — Что со мной не так? Бал был устроен в его честь: зеркала, музыка, принцы из всех соседних государств. — Ваше Высочество, я наслышан о вашем… крестьянском опыте, — жеманно улыбнулся один герцог. — А я — о вашей способности говорить два часа без мысли. — Могу я пригласить вас на танец? — Не уверен. Мне нравится танцевать только с… — он осёкся. — Тем, кого здесь нет. Музыка оборвалась. Голоса стихли. Двери открылись. И в зал вошёл Он. Высокий, в алом шелке, вышитом золотыми фениксами. Длинные волосы, свободно рассыпанные. На голове — венец, отливающий рубином. А в глазах… огонь, которого Се Лянь не видел с той самой ночи в хижине. — Кто это?! — зашептались придворные. — Новый правитель из Южной Империи… — Император Хуа Чэн. — Говорят, он разрушает страны… — Но он… такой… Се Лянь медленно повернулся. Их взгляды встретились. Только один из них улыбнулся. Мягко. Почти нежно. Тот, кто всегда называл его персиком. Хуа Чэн подошёл к трону. Низко поклонился. — Ваше Высочество, разрешите этот танец… от одного бывшего повара. Се Лянь чуть улыбнулся. — Только если ты не станешь исчезать снова. Они вышли в центр зала. Музыка заиграла. И весь двор… просто смотрел. Красивее этой пары не было никогда: алый и белый. огонь и лёд. два упрямца, нашедшие друг друга — в деревне, в ссорах, в подгоревшей каше и в тишине. Бал закончился. Слуги вышли. Музыка смолкла. Лишь два силуэта остались в тронном зале — освещённые огнём факелов. Се Лянь стоял, скрестив руки. В золоте, с холодным взглядом. — Ну? Ты что-то хотел сказать, Ваше Императорское Величество? Хуа Чэн, стоя напротив, впервые выглядел… чуть-чуть неуверенно. — Я думал, ты не захочешь меня видеть. — Ты прав. Но видеть — и говорить — разные вещи. А ты исчез. Как трус. — Ты просто… ушёл, — Се Лянь шагнул вперёд, голос дрожал. — Даже не объяснив. Даже не прощаясь. — Ты говорил, что хочешь свободы. Я… хотел дать тебе шанс стать собой. Без меня. — Это чушь. Ты хотел сбежать, пока я не стал для тебя важен. Пока не влюбился, да? Хуа Чэн замер. Се Лянь затаил дыхание. — Я… — начал было Хуа Чэн. — Не продолжай. Я не хочу слышать оправданий. Он развернулся, но… — …Но ты скучал? — НЕТ! (Пауза.) — …Может быть. Немного. Но неважно. Ты мне не нравишься. (Пауза №2.) — Совсем. (Пауза №3.) — Ты чудовище. — Я помню, — тихо улыбнулся Хуа Чэн. — Но твоё чудовище. — Почему ты просто не сказал, кто ты? — Се Лянь опустил голос. — Почему ты позволил мне… — Влюбиться в простого человека? — …Довериться тебе. Хуа Чэн шагнул ближе. — Потому что я боялся. Что, узнав, кем я был… ты снова спрячешься. — Я не прячусь. — Тогда почему твои глаза на мокром месте? — Ты не понимаешь! — Се Лянь оттолкнул его. — Ты не жил с мыслью, что все тебя либо хотят использовать, либо сломать! — А ты не жил с мыслью, что никто тебя не запомнит, если ты не останешься шрамом в чужом сердце. (тишина) — …Ты умен. — А ты красив, когда злишься. Се Лянь выдохнул. — Ты… идиот. — Я знаю. — Самый упрямый, честный, невозможный идиот, которого я… (вздох) — …не мог выкинуть из головы всё это время. Хуа Чэн приблизился. Не резко. Не требовательно. Он коснулся его пальцев, потом щеки. — Я вернулся. Я — здесь. Не как нищий. Не как император. А как тот, кто… тебя любит. Се Лянь закрыл глаза. — Только попробуй исчезнуть снова — я превращу тебя в подушку. — С пёрышками? — С колючками. И он поцеловал его. Тихо. Сдержанно. С гневом, болью, нежностью — и таким облегчением, словно дождь прошёл над сердцем. Се Лянь сидел на кровати, кутаясь в шёлковый плед, как в доспехи. Хуа Чэн разливал чай. — Не думал, что ты пьёшь травяной чай, — заметил Лянь. — Я травмирован твоей кашей, мне нужно лечение. Се Лянь фыркнул. — Это была… экспериментальная кулинария. — Это было оружие массового поражения. У меня трижды исчез вкус. Он протянул ему чашку. Се Лянь взял, коснулся пальцами его руки… и замер. — Странно. Ты… тёплый. — Это я, не иллюзия. Не призрак, не маска. Только я. — М-м. Это раздражает. Хуа Чэн усмехнулся. — А ты всё ещё мил, когда сердишься. — Ты знаешь… — начал Се Лянь, тихо, не глядя, — я часто чувствовал себя красивой вещью на полке. Все смотрят, восхищаются… но никто не берёт. Боятся, что сломают. Хуа Чэн замер, потом подошёл ближе. Сел рядом, осторожно, не касаясь. — А ты знаешь, каким ты был в хижине? — Грязным? — Настоящим. Се Лянь поднял взгляд. — Ты был смешной. Грозный. Трогательный. Без всех этих шелков и корон. Ты готов был прыгнуть в реку ради ребёнка, но не мог сварить рис. Я влюбился в этого. Не в принца. — …ты влюбился?.. — Сильно. С раздражением. С обожанием. Без шансов выжить. — А если бы я всё же вышел замуж за принца Сяня? — Я бы развязал войну. — Ты что, сумасшедший? — Я влюблён. Разницы нет. Се Лянь улыбнулся — как тот, кто пытается спрятать слёзы. — Мне страшно. Быть с тобой. — Мне тоже. Но не быть с тобой — страшнее. Они сидели молча. Потом — вместе легли, лицом к потолку. — Ты всё ещё громко дышишь, — сказал Лянь. — Это называется «жизнь». — Это называется «не даёшь уснуть». — Ты храпишь. — Я дышу как Принц! — Принц-кот, которого заткнули одеялом. Они оба засмеялись. И в этом смехе — впервые не было боли. Это случилось на террасе дворца. Солнце опускалось в огненное море, и весь мир был окрашен в алый и золотой. Се Лянь стоял, прислонившись к колонне, глядя вдаль. На нём — не корона, не мантия. Просто белая туника, волосы собраны, лицо спокойное. Когда Хуа Чэн подошёл, он почувствовал это — тишину перед бурей, но не опасной. Это была тишина выбора. — Ты звал меня? — спросил он. Се Лянь обернулся. — Да. Садись. Только не сбегай. — Сбегать — не в моём стиле. Особенно от тебя. Они сели рядом. Тишина. Се Лянь долго подбирал слова. — Ты ведь мог править где угодно. Ты — Император. У тебя армия, земли… — Мне нужен был только один дом. — Где он? — Твой дом. Се Лянь выдохнул. Достал небольшой мешочек. — Я долго думал. И знаешь… я всегда считал, что это кто-то должен предложить мне. — Конечно, ты же Принц. — И капризный. — Ужасный. Они оба хмыкнули. Се Лянь открыл мешочек и достал простое кольцо. Тонкое, с выгравированным знаком бесконечности. — Я сам выбрал его. Без золота, без драгоценностей. Просто… честно. Он протянул его Хуа Чэну. — Ты будешь моим мужем? Тот, кто мог держать в страхе армии и императоров… …на мгновение забыл, как дышать. — Ты… — Только не смей сказать: «Ты серьёзен?» — Я… — Или «Это шутка?» — Я… Он просто замолчал, потому что глаза сказали всё. Он взял кольцо. Нацепил. А потом… схватил Се Ляня на руки. — ХУА ЧЕН?! — Это для баланса. Ты же мой центр тяжести. — Поставь меня на землю! — Нет. Я только что стал самым счастливым идиотом в трёх королевствах. Хочу насладиться моментом. Они остались сидеть, прижавшись лбом ко лбу. — Знаешь, — шепнул Хуа Чэн, — в народе говорят, что ты холоден. — А ты? — А я… теперь знаю, что это не лёд. Это была броня. — Ты её снял. — И мне понравилось то, что под ней. — Мы… обручены, — сказал Хуа Чэн утром, глядя на кольцо, словно боялся, что оно исчезнет. Се Лянь пил чай, глядя в окно. — В теории. — Что значит — в теории?! — Это значит, что теперь у тебя есть шанс доказать, что ты достоин. — Я спасал тебя от голода, реки, собственной стряпни и совета магистров! — Да. Но теперь надо пройти испытания. — Это не шутка? — Я Принц. Я драматичен. Принимай реальность. — Ты должен встретиться с духом моей матери. — Проблем нет. — Она жила в лотосовом озере и превращалась в дракона, если кто-то ей не нравился. — …вопрос: она умеет говорить, или сразу жарит? В итоге Хуа Чэн ночевал в лодке, читал вслух стихи духу лотосов и рассказывал, как Се Лянь храпит во сне, но очень мило. Утром вода в озере стала алой — признак благословения. Се Лянь: — Ну… ты понравился. Хуа Чэн: — Я так и понял, когда она перестала мне шипеть в ухо. — А теперь ты должен снова побыть нищим. — Что, прости? — Чтобы доказать, что ты не изменился. — Принц. Ты заставляешь Императора жарить лепёшки на углях. — Впечатляюще, не так ли? Хуа Чэн вернулся вечером, в муке, саже и с лисёнком, которого приютил по пути. — Ты прелесть, — сказал Се Лянь. — Это ты лисёнку или мне? — Ему. Ты всё ещё воняешь костром. — Последнее. Самое сложное, — сказал Се Лянь, глядя на него снизу вверх. — Битва с драконом? — Нет. Признаться. Перед всеми. Что ты… любишь. Меня. — А-а-а. В тронном зале. Все министры. Послы. Цинсюань уже ел попкорн (вероятно, магический). Хуа Чэн подошёл к Се Ляню. — Он упрям. — Он драматичен. — Он спит, закутавшись в одеяло, как гусеница. — И он — мой. — Я его люблю. До глупости. До конца мира. Пауза. Цинсюань: — АУУУУУ! На следующий день, на площади, под лотосами, состоялась официальная помолвка. — Клянусь не исчезать больше без предупреждения, — сказал Хуа Чэн. — Клянусь не готовить тебе завтрак без маски и защиты, — ответил Се Лянь. Они обменялись кольцами. По всей площади взлетели бумажные фонари. И только они двое… стояли как в тишине. Хуа Чэн наклонился: — Осталось только одно испытание. — Какое? — Прожить с тобой всю жизнь. Се Лянь улыбнулся. — Это уже ты будешь сдавать каждый день. — Итак! — Се Лянь выдохнул, обвёл всех серьёзным взглядом. — Я хочу, чтобы всё было просто. — Как ты, — с ухмылкой вставил Цинсюань. — Без золотых статуй! — Уже отменяем, — проворчал министр. — Без небесных фей с арфами! — Слишком поздно, они уже репетируют. — А главное… без пафоса. (тишина) (все переглянулись) (в углу подрались два павлина за зеркальце) Хуа Чэн стоял у окна, задумчиво глядя в небо. — Он очарован идеей скромности. Это так… наивно. Я его обожаю. С духом-драконом (матерью Се Ляня) был разговор: — Я украсила арку, — заявила она. — Благодарю. — Она горит. — Что?! — Ну… в прямом смысле. Это пылающая арка. Как символ страсти. Се Лянь сгорбился: — Я просто хотел лотосы. — Ты получишь лотосы. Из лавы. — Кто пригласил павлинов? — закричал один из организаторов. — Я, — признался Цинсюань, обливаясь вином. — Они… по-настоящему отражают атмосферу. Один павлин украл кольцо. Второй — венок с головы Се Ляня. Хуа Чэн: — Это… лучше любого бала. Се Лянь: — Это катастрофа. Хуа Чэн (влюблённо): — Это мы. Они сидели вдвоём под открытым небом, на крыше дворца. — Завтра всё изменится, — сказал Се Лянь. — Нет. Всё останется так же. Только официально. — Ты станешь Императором и моим мужем. — А ты — моим бессменным хаосом. — Разве это не пугает? Хуа Чэн улыбнулся: — Пугает. Но всё, что стоит любить — пугает. Они молчали. Се Лянь потянулся к нему, легонько ткнулся лбом в плечо. — Я думал, что никто не сможет меня выдержать. — А я всегда знал, что найду кого-то, кого не смогу не любить. Дворец проснулся с первыми лучами. Фонтаны запели. Лотосы раскрылись. Даже драконья мать Се Ляня временно не сожгла ничего. (Хотя один вазон подозрительно дымился.) Хуа Чэн встал первым. — День начался. — Я нервничаю, — пробормотал Се Лянь из-под подушки. — Это же я. Ты уже злился, обижался, рыдал и предлагал брак. Что нового? Се Лянь: — Сегодня ты будешь моим мужем. — Я всегда им был. Просто без документов. Под аркой из лотосов (она всё же не горела!), в присутствии духов, друзей и полусумасшедших павлинов, Се Лянь и Хуа Чэн вышли навстречу друг другу. — Ты готов? — прошептал Се Лянь. — Всю жизнь. Министр начал зачитывать обряд, но был прерван духом-феей, который случайно запутался в гирлянде и упал в торт. — Типичная наша свадьба, — хмыкнул Хуа Чэн. — Мы прокляты. — Мы благословенны. Се Лянь: — Я клянусь… — Не пытаться тебя перевоспитать, даже если ты вечно ходишь босиком. — Не убивать тебя за твою ухмылку. — Любить тебя — даже если ты снова исчезнешь, и я найду тебя на краю мира. Хуа Чэн: — Я клянусь… — Не поджигать ничего в твою честь (кроме свечей). — Всегда помнить, как ты выглядел в муке. — И быть с тобой — даже когда ты решишь, что павлины должны жить в спальне. — А теперь… — сказал магистр, — поцелуй… Он не успел договорить. Потому что Се Лянь уже потянулся, взял Хуа Чэна за ворот рубашки и поцеловал его сам. Торжественно. Смело. С жаром. С нежностью. Под аплодисменты, крики, рев духов и один нервный крик: — КОЛЬЦО! ПАВЛИН УКРАЛ КОЛЬЦО! (Цинсюань поймал птицу. Всё обошлось.) Они сидели вдвоём в покоях. Свадебные одежды сняты. Остались — они. — Ну что, муж? — спросил Се Лянь. — Ну что, катастрофа моей жизни? — отозвался Хуа Чэн. Они смеялись. Целовались. Смотрели в окна на летающие фонари. И чувствовали, как прошлое растворяется, остаётся лишь настоящее. И каждый вечер будет начинаться вот так: — “Я здесь.” — “Я тоже.” Комнаты были украшены скромно — по настоянию Се Ляня. Тонкие шёлковые занавеси дрожали от ветра, усыпанные светом бумажных фонарей, что плавали за окнами, как звёзды. Се Лянь стоял у зеркала, осторожно распуская волосы. Он был в лёгкой, почти прозрачной белой рубашке, которую когда-то сам называл “абсолютно нецелесообразной”. — Ты собираешься зачаровать меня невинным видом? — голос Хуа Чэна прозвучал мягко, но с явной улыбкой. — Я собираюсь уложить тебя спать. Навсегда. Под подушкой, — огрызнулся Се Лянь, не оборачиваясь. — Если ты опять будешь делать это выражение лица. Хуа Чэн подошёл сзади. Не дотрагивался — просто стоял рядом. И этого было достаточно, чтобы по спине Се Ляня пробежал невидимый ток. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Не от страха, — выдохнул Се Лянь. Пальцы Хуа Чэна скользнули по руке Се Ляня — от плеча до запястья. Так осторожно, будто он боялся его распылить. — Я ждал этого так долго, — сказал он. — Но я всё ещё не тороплюсь. — Почему? — Потому что мне важнее не взять, а чтобы ты сам пришёл. Се Лянь развернулся. Его взгляд был… открыт. Уязвим. Горячий. — Тогда возьми. Но осторожно. Я не… не умею быть нежным. — А я — не умею быть с кем-то, кроме тебя. И он наклонился. Поцелуй был сначала лёгким. Сухим, как первое касание огня к маслу. Но он быстро стал глубже. Языки переплелись, дыхание сбилось, пальцы вцепились в ткани. Хуа Чэн прижал его к себе, чувствуя, как грудь Ляня резко вздымается. — Можем остановиться… — Только попробуй, — прошептал Се Лянь. — Я тебя долго добивался. Теперь не отпущу. Тела скользили друг по другу. Шёлк рубашки, тепло кожи, стук сердец. Се Лянь вцепился в плечи Хуа Чэна, когда тот медленно опустил поцелуи ниже — на шею, ключицы, грудь… Пальцы сплелись. Дыхание стало тяжёлым. Движения — медленными, но решительными. Они шептали друг другу имена. И каждый шепот был как признание. Когда всё закончилось — не с жаром, а с нежностью, не со страстью, а с чувством, — они остались лежать, прижавшись лбом ко лбу. — Ты всё ещё со мной? — тихо спросил Лянь. — Всегда. Даже если ты храпишь. — Я не храплю. — Ты мурлычешь. Се Лянь вздохнул. — Это было… — Настоящее, — завершил Хуа Чэн. И в ту ночь, под лотосовым светом, они впервые не только любили, но и доверились полностью. Се Лянь упрямо настоял: — Без охраны. Без карет. Без придворных поэтов. Только ты, я, море и… максимум один чемодан. Хуа Чэн: — Ты берёшь десять рубашек на тропический остров. Се Лянь: — Не хочу снова ходить в одном полотенце, как в тот раз. Хуа Чэн: — А мне нравился тот раз. Корабль качнулся. Началась их сказка. Магия окутывала берег. Розовые пески. Синие деревья. Звезды, что отражались в воде даже днём. Се Лянь шагал босиком, недовольно щурясь: — Я видел это в книге. — Нет. Книга украла это из моих снов. Они сняли крохотный домик из белого коралла. Окна без стёкол. Шёлковая постель. Один гамак на двоих (чья-то идея романтики). На третий день, когда Се Лянь загорал у воды, из волн появилась русалка. Красивая. Обольстительная. — Ты выглядишь как забытый бог солнца, — мурлыкнула она. — Спасибо… я, эээ… просто принц. Она игриво обвилась вокруг его ног. В этот момент из моря вышел очень мокрый и недовольный Хуа Чэн. — Извините, — вежливо сказал он, — вы флиртуете с моим мужем? Русалка покраснела. Се Лянь залился смехом. Хуа Чэн оттащил его за талию, шепча: — И ты даже не сопротивлялся. — Я наслаждался зрелищем. — Я утоплю тебя. — Ты уже это сделал… в своей любви. Они прятались от внезапного ливня. Маленькая пещера. Свеча. Одна сухая накидка. И ни одной рубашки, потому что, как оказалось… всё намокло. — Почему ты всегда теряешь одежду? — спросил Се Лянь, лёжа рядом. — Может, я хочу, чтобы ты меня согревал. — Не подлизывайся. — А если поцелую? Он поцеловал. Нежно. Долго. До дрожи. — Я люблю тебя, — сказал Хуа Чэн, прикасаясь к его лбу. — Не за титулы, не за лицо, не за капризность. За… всё. — А я… — Се Лянь выдохнул, — тоже. Даже за твою ревность. И привычку исчезать. В последний вечер они сидели на скале, глядя на закат. Се Лянь обнимал колени. Хуа Чэн держал его за плечи. — Если бы я снова оказался в той хижине… без титула, без всего… — Я бы всё равно влюбился, — ответил Лянь. — Только быстрее. Потому что теперь знаю, какой ты на самом деле. Они поцеловались. Солнце село. Мир затаил дыхание. И всё, что было — это двое, чьи души наконец нашли покой в друг друге. Прошёл год. Хуа Чэн и Се Лянь — не просто правители, они были друг другу опорой и зеркалом. — Мы отменим налог на свечи, — сказал Лянь на собрании. — Только потому, что ты ломаешь по три в день. — Это статистика. — Это катастрофа. Милая катастрофа. Они правили вдвоём — сидя на троне плечом к плечу, споря, советуясь, иногда ссорясь… Но всегда вместе. Народ их обожал: Се Ляня — за справедливость, мягкость и то, как он гулял по улицам с корзинкой, покупая сладости. Хуа Чэна — за силу, честность и привычку защищать даже самых слабых. Однажды у ворот дворца нашли корзину с ребёнком и запиской: “Он упрямый. Он говорит ‘нет’ всем. Напоминает вас. С любовью — судьба.” Се Лянь поднял его на руки. Мальчик схватился за его волосы. Хуа Чэн: — Кажется, он принял тебя за родителя. Се Лянь (мягко): — Кажется, он нашёл дом. Они не спорили. Просто оставили его у себя. Назвали — Лотосом. Мать-призрак рассказывала сказки. Цинсюань приходил играть и портить нервы. Лотос скакал по тронному залу, напевая что-то нелепое. А Се Лянь и Хуа Чэн — всё так же держались за руки, даже через десятки лет. Они не обещали “вечно”, но жили так, словно вечно — это просто слово для них двоих. В саду лотосов, на закате, Се Лянь наклонился к Хуа Чэну: — Скажи… если бы пришлось снова начать всё сначала — ты бы выбрал меня? — Всегда. — Даже если я снова сожгу кашу? — Даже если ты сожжёшь королевство. Смех. Поцелуй. Лепестки в воздухе. И за кадром — голос: “Жили они долго и счастливо. И даже когда спорили — это были ссоры из любви.” ⸻ Конец. Но только в этой истории. Потому что у любви Хуа Чэна и Се Ляня — нет конца.