Чемодан

Дима хорошо помнит свои первые дни в вузе и в Москве вообще. Диме было весело – его крыла ошалелая радость, свобода, мнимая, но давно желанная взрослость. Общага оказалась совсем не такая страшная, как пугала мама – Дима поначалу не встретил ни одного таракана, и жили там по двое, а не по пятеро, как рассказывала Юлька о своём студенчестве. Дима опасался, что не впишется в тусовку – но в первый же вечер с компанией таких же иногородних первокурсников отправился гулять по Москве – и вместе со всеми потерялся. Столица была не просто большая – огромная, необъятная, куда не пойди, встречишь памятник, здание какой-то невъебической формы или тц – словно десять тысяч сочинских центров сюда запихали. Москва была совсем не страшная – Дима слышал, как кто-то говорил, что это город не для всех – Дима тогда не понял, как город может кому-то не подойти. Москва была тусовочная и громкая, лощёная, как залюбленный ребёнок, дорогущая – плюясь на цены на проезд, Дима мечтал о том, какие тут у людей зарплаты. Дима хорошо помнит свои первые дни в вузе и в Москве, потому что, по-правде, их было не так уж много. Не прошло и десяти, как его насадили на шампур, оттуда увезли на скорой, и ещё две недели он провалялся в больничке – это уже другая эра. На Москву смотрел только из окошка – и оттуда она казалась совсем не такой красивой. Дима тогда думал о Сочи – потому что надо было отвечать маме по телефону так, чтобы она подумала, что всё у Димы хорошо. Потому что в больничке ужасно не хватало забытых в так и не разобранном чемодане вещей. Не потому, что он скучал. Дима всегда знал, что он совершенно не сентиментальный и редко по чему-то скучает. На выпускном в одиннадцатом плакали девчата – им почему-то было грустно прощаться со школой. Дима не понимал их – думал, что тут надо радоваться. Дима не тосковал по школьным товарищам и совсем забыл о них, как уехал – он ведь боялся не потерять их, а остаться одному в новом месте – если вдруг, конечно, приполз бы. Не остался – потому ни разу не звякнул потом, не вспомнил. Мама сокрушалась, провожая Диму на вокзале – о том, как он вырос и о том, как же летит время. Диме не казалось, что время летит – идёт себе и идёт. Дима не понимал маминых причитаний – в конце концов, не умер же он, будет приезжать, звонить, писать – и будет как-то по-другому, но не плохо. И Дима по маме и сёстрам тоже не особо скучал – страшно сказать – иногда даже забывал о них. Дима знал – о нём тоже вспоминают, только если найдётся повод. И нет в этом ничего страшного, всё идёт своим чередом, и они все друг у друга есть – далеко, конечно, но всегда с собою – если захотеть, можно увидеть боковым зрением. И в том, что он покинул дом, тоже ничего такого – тут гордиться надо – Дима-раздолбай и вдруг в столичный вуз. А дом никуда не уйдёт – ног нет. Самое важное, кажется Диме, никуда не денется – и не нужно никакой сентементальщины, никаких переживаний и никаких трагедий.

***

В июле четвёртого курса Дима обнаруживает, что совершенно не рад, что наконец-то получает диплом. Чемодан лежит на шкафу и злорадно Диме подмигивает блестящей застёжкой. Дима делает вид, что не замечает – он так же игнорировал все дедлайны эти четыре года. Почему-то, как и про все Димины дедлайны, про это вспоминает Олежа: — Тебе бы начинать вещи собирать. Выезжать скоро. Он говорит как-то невзначай, безразлично почти, словно о чём-то обыденном и совсем неважном. Словно не о том, что Дима старательно игнорирует, пытается не вспоминать лишний раз. — Так через две недели только, – Дима говорит так, будто это долго, ещё много времени, но он знает – две недели – это ничто. Диме бы не хватило и ещё четырёх лет. — Там не до этого будет. Потом начнёшь второпях собираться, что-нибудь забудешь, как всегда. Я тебе твои вещи в Сочи не повезу. Как сувенир оставлю. Олеже легко говорить – он на первом курсе второй вышки, пятый год подряд торчит в двести тринадцатой. Ему ещё тут быть и быть – не надо ни искать квартиру, ни думать, что со своей дурацкой жизнью делать дальше. И разом терять все свои нажитые знакомства – тоже не надо. Дима очень обрадовался, когда узнал почти год назад, что Олежа пойдёт учиться дальше – конечно, не подал виду, пошутил только что-то про то, что его заумство неисправимо – а сам выдохнул. Дима должен был попрощаться с Олежей почти год назад, когда ему вручали диплом – он уехал бы в какую-то новую серьёзную несмешную жизнь, и Диме не хватило бы в ней места – куда там, между работой пять-два и ипотекой не втиснешься. Тот день он тоже хорошо помнит – распахнутое настежь окно, никак, впрочем, не спасающее от жары, чемоданы у двери: Димин – в Сочи на два месяца, Олежин – в Питер – тогда казалось, что навсегда. Утюг, спизженный из коридора, умелец-гладильщик Олежа, которому почему-то было очень не-похуй на то, что единственная Димина рубашка – мятая до ужаса. Оля звонила, говорила, что они с родителями едут. Олежа, неудачно сев на подоконник, казалось, чуть не ёбнулся с окна, а Дима схватил его за руку вовремя. Олежа на вручении был какой-то очень смущённый и серьёзный, и потом, когда прощался, тоже. Диме отчего-то было очень горько, что Олежа уезжает – хотя казалось бы, сам ведь ругался на его вечное беспокойное движение, на занудство и на излишнюю правильность. А так, наверное скучал бы – потому что соседа лучше у Димы быть не могло, честно говоря. Да и вообще, Олежа как-то плавно перешёл из категории друзей, привязанных к месту – будь то вуз, школа или город – к тем, с кем хотелось бы общаться, несмотря ни на что. Так мама ходила в гости к своим подругам, с которыми познакомилась ещё в училище лет сорок назад – редко, конечно, но ходила, и никуда они не девались. Дима бы тоже не хотел, чтобы Олежа куда-то делся. В конце июля Олежа написал, что пойдёт учиться на журфак – видно, взвыл от своего болота и срочно захотел вернуться. Дима, опасливо не веря своему счастью, спросил: "Снова вместе жить будем?" "Конечно" – ответил Олежа – "Ты же без меня совсем пылью зарастёшь". Дима повертел в руках свой телефон, посмотрел на сто лет как грязное стекло и написал: "Зарасту". Дима жил до этого с другим пацаном, не лучше себя самого – они вдвоём правда зарастали пылью, но никого это, собственно, не ебало. Диму и не пугает перспектива зарастать дальше – и не то чтобы у него какая-то большая любовь к общаге, нет конечно. Пугает что-то менять – потому что неясно, как – до этого хоть какие-то маяки в жизни были, а сейчас – делай, Дима, что хочешь, двадцать два года к этому готовился, учился. Дима ничему нихуя не научился, и ему кажется, что появись он на собеседовании даже в проклятом общепите, даже мойщиком полов, да даже если он кладменом пойдёт устраиваться – ему посмотрят в безмозглые глаза и нахуй пошлют, срав на все правила. Хоть в магистратуру иди при всей своей ненависти к учёбе – чё ещё делать-то. Так, по крайней мере, можно будет ещё оттянуть проблемы с квартирой – и – самое худшее – возможное возвращение домой. Дима любит Сочи, как любят семью – и не хочет возвращаться разочарованием, не способным перебраться окончательно в столицу. Ему будут рады, никто в жизни и не подумал бы пристыдить, но Диме будет стыдно. Ему не нравится об этом думать – а ещё больше не нравится, что Олежа, не спрашивая, подумал о Диме так же плохо – и честно говоря, небезосновательно. — А чего сразу в Сочи-то, — вздыхает Дима — Я, может, ещё в Москве останусь. — Было бы здорово, — Олежа говорит это как-то торопливо и неуверенно, и Дима настороживается — Может, ещё встретимся, раз такое дело. Он улыбается как-то неловко, будто переживает, что сморозил глупость – так не смотрят люди, которым искренне насрать. "Может, ещё встретимся" – понимает Дима – это не возможность, не вероятность и не прикольное совпадение, про которое забудешь послезавтра – это надежда. Олежа, оказывается, тоже не рад, что Дима уезжает – и это открытие. Просто он человек такой – дурацкий ужасно, и про неизбежные плохие вещи он говорит со смирением, даже не пытаясь узнать – может, всё не так, как он подумал? Вот он и подумал, что в диминой новой, свободной и распиздяйской жизни ему не будут рады – вот дурак. Дима тоже что-то похожее думал, но это другой разговор. — Конечно, встретимся. Я от тебя не отстану. Если бы Дима был смелым, он бы сказал честно и прямо: "я, бля, хочу, чтобы ты гундел на меня ещё вечность, и уже скучаю, и вообще, ты охуенный друг, и со мной такого никогда не было". Но Дима – трус. А Олежа, вроде бы, понимает и так. — Хорошо, — смеётся Олежа — Не отставай, пожалуйста. Самое важное никуда не девается – вспоминает Дима, и ему почему-то кажется, что если где-то рядом с ним его далёкий дом, далекая семья и пока ещё близкий Олежа, то ему ничего не страшно – ни работа, ни квартира с суровым арендодателем, ничего. Ничего и никогда уже не будет. Застёжка на чемодане подмигивает по-дружески, и Дима подмигимает в ответ. Стаскивает чемодан со шкафа. Открывает и смотрит в черноту отсека, забыв о страхе – так опытные дрессировщики смотрят в пасть тигра с их рукой внутри.