Передозировка / Чужая жизнь

      Сегодня у него не было планов. Хотя они были всегда. Как что-то, что не давало расслабляться и позволяло держаться в тонусе лучше обычного. Прогулки, громкие обеды, разговоры — всё теперь казалось странной дымкой, влияние которой ранее помогало хотя бы на секунду поспевать за сводящим с ума течением времени. Но стоило ему остаться в тиши собственных мыслей и сна хотя бы на полминуты, как плоды чужих поступков, за которые он даже не был ответственен, смывали его здравый рассудок прочь.       Теперь ничто из окружающих его предметов и явлений не казалось реальным. Более не было возможности думать ни о чём. Только он — его друг-идиот — и чужие чёртовы лекарства. Такая до тошнотворного необходимая и вселяющая надежду вещь, которая, кажется, время от времени всё-таки заставляла Эпика чувствовать себя лучше.       Кросс ненавидел, когда всё шло «не так» в самый лучший момент. Тогда, когда они всё ещё были счастливы и могли наслаждаться спокойным течением будних в компании друг друга — казалось.       Голова опустела так же быстро, как в кончиках пальцев отдало едким, виноватым током. Одно сообщение на слишком светлом для едва уснувшего юноши экране заставило верить в то, что это всё-таки сон.       «Я выпил слишком много», — Кросс тогда не был уверен, правильно ли прочитал первое сообщение, уже хотел предположить, что Эпик по нетрезвой дурости заманил очередного знакомого в постель, пока в противном, сонном молчании не всплыла вторая строчка: — «Пытался словить передозировку своими таблетками», — а ниже пара цифр, значение которых пришло в голову юноши с таким же опозданием — дозировка.       Кросс не разбирался в лекарствах. Особенно в чужих. Но Эпик знал, сколько выпил, и писал об этом с такой пугающей пустотой, что заставляла кровь стыть в жилах.       Противно. Так противно и страшно, что отказываешься верить в истину. Отказываешься верить в то, что всё это происходит именно сейчас, а ты — единственный, кто может помочь.       Кросс не мог. Морально не мог быть единственным, хотя порой желал этого больше всего на свете. Иногда казалось, что он боялся этого — оказаться тем, на кого хотят положиться, и знал почему. Знал, но молчал, надеясь, что всё-таки поможет. Состояние полного бездействия и дрожи в кистях рук равнялось паническому бегу сквозь пустые ночные улицы. Он помнил, что денег на такси у него нет, помнил, что Эпик далеко. Настолько, что ещё одна секунда молчания могла оказаться критической для них обоих — он мог потерять Эпика навсегда, утеряв не только связь, но и нечто большее.       «Что сейчас?» — первое, что альбинос смог набрать на такой же выедающе-яркой, как и сам экран, клавиатуре. Он едва мог думать, когда мысли о только пришедшем сне и всё ещё живом друге метались между собой так сильно, что ухватиться лишь за одну не было сил.       Эпик отвечал неспеша — скорее, с тяжёлыми перерывами, — казалось, практически через силу, и следующим был такой же немногословный, как и вопрос, ответ: «Живой».       Живой. Где-то там, в такой же потрёпанной однушке, но живой. Дышащий.       И Кросс приехал. Не сразу, но в то же утро. Он не уснул. Оба сообщения, полученные в начале третьего часа, и последовавшая за ними действительно тяжёлая беседа отобрали у него какое-либо желание проваливаться в сон снова. Теперь наиболее лёгким вариантом казалось в сотый раз измерять шагами комнату и наконец сойти с ума от зудящего на подкорке осознания: «Тревога», нежели заснуть с абсолютно идентичной мыслью. Кросс собрал вещи практически сразу, хотя в них не было абсолютно ничего необычного: среднего размера сумка через плечо, в которой быстро поместился кошелёк, студенческий билет, дневник, без которого он не покидал даже свою маленькую одинокую квартиру, и полулитровая бутылка воды. Телефон, в целом, как и связка ключей, до последнего покоился в кармане. Юноша вынырнул из подъезда, едва рассчитав, что первая за это утро маршрутка к Эпику будет на нужной ему остановке через десять минут.

***

      Холодные трясущиеся руки, лишившиеся привычной мягкой ткани, находились в ровно таких же — пробитых тремором и тревогой, дрожащих, но тёплых и совсем не осуждающих: понимающих и успокаивающих. Эпик был горячим — сам признался, что смешал нарочно увеличенную дозу антидепрессантов с алкоголем, — и пусть Кросс не разбирался в побочных эффектах такого рода ситуаций, он был более чем уверен: у Эпика была температура, даже несмотря на вечно холодные, практически ледяные и истерзанные — не им — ладони.       В такие моменты Монохром благодарил судьбу больше обычного. И в глубине души благодарил друга за то, что кода-то давно они обменялись копиями ключей от собственных квартир. В подобном состоянии Эпик никогда бы не открыл ему дверь, и тому могли быть причины.       — Прости… — виновный юноша прошептал едва слышно. Несмотря на то, что Кросс приехал только через три часа после апогея произошедшего, он знал, что теперь этот голос пробирала не только тревога за собственную жизнь, но и чёртова совесть.       Совесть и вина. Вина за то, что посмел потревожить и заставил приехать, за то, что оказался слишком слаб и не справился в одиночку — всё то, за что обычно Эпик извинялся всего одним словом, догадываясь, что этого не хватит, но его поймут, и Кросс ненавидел эти извинения.       — Тебе не за что извиняться, — тот тихо ответил, двигаясь ближе, и постепенно руки, держащие в себе чужие, перебирались на плечи, которые сжимали так, словно условие «отпустить» уже давно равнялось «потерять».       «Ты живой — это главное», — всё, что крутилось на языке. Так настойчиво и безостановочно, что произношение подобного вслух казалось не просто констатацией факта или повторением всем известной информации, а инфантильной попыткой настигнуть уже имеющееся. Ему не нужны были попытки ловить уже случившееся, ему нужна была чужая жизнь. Здесь, прямо сейчас, в трясущихся от страха утерять руках — и он держал её сквозь чужие плечи.       Так прошло минуты две. Может, пять. Считать время в подобной обстановке всегда было трудно: мысли путались в клубок, и даже прежде чем он мог предпринять попытку распутать его, мимо проскальзывала целая вечность; замедлялась она лишь в тот момент, когда кто-то из них двигался: дрожал, делал слишком глубокий вдох или ёрзал, меняя положение.       В последние месяцы Кроссу даже не доводилось думать о чём-то подобном. «А что, если?..»       А что, если кого-то внезапно не станет? Что, если этим «кем-то» станет именно Эпик? Что, если этим «кем-то» в самый неожиданный момент станет он сам?       Подобного рода мысли пугали, у него были собственные причины для того, чтобы окунаться них, хотя бы вскользь, потому что даже ему — давно сепарированному и эмансипированному человеку, который живёт для себя и собственных надежд — не удалось в нужной степени избежать жестокости современного мира.       Когда Эпик был рядом, эта противная и едва ли имеющая смысл реальность казалась другой. И он знал, что Эпик чувствовал то же самое.       Иногда они оба были личным смыслом жизни для кого-то. Иногда друг для друга.       Пугало лишь то, что в какой-то момент не спасало даже это.       Он всегда боялся, что не окажется рядом в один из таких дней. Ночей. Глупых, бесполезных и до стынущей в жилах крови страшных ночей.       Чужое дыхание совсем рядом — практически ощутимое на кончике носа — всё ещё давало силы жить; не пасть в том же месте, не утонуть в тревоге за что-то, к чему даже не можешь прикоснуться, а просто остаться рядом и дышать в такт этому неровному страху; заставляло просто потому, что давало осознание: «Дышит он — дыши и ты». Было ли всё это тем самым признанием в вечной верности? Скорее маленьким и хрупким смыслом жизни.       Живи, пока живёт он.       Даже если в один из несчастных дней Эпик погибнет, Кросс уйдёт следом. Он не был из тех, кто обычно накладывает на себя руки вслед за ушедшей любовью, но он точно умрёт: перестанет думать, надеяться и спать, подвергнется тоске и неописуемому желанию быть рядом с тем, кого давно нет; начнёт существовать.       Он поднял взгляд с чужих плеч и ключиц только тогда, когда дыхание Эпика перестало достигать его лица. Не отрицал, что подобная поза в сидячем положении — на кровати и с Кроссом, вжимающимся рёбрами в колени перед собой, — была особо удобной, однако казалось, что всего на секунду юноша напротив перестал дышать. Плечи в руках больше не поднимались в такт грудной клетке, и в таком состоянии что угодно могло довести Монохрома до срыва.       — Прости… — с губ слетело снова и пробирающимся под кожу скрипом въелось в подкорку. Как заевшая пластинка. Эпик держал дыхание в себе, отчего его голос ломался и неистово дрожал. Всего секунды такого звука становилось достаточно, чтобы понять: он на грани слёз. И снова неясно, каких. От страха ли, или от вины? Вероятно, от всего сразу.       Кросс сильнее сжал в руках его плечи, готовый на что угодно, лишь бы не слышать этих извинений снова.       — За что? — решился уточнить, прекрасно зная, что это не имеет смысла, но держать вербальный и невербальный контакт в такие моменты было скорее необходимостью, нежели условностью.       — За то, что заставил приехать, — Эпик продолжил тихо, без особых эмоций. На мгновение начало казаться, что тембр его голоса наконец выравнивается, и это подарило Кроссу надежду.       — Ерунда, — он прыснул, ещё сильнее склонившись на впивающиеся в рёбра чужие колени, пытаясь заглянуть в глаза, которые не хотят на него смотреть. Боятся. И Эпик боится ровно так же. — Я сам захотел приехать, это просто чушь, — он решился на то, чтобы отпустить плечи друга, но только для того, чтобы переместить их на чужие скулы и, едва прилагая усилия, дабы не спугнуть, приподнять лицо напротив, желая установить зрительный контакт, иначе его слова просто пролетят мимо, как и тысячи других, совершенно неважных.       И внезапно воцарилась тишина. Практически такая же, когда Эпик затаил дыхание, заставив его собственное сердцебиение ёкнуть. Они смотрели друг на друга секунд десять, может, двадцать, и Кросс готов был продолжить этот зрительный контакт вплоть до того момента, пока ему не ответят твёрдым: «Я понял», но едва решился продолжить свой монолог, когда колени под рёбрами сдвинулись. Он не сумел урегулировать собственный вес — до него, очевидно, Монохрому дело было в последнюю очередь — и успел мысленно обронить пару нецензурных слов, но, приготовившись к неприятному столкновению лбами, удивился, когда его самого поймали в объятия.       Это не показалось чем-то странным или вон из ряда выходящим, просто… неожиданным? Последнее, чего Кросс ожидал, так это того, что его заткнут первым, заставив за одну мимолётную секунду забыть абсолютно всё, стоит только почувствовать на лопатках чужие руки. Конечно, он прильнул в ответ. В который раз так отчаянно вцепился в эти больные плечи, теперь обернув всю спину, что был уверен — рано или поздно Эпик точно отцепит его со словами: «Перестань, это уже слишком».       Возможно, его притянули лишь для того, чтобы не соблюдать зрительный контакт. Возможно, действительно потому, что захотели почувствовать нечто большее, нежели чужие руки на плечах. Кросс не собирался отрицать ни один из этих вариантов, так как с некой долью шанса они оба были чертовски правильны. Единственное, что он не просто мог, а должен был делать, это отвечать тем же, что получает сам — заботой. Невозможно вечно делать вид, словно не замечаешь того, как сильно над тобой трясутся чужие ладони — так робко и с такой неподдельной аккуратностью, что заставляет чувствовать себя не просто телом, а настоящим экспонатом. Произведением искусства, прикосновение к которому даже под неправильным углом навсегда уничтожит эту красоту. Он знал, что Эпик не был таким ни с кем другим. Зоркость Кросса и способность подмечать даже самые незначительные детали сами говорили всё это за него. И пусть иногда действительно приходилось: стоять в прощальных объятиях и молчать о том, что они длятся больше нужного, пока Эпик думает, что ему всё равно; держать его за руку холодной зимней ночью под предлогом «согреть» и так старательно играть идиота, который верит в то, что в этой непроглядной красноте на чужих щеках есть холод — может, совсем капля, когда всё остальное вытеснено ярко налившемся румянцем и кипящей кровью.       Он не любил делать вид, что ему всё равно, но хватался за Эпика тогда, когда знал, что ему позволяют. И готов был продолжать хвататься, пока это сердце у уха билось, а кровь пульсировала в венах и артериях. И готов был поклясться, что если услышит ещё хоть одно отчаянное, а главное — виноватое «прости», то заткнёт юношу чем-то настолько же лишающим здравого рассудка, как и вся сложившаяся ситуация. Криком? Рыком? Поцелуем? Чем угодно, лишь бы не слышать.       — Я не должен был тебе писать… — к их общему удивлению, даже спустя долгое молчание Эпик продолжил нить из достаточно пугающих, слишком уж убивающих мыслей.       — Нет-нет-нет-нет-нет, — Кросс зашептал, пытаясь приподняться, но внезапно не нашёл в себе сил, чтобы отпустить чужие плечи и найти иную опору, отчего вжался в грудную клетку напротив, готовый пройти её насквозь и впиться зубами в оглушающее своим быстрым ритмом больное сердце. — Не говори так, — он судорожно вздохнул, и всё внезапно вернулось туда же — к тому состоянию, в котором секунды переходили за грань чего-то, что можно было бы спокойно терять и разбрасывать. Монохром с особым трудом подбирал слова, потому что собрать воедино ту кучу эмоций и мыслей просто не успевал.       Подобного рода «близость» — хотя называть простые объятия таковыми было странно, но уместно — не являлась в их общих представлениях чем-то непривычным, однако любой лишний жест ныне оглушал. В Кроссе всего на секунду прекращалось не просто кровообращение, а целая вечность проникала под кожу и заставляла с таким же отчаянным усердием цепляться за чужое тело, плечи, лопатки — всё, чего было дозволено касаться. Эпик же переставал дышать и слышать просто потому, что мог; только потому, что, в отличие от друга, не боялся потерять, а грезил тем, чтобы не потеряться самому.       И он терялся. Часто, постепенно и совершенно нет, но терялся, утопая в дереализации и депрессии. Он даже не всегда мог подобрать нужные слова, когда в очередной раз влипал в такой противный, но необходимый вопрос: «Как ты себя чувствуешь?»       Одиноко? Пусто? Бесцельно? Нереально.       Иногда его собственная плоть не имела смысла — была она пустой, истерзанной или излюбленной. Вместе с тем не имело смысла и то, кем он являлся сам — даже не мелким пазлом в огромной картине, которому следует лишь найтись, а не более, чем биологическим мусором, предназначением которого всегда будет разложение. Медленное, отвратительное, но, кажется, заслуженное. По его собственным, неуместным меркам.       «Быть обузой» всегда оставалось последним пунктом в его и без того маленьком воображаемом списке жизни. Он был всегда, но только потому, что вычеркнуть его никак не удавалось: то ли мысли были слишком сильны, то ли он продолжал попадать в ситуации на манер той, в которой оказался теперь; безвыходная, страшная и молящая лишь об одном — о помощи, — ситуация. Но молила лишь она, а не он сам. Он боялся молить «ни о чём», не смел заставить себя молить лишь о том, чтобы быть нужным, потому что «быть нужным и желанным» — слишком большая цена для того, чтобы вообще открывать рот. Он не был достоин того, чтобы его вообще касались. Ни так же, как сейчас, ни вообще в принципе. Не потому, что ему это не нравилось, а потому что он чувствовал, что не заслуживает и доли этих прикосновений. Успокаивающих, полных заботы и страха за то, что видит кто-то, но не видит он сам — за душу.       В голову билось лишь одно: «Стоило ли оно того?» — и разделялось на множество страшных, тревожных нитей, практически сплетающихся в одну большую паутину сомнений. Стоила ли того эта попытка? Стоило ли того то, что он всё же решился написать Кроссу?       Стоило ли того то, что он превысил дозу, но сознательно не сделал её смертельной?       Это была передозировка. Похлеще любой другой, которую он когда-либо переживал, и та, которую он точно не переживёт, если попробует снова, но всё это было сознательно. Даже если наполовину, даже если под алкоголем — он мог выпить больше, но не стал. Почти как смириться с собственным уходом, но дать шанс нездоровому и больному мозгу; почувствовать полное облегчение и внезапно узнать, не накроет ли паника при осознании того, что от смерти может отделять всего пара миллиграмм препарата, уже находящиеся в руке. Это были страшные мысли. Слишком страшные для обычного человека, вроде Кросса, который в своей жизни не прикасался ни к чему, что было сильнее обезболивающего или леденцов для горла. А теперь он отчаянно сжимал в руках целую «ходячую фармакотеку» — как Эпик любил выражаться сам. Он давно не воспринимал себя как живое существо. В какой-то степени из-за тех же лекарств, в какой-то — из-за дереализации, а в какой-то просто из-за того, что не чувствовал, как дышит.       Единственное, что удручало Эпика по сей день — это то, что он чувствует. Иногда он хотел не иметь предрасположенности даже к этому. Особенно к тому, чтобы не чувствовать вины за собственную слабость, которая плавно перетекала в чужие слёзы — даже не его, а Кросса; даже при том, что в его компании Монохром никогда не плакал. Он всё равно чувствовал это паршивое отчаяние, и всё, что хотелось сказать, — это жалкое «прости». Настолько же жалкое, насколько он сам, но настолько же быстро пресекаемое, что становится плохо.       И внезапно его сжали слишком сильно. Почти пустили из кончиков пальцев ток, чтобы привести в себя. Кросс поднял голову, снова переместив руки на предплечья Эпика — так, чтобы посмотреть ему в лицо и наконец привлечь внимание. В его глазах играл страх, боль… и слёзы.       А мир внезапно затих. Звук растворился так же, как сигаретный дым исчезает в самом ненавязчивом потоке ветра — неспеша, даже без цели, но неизбежно, растягиваясь полосой в несколько метров, которая обязательно окончится, стоит её источнику догореть и потухнуть. Сейчас, казалось, потухло всё. Даже тусклый утренний свет, побирающийся в тёмную комнату, дающий предметам неровные и едва различимые очертания — ровно такие же, как на лице Кросса перед ним, но достаточные лишь для того, чтобы выделить блеск у его нижних век и дать понять, что, кажется, в этот раз Эпик зашёл слишком далеко.       Слишком далеко.       Слишком… просто слишком, даже без особого причастия. Он был слишком далеко — от себя, от реальности, от здравого рассудка и от самого Кросса. Слишком далеко, чтобы осознать, какой удар мог нанести.       Руки снова пробил тремор, хотя в какой-то момент показалось, что ему стало легче.       Эпик поднял ослабшие ладони и, почти боясь спугнуть, коснулся чужих щёк. Кросс остался там же, дрогнула лишь его кривая, вымученная улыбка, которая пыталась держать нахлынувшие эмоции, и руки — так же плавно и осторожно — двинулись дальше, обхватывая его лицо, скулы, подпирая нижнюю челюсть и позволяя рухнуть там же — на чужих ладонях. Монохром зажмурился, вероятно, для того, чтобы с усилием вдохнуть и, наполнив лёгкие воздухом, вернуть собственному телу контроль, но вместо этого позволил слезинке выскользнуть, бегло, так же, как и её обладатель, — испуганно — пробежать по щеке, уткнувшись в руку, которая держала лицо Кросса.       Эпик издал едва уловимый смешок, но не от того, что ему было смешно, а от того, насколько ироничной была его собственная судьба — нести за личными действиями боль и разочарование.       — Мне так жаль… — он прошептал, даже не заметив, как на губах осталась улыбка от этой притворной иронии, но голос всё ещё звучал искренне. Одна из ладоней, придерживающая чужое лицо, двинулась и бережно провела по незаметному, но ощутимому влажному следу. И он определённо хотел сказать что-то больше, хотел искренне искупиться, чтобы не видеть того, как по нему уже, казалось бы, горюют.       Словно его уже точно нет в живых. Словно Кросс мог расплакаться лишь при виде покойника. И он мог поверить в это, за что извинялся.       — Не делай так больше, — голос Монохрома внезапно сорвался, как понял он сам, от подступивших слёз, но нашёл в себе силы проигнорировать, и руки сильнее впились в предплечья Эпика. — Пообещай мне, — это была не просьба и даже не приказ. Возможно, что-то отдалённо напоминающее мольбу, но слишком тихую, чтобы быть услышанной кем-то свыше. — Это единственное, что я хочу от тебя, — Кросс продолжил, — чтобы ты пообещал, что подобного больше не произойдёт.       И между ними снова воцарилась тишина. Только в этот раз она ждала настоящего ответа. Ответа, которым больше не могло быть «я постараюсь» или «не знаю, смогу ли».       Эпик кивнул. Кросс выдохнул, опустив голову, но не ослабив хватку, и в этом выдохе отчётливо послышалось рыдание. Короткое, едва ли сдержанное, но точное и ощутимое, ведь казалось, что это был единственный раз, когда он по-настоящему был на грани. Монохром сделал повторный вздох, пытаясь успокоиться, и ткнулся макушкой где-то у ключицы Эпика, чтобы ощутить контакт — уже даже неважно какой.       Эпик дал обещание. Теперь это значило для него всё. Теперь это значило, что он должен бороться дальше.

***

      Едва успевшую воцариться паузу разбавил приторный визг давно проржавевшего крепления качелей, напоминающего о своей необходимой замене каждый раз, когда кто-то отталкивается от земли. Эпика это редко смущало, в отличие от Кросса с его чувствительным слухом, но они оба любили это место слишком сильно. Возможно, настолько, что вскоре сами смажут несчастные петли.       Жизнь стабилизировалась не сразу. Эпику потребовалась пара-тройка дней, Кросс же не был уверен, что забыл весь ужас того утра даже спустя несколько недель, но больше никто не вспоминал о нём без надобной причины.       Эпик упал на одну из скрипящих качелей. Монохром пристроился рядом с банкой дешёвого энергетика, целостность которого в этот раз променял на катание с другом, и облокотился спиной на раму качелей. Эпик резво оттолкнулся от земли, схватившись за капюшон плаща, и всё равно, как это бывало, не удержал его, вырвав из Кросса смешок.       — Как, говоришь, там пелось? — он продолжил диалог, который прервал, как только они переступили территорию площадки, и пожелал вернуться к обсуждению недавно излюбленной Кроссом песни, о которой тот рассказывал.       — I'll break your bones with all the love i carry, —Монохром притворно, не без фальши, напел, повернув голову в сторону, чтобы не смущаться зрительного контакта с Эпиком. — Keep you close, and one day we'll get married, — закончил расслабленно.       Только раскачавшийся собеседник упёрся ногами в песок и остановился, задумчиво уставившись на друга.       — Хм… «Буду держать тебя рядом, и однажды мы поженимся»? — он переспросил, криво улавливая перевод с английского текста.       На губах Кросса заиграла улыбка, он сделал шаг вперёд, свободной рукой схватился за одно из креплений качели, на которой сидел Эпик, и хмыкнул, оказавшись ближе, чем нужно.       — Да, этим она мне и нравится, — он ухмыльнулся, протягивая юноше банку с энергетиком, и едва тот опустил взгляд, чтобы протянуть руку, как ощутил на губах быстрый, но уловимый поцелуй. Кросс отдал напиток, отстранился буквально через две секунды и сделал шаг назад, чтобы снова упереться о раму аттракциона, сложив руки на груди. — Звучит романтично.       Эпик так и остался сидеть с банкой в руках, откровенно пялясь на юношу. И в этом взгляде было всё: нужность, привязанность, любовь и что-то большее, чем чувство, которое можно описать словами.       Он прыснул, поднося напиток ко рту и останавливаясь, чтобы ответить, прежде чем сделать глоток.       — Очень, — он сделал паузу, отпивая. — Мне тоже нравится.       Притянуть тебя ближе и однажды пожениться.