family jewels

«Всегда буду защищать тебя, даже если это будет означать стать врагами. Я всегда буду твоим щитом, который стоит на пути у зла.» Пальцы коченеют и гнутся непослушно, омытые холодной речной водой. Река течет между ними, достигая своей конечной цели, остужает лихорадочно горячие щеки, шею и неравномерно вздымающуюся грудь. Болит ярко, понятно и обжигающе, прямо как свежая. Саске по колено в спокойном течении и еще в чем-то липком, как мазут, густом и въедающемся, как сок граната. Детские пальцы неумело разделывают фрукт, оставляя вокруг липкие брызги. Мама смотрит на него укоризненно, махнув рукой и наперевес с полотенцем уходя вглубь. Ему больше никогда не отмыться. Туман рисует из холмов вдалеке размытые силуэты. Тяжелые неактивные глаза не улавливают детали окружающей его природы, и приходится полагаться на другие органы чувств. Тревожным ветром между ребер забирается понимание его правоты. Проклятье глаз некогда величайшего из кланов кажется мизерным и смехотворным в сравнении с его собственным. Итачи раскалывает и заставляет собирать себя заново, как стеклянную мозаику. Они никогда не знают, что за картинка выйдет в итоге и не станет ли этот раз последним, образовав из себя бесконечное количество нестыкующихся между собой фрагментов. Красивое осунувшееся лицо в отражении беспокоит только легкая рябь. На берегу выжимает мокрую одежду внизу, ощущая что сандалии тоже переполнены водой. Возвращаться скорбно и душно. Брат не приходил в себя на протяжении нескольких дней с тех пор, как Мадара оставил их, но когда Саске проверял его дыхание протянутой к губам ладонью, оно было практически ровным. Воск от свечей и застойный запах запекшейся крови и пота. Опускается на корточки перед обмякшим телом, на неестественно бледном лице пляшут тени. Черная, как крыло ворона, прядь липнет ко лбу и пальцы Саске вздрагивают. Он заставляет себя не думать об этом слишком долго. Сколько времени он ещё может провести в таком состоянии? Итачи сказал, что следующего раза не будет, но ошибся. — Не смей уходить, не ответив на мои вопросы. Азот в воздухе сопровождают далекие раскаты грома. Мир Саске сжимается до размеров убежища внутри скалы. Он волен идти куда пожелает, но минуты сменяются часами, а часы днями. Бездействие, нахождение наедине с собой, наедине с ним, это равносильно самоистязанию. За все нужно отдать свою плату и Саске отдает, получая скудный результат — внутренности перекручивает и вряд ли от голода, когда он замечает как чужой мутный взгляд скользит и рыщет за что ухватиться в полумраке. — Ты решил сохранить мне жизнь, чтобы? — голос слабый и хриплый, он вызывает раздражение. Показное безразличие и язык тела, которое не в состоянии лгать. Итачи не пытается подняться или хотя бы сесть, не напрягается и не отползает. Он не боится. — Заткнись. Любой ответ из возможных неприятно царапает на задворках и гниет в голове. Сухие губы Итачи, темные от кровавого кашля и покрытые трещинами. Поднимается тяжело и несет дождевую воду в плошке, чтобы смочить и напоить. — Ты не перестаешь меня удивлять, — ровно и нейтрально, так и нужно, чтобы забраться в голову и заставить перебирать диалоги до исступления в надежде найти намек на чувства живого человека. Но воду все же пьет, не касаясь запястья брата. Грязно розовые капли утекают мимо, вниз по подбородку, окрасившись от контакта с кожей. Саске вытирает быстрым движением, каким брат вытирал его в детстве, если вдруг манеры совсем забывались. Его глаза не обвиняли за неуклюжесть и смотрели с теплом, какого никогда не было на языке. Тусклая радужка выглядит безжизненно, и Саске хочется сбежать подальше, никогда не оборачиваясь. Мясо дикого кабана, пресное и жесткое, с трудом лезет в горло. Утро, день и вечер похожи друг на друга серыми оттенками грозовых облаков. Одежда пропахла костром, разведенным в короткие промежутки, когда ливень сменяется косым дождем и ветер уносит капли в противоположную сторону. Саске ест как шиноби — только чтобы выжить, и то через силу, заставляет есть ослабевшего Итачи, который жить не хочет вовсе. После приваливается с ним рядом и долго рассматривает каменный свод. — Что именно он тебе рассказал? — То, на что тебе не хватило смелости, — если закрыть глаза, можно увидеть спектакль под веками и услышать дыхание мертвеца, что чудом оказался по эту сторону. Голос предательски вздрагивает в нескольких местах, — Ты лжец и продолжаешь мне лгать сейчас. Все, что я знаю о тебе — ложь. Хотел покончить с собой моими руками? Я не позволю собой воспользоваться. — Я не…-надрывный кашель не позволяет закончить фразу, и Итачи прижимает костлявую ладонь ко рту, чтобы не испачкать кровью накидку. Это не его вещь греет промозглыми ночами и хранит в себе едва ощутимый горьковато-медовый запах вереска. Все, что связано с братом, для Итачи свято и достойно особого отношения. — Довольно, — холодная рука ложится на лоб, приятно освежая и проверяя не одолевает ли его жар. — Ты сможешь объясниться позже, потому что я не дам тебе умереть. Итачи проваливается в беспокойный поверхностный сон, но в нем нет отдушины. Ему снится лицо брата, перекошенное от ужаса и боли, треснувшие капилляры его глаз и тот затравленный взгляд, каким смотрит обреченный, когда голова его уже находится на плахе. Кошмар, годами преследующий его и ставший причиной затяжных бессонниц. Он знает, что не имеет права находиться рядом и не заслуживает смерти от его руки. Итачи не заслуживает смерти. Касаться его так странно и почему-то стыдно. Саске прячет глаза, хотя становится единственным свидетелем. Указательный и мизинец, пепелище встречает ураган.