Ядовито, как двойной обман

— Люба, да возьми же ты труб-… Собирай вещи! Мы уезжаем! — запыхавшись, словно от кого-то убегала, Надя скорее всего поднесла телефон ближе к себе, потому что ее голос стал еще громче. Она надрывно добавила. — Нам снова надо бежать. В последнее время сестра была в разы дерганная чем обычно, однако настолько явно тревогу еще не била. Любовь не была склонна пренебрегать любыми словами своего близнеца, но в этот раз что-то подсказало ей, что ситуация не требует такого панического страха. А очевидно, именно он владел Надеждой и не отпускал ни на секунду. — Я сейчас начну, но до этого сделай глубокий вдох. — Да нахрен мне твой сраный глубокий.! Фху-у… — В телефоне послышались легкие помехи из-за того, как Надя протяжно выдохнула. Следом раздался ее голос, более спокойный чем прежде. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. — Любовь попыталась скрыть смешок, но не слишком успешно. Однако вместо недовольства, она услышала в ответ усталое: — Я не знаю что со мной творится. — отчаянно призналась Надя. Сюрреализм ситуации заключался в том, что она никогда не звучала так, словно собиралась покаяться в страшном грехе, а сейчас — да. Любовь от такой резкой перемены даже вскочила с дивана, отчего старые пружины больно впились ей в ягодицы. Рука сама собой нащупала на бедре уродливый шрам, такой же, как и у сестры. Он стал и приговором, и исполнением наказания. Вполне реальной темницей вечного притворства, на равных с извращенным способом спастись из нее. — Я… Я… Гх-ха. — В трубке послышались дрожащие вдохи, словно Надя пыталась сдержать боль и не могла. — Нет, я не могу… — шепнула она себе под нос едва слышно. На секунду воцарилась тишина, прежде чем сестра нашла в себе силы продолжить. — Эта тревога пожирает меня. Я не могу ни спать, ни есть. Жду не дождусь, когда наконец вернусь к тебе. Любовь прекрасно понимала эти чувства. Они всегда были вместе, как глупые попугаи-неразлучники, и стоило только одной улететь хоть сколько-нибудь далеко, как у обеих начиналась сепарационная тревога. От тоски щемило грудь и беспрестанно сосало под ложечкой, пока не удавалось услышать родной голос хотя бы по проводу. — Остался всего день. Сегодня все было так плохо? — участливо сказала Любовь, хотя при всем испытываемом беспокойстве ее терзало еще одной не приглядное чувство. Запертая в четырех стенах, в ее душе проснулась зависть. Любовь изо всех сил старалась быть к ней глуха и пока что ей это удавалось. Сама решила поехать, чего теперь жалуешься… — Хуже не придумаешь, зато Даниэля выперли, представь. Если кто-то будет обсуждать его домогательства, не удивляйся. Он всех успел облапать, тварь. Клокочущее раздражение улеглось после этих слов сестры и за время пока она в подробностях рассказывала как надула его с платьем, Любовь успела забыть почему вообще противный голосок возник у нее в голове. Ненадолго. Она снова в центре внимания… А ты в это время где? Прозябаешь дома? Охраняешь ваш образ? Да ты просто ее ничтожная тень!.. — Хватит. — ненароком вслух сказала Любовь и Надя была вынуждена сконфуженно умолкнуть. — Блин, прости. Это было не тебе. — Кому тогда? Весьма резонный вопрос, сестрёнка. — Кран подтекает. У меня скоро начнется нервный тик от этих звуков. — вздохнув, без запинки сказала Любовь. Что касалось достоверных отмазок ей не было равных. — Пойду сяду в спальне. Удивительно, но слушая Надин хриплый голос дальше, Любви стало легче дышать. Она действительно перешла в другую комнату и глядя на смятые простыни, на которых они с сестрой всегда спали спина к спине, ей почудилось тепло родного тела. Идентичного, знакомого, как свое собственное. От тонких запястий с видимой венозной сеткой до мягких впадин на бедрах. Благодаря этому едкие чувства, которые Любовь презирала в себе, вновь отступили в закрома ее разума. — Что там с… Константином? — вдруг вспомнила она, потому что, как бы стыдно не было это признавать, но основной причиной зависти было равноценное сестринскому, либидо. Больно давно Любовь имела возможность ощутить нечто большее собственных неумелых пальцев. — Бесит как и раньше. Сегодня мне повезло не блевать от вида его физиономии. — Надежда хмыкнула. Однако повисшая следом пауза заставила Любовь не свойственно сомневаться… То ли с ней одной было что-то не так, то ли с ними обеими. — Не борщи. Верю, что он мудак… Но я бы у него на лице посидела. — Любовь сперва сказала, а потом подумала, но сожалеть было уже поздно. В конечном итоге, ей все равно хотелось признаться в очередном загоне. В чем смысл скрывать это от самого близкого в мире человека? — Выбрось эту хрень из головы. — грозно бросила, нет, приказала ей Надя, повысив голос. — Люба, я не буду повторять дважды. Чувство теплоты и близости? Оно испарилось с кожи Любви в тот же момент, когда сестра взялась за старое. Вновь этот приказной тон, распоряжающийся ее речью, мыслями, телом и поведением. Ею. Любовь закипела так быстро, что сама не заметила того, как руки затряслись от сдерживаемой злости. Она заблуждалась. Зависть, ревность, ненависть не исчезли, они всего-то копились в ней, пока Надя собственноручно не спровоцировала их вырваться наружу. — Знаешь что, пошла ты нахуй! — Да куда угодно, лишь бы ты там не очутилась. Повзрослей, соплячка! — выплюнула в ответ Надя. — Кончу с губ вытри сначала, шмара! Да, быть может, сестра была права насчет ее ментального возраста, но это не мешало Любви срывать свое недовольство. — Господи, с тобой невозможно разговаривать. — бросила Надя раздраженно, отчего на секунду напомнила Любви мать своими нотками презрения в голосе. — Короче, проспись и не убейся там. Я скоро вернусь. Раздались гудки и Любви пришлось впиться себе в бедра ногтями, чтобы не отшвырнуть телефон от досады. Неконтролируемая злость, царапающая грудную клетку отхлынула так же быстро, как и накатила. Злилась Любовь преимущественно даже не на Надю, так чего было столь остервенело посылать ее? У нее не было связного ответа, который бы не предполагал чувства вины, которое и без того преследовало ее на каждом шагу. Сколько бы они с сестрой не бежали, сколько бы не пережили, чтобы оказаться подальше от родины и никогда туда не возвращаться, все было тщетно. Она въелась в их нутро злыми словами родителей, последними криками брата, собственными ядовитыми слезами. Даже объединив усилия под одной личиной, им нельзя было помочь. Любовь, как и Надежда, не допускала к себе никого, кто мог бы пролить свет на истину. Было ощущение, что чем больше они скрывались, тем дальше от нее оказывались. Сколько же у них времени до того, как они полностью погрязнут во тьме? Судорожные мысли о неясном будущем не могли отпустить Любовь, поэтому она сжалась под их натиском и по ее щекам покатились позорные слезы, от чего она закрыла лицо руками. Жалеть себя, а именно так отец называл плач, было запрещено. Любовь всегда чувствовала себя мальчиком, когда от очередного удара ремнем, даже не могла всхлипнуть вслух и беззвучно ловила воздух ртом, содрогаясь от боли. Спина помнила тяжесть плотной кожи, острую пряжку, неизменно оставляющую ссадины поверх краснеющих полос и невольно горбилась в готовности принять наказание. Оно казалось утешением сейчас, когда чувства поглощали и Любовь не знала как их выразить. Слезы просачивались сквозь нежелание плакать и обжигали щеки забытым ощущением запретного. Она думала о себе, как о бракованной версии своей сестры. Той, что не может усвоить уроки с первого раза. Той, что стыдится правды о себе и прибегает к лжи при каждой возможности. Надежда никогда этим не страдала. Ее сестра-близнец всегда была тверже и лучше, самоотверженее во всем, что касалось Любви. Шрам ее на бедре служил подтверждением еще и этому. В тот день отец и мать горько расплатились за свою алчность, когда группировка из соседнего района пришла мстить за отобранную территорию. Любовь помнила все обрывкам, скорее эмоцией страха, нежели реальными сценами прошлого. Разъяренное лицо отца, когда ему сообщили, что местом стрелки и его могилы станет его собственный дом. Судорожные движения матери, которая доставала из серванта шкатулку со своими драгоценностями. Крепкую хватку Нади на своей руке, когда она потащила Любовь прочь из гостинной и заставила спрятаться с ней в шкафу. Выстрелы стихли быстро, но нападавшие не удовлетворились устранением конкурента. Богатство новенького особняка наверняка подсказало им, что здесь есть чем поживиться. Сестры едва позволяли себе дышать в ожидании, когда их обнаружат и прикончат на месте как ненужных свидетелей. Они обе знали, что все могло обернуться гораздо хуже, ведь уже не раз сталкивались с шестерками отца, которые глядели на них не лучше зверей, смотрящих на легкую добычу. Любовь и по ныне не могла понять рада она тому, как все обернулось или нет. И да, конечно же, спустя час их нашли. Шкаф в их спальне был самым большим и его не могли не проверить на предмет чего-то ценного. К счастью или нет, их обнаружил молодой паренек, который слишком боялся отнять человеческую жизнь, да и стрелял он из рук вон плохо. Только благодаря этому Любви и удалось вытащить Надю, которая бросилась закрывать ее собой и получила пулю в бедро. Выбрались из дома они не иначе как чудом, однако пришлось во дворе прождать до самого утра, наблюдая как выносят трупы отца, матери и домработницы. В душе у Любви до сих пор так и не родилось сочувствия. Тогда это можно было списать не крайнее потрясение и страх за сестру, у которой на лицо была кровопотеря, сейчас — от осознания всей их нечеловеческой жестокости и безразличия по отношению к собственным детям. Лишь тупая боль в груди, нелепое подобие горя, а скорее привычка терпеть их рядом с собой, напоминала о себе в годовщину их смерти. План побега из города, а впоследствии из страны, родился в головах сестер именно в тот роковой день. Больше не было никого, кто мог бы остановить их. Смерть прибрала всех к своим рукам. Только-только они поминали брата, как через три месяца не стало и родителей, бабушка и вовсе отправилась на небеса двумя годами ранее. А тете с дядей было бы лишь приятно от знания, что родственники получили по заслугам и можно постараться прибрать к рукам наследство. Наде и Любви же тогда не было до него дела, не говоря уже о том, что для них это были кровавые деньги. Отец зарабатывал их исключительно насильственным путем и лишь отбирал у других, а к нему и к его делу близнецы испытывали исключительно страх и омерзение. Пусть лучше он бы был обычным заводским работягой, хлещущим водку по вечерам от безнадеги и получающим зарплату производимым сырьем, только бы не бояться своего отца больше, чем кого бы то ни было на земле. Впрочем, сидя в том шкафу и молясь в страхе за свои жизни, Любовь тем не менее, на примере матери, тоже отыскала среди вещей ее заначку и прикарманила, когда стало понятно, что шанс на спасение есть. Тем более что деньги могут понадобиться на оказание медицинской помощи сестре. Любовь и тогда, и по сей день, следовала за сестрой, которая являлась для нее кем-то вроде собаки-поводыря. Как бы хорошо она не умела лгать, лишь Надя умела продумывать план действий в долгосрочной перспективе. Именно она первой сообразила, что прежней их жизнь уже никогда не станет и именно поэтому сразу стала настаивать на побеге. Они не знали чего ожидать. Оставаться в области было неразумно, ведь их могли разыскать члены той банды, чтобы выбить из них переоформление всего имущества на свое имя. Зная правоохранительные органы, Надя, в то время впавшая в глубокую паранойю, не переставала повторять, что на них даже могут повесить произошедшую кровавую баню. И плевать, что убитые — их родные родители. Продажной милиции будет до лампочки. Долгих недель на раздумья у них не было, общее решение было принято, как только им удалось оказаться в относительной безопасности, около столицы. Следом дребезжащий междугородний автобус отвез их на границу, тогда то им и представился шанс улететь в далекую Америку. Распавшийся, за шесть лет до этого, Советский Союз кишел теми, кто предлагал за скромное вознаграждение перевезти желающих в любую точку мира, а удачно прихваченные Любовью деньги обеспечили им надежду на будущее. Она не сбылась, когда пришлось положиться на других людей. Все обернулось лишь большим страхом, в сравнении с тем, который гнал их в США. Словно сестры спорили с судьбой и проиграли, позволив ей вершить и угнетать их жизни. Единственным, что они тогда получили в награду за отчаянное желание выжить, был пистолет. В день, когда Любовь и Надежда впервые ступили на землю свободы, они дали друг другу клятву никогда не разлучаться. Жить не просто вместе, а как один человек. Ради этого Любовь оставила себе такой же шрам, какой остался у ее близнеца. Ноющая фантомной болью рана напоминала о преданности, обещании, во имя которого она покалечила себя и окропила кровью их пожизненные узы. Любви казалось, будто что-то в ней медленно гаснет и отмирает, как иссохшие от жара лампы крылья мотылька, когда она задавалась вопросом… А стоило ли оно того? В такие моменты она ненавидела сестру за одно ее имя, особенно когда ее самой не было рядом. Никто другой ее не понимал, так как понимала Надежда. Подобное понимание не было подвластно никому, кроме той, что жила тем же цикличным кошмаром. День за днем. В таком же теле. На земле так называемой свободы, они оказались в ловушке. Впрочем, может быть, лишь разум Любви был камнем преткновения в течении ее горькой на вкус жизни. В просторах памяти, которую хотелось потерять навсегда. Не способная вынырнуть из омута воспоминаний и самобичевания, Любовь свернулась на полу в позе эмбриона, прижав колени к груди. Щека нежилась на холодной плитке, пока глаза высматривали на полу пылинки и крошки. Когда она уже собиралась собрать себя по кусочкам и позвонить сестре с извинениями, телефон, оповещая о звонке, запиликал сам. Номер на экране Любовь уже видела в истории входящих, однако учитывая, что Надя его так и не сохранила, напрашивался вывод, что сестра не собиралась вновь беседовать со звонящим. Несмотря на это, Любовь застыла глядя на раскладушку в руках, потому что в груди росло странное чувство необходимости. Словно если она не ответит, то обречет себя на что-то ужасное. Прежде чем передумать, Любовь не глядя нажала на кнопку для приема вызова и приложила телефон к уху, не дыша. Не убейся, сказала сестра. Телефонный звонок ведь не убьет ее, правда? — Алло. Хоуп Саттон слушает. — Мой номер ты так и не сохранила. — усмехнулся мужчина по ту сторону провода и сердце Любви ушло в пятки. Какого черта? — А с чего бы? — скрывая жгучую неведеньем, неуверенность, сказала Любовь. Ее одолевал на порядок больший десяток вопросов, нежели раньше. По какой такой причине ее сестре, а очевидно именно с ней он желал связаться, звонил гребанный Константин Ворнику? Почему его голос и начало диалога звучали так, словно сестра не отсосала ему однажды в туалете, а продолжала с ним спать и они уже считались хорошими знакомыми, если не закадычными любовниками? — Среди очевидных причин мое предложение. — начал Константин, и не подозревая с каким выражением лица его слушает собеседница. Да какое к чертовой матери предложение? Надя туда, что, трахаться уехала с ним, а не работать? — Однако меня интересует то, как ты его воспринимаешь. Это не рабочая сделка… В каком-то смысле, да, но предложенное мной не относится к твоей работе и агентству. — кашлянув, Константин сделал паузу и добавил. — Меня и самого интересует не афишировать все, что произошло или будет происходить. Еще таким ради секса на постоянной основе я не занимался, но идея составить и подписать контракт уже не кажется смешной. Особенно учитывая твою растущую популярность. Что. За. Хрень. — Как заботливо. — выдавила из себя Любовь. Отрицая мысль, что сестра могла ей соврать всеми правдами и неправдами, она порывисто предложила. — По возвращению в Чикаго я дам тебе ответ. Контракту я все равно не доверяю, но хочу прочесть его условия. Для этого можем встретиться. Я пришлю тебе время и место. — Я тебе не мальчик, которого можно пригласить в закусочную и он прибежит, как собачонка, Хоуп. В пятницу у меня слишком много дел. Суббота.? — словно параллельно что-то просматривая, Константин хмыкнул себе под нос и добавил. — Ужин в субботу? Восемь часов. Место выбирай сама, но учти, что у меня аллергия на морепродукты. — Отлично, значит, бронирую столик в суши-баре. — слегка истерично хихикнула Любовь, потому что все происходящее казалось до одури абсурдным. Кому она планировала это свидание? Сестре, которая не удосужилась рассказать ей о будущем статусе любовницы, даже если она на него еще не согласилась? Или себе, ведь она злилась на сестру и тоже была не прочь занять ее место между ног Константина? Дело в любом случае было сделано, когда в трубке послышался низкий смех. — Попробуй, но на прямых ногах ты оттуда не выйдешь. До встречи, Хоуп. Любовь не знала чего бояться больше. Собственной безрассудной и опасной игры в этом разговоре или жара, который разлился по ее телу от последней фразы Константина. Что одно, что другое, казалось, не сулило ни ей, ни Надежде ничего хорошего.