Несовершенная реальность

Аудитория тонула в унылом, сонном мареве. За окном сентябрьское солнце еще пыталось что-то доказать миру, но здесь, в лекционной с приглушенным светом, царила вечная, затхлая осень. Преподаватель, седой мужчина с голосом, похожим на монотонное жужжание какого-то старого прибора, бубнил что-то о методах формулировки условий экстремума функционала. Предметы, еще год назад зажигавшие в Лололошке искру интереса, теперь падали на уставшую, выжженную почву его сознания, отскакивая, как горох от стенки. Лололошка сидел у окна и смотрел, как ветер гоняет по асфальту первый опавший желтый лист. Слова лектора долетали до него обрывками, теряя смысл еще на подлете. Его мозг, еще вчера отчаянно цеплявшийся за городской ритм, сегодня напрочь отказывался воспринимать эту псевдо-деятельность. Все казалось бесконечно далеким, абстрактным и бесполезным. Он отвлекался разве что посмотреть, как лениво танцуют пылинки над партой в столбе утреннего света. Это была та самая, знакомая до тошноты «вечно длящаяся пара». Та, что длится не полтора часа, а целую вечность. Та, где время не идет, а выцвечивается, как старый фотоснимок. Каждый вздох преподавателя, каждый скрип мела по доске, каждое перелистывание страницы в конспекте соседа отдавался в висках тягучим, нудным эхом. Он чувствовал, как его мозг медленно, но верно превращается в вату. Мысли расплывались, слипались, цеплялись за что-то постороннее. Он видел однокурсников – кто-то увлеченно печатал что-то, кто-то переписывался в телефоне, кто-то просто спал, положив голову на сложенные руки… Все они куда-то двигались, к чему-то готовились, о чем-то мечтали. А он сидел здесь, в этой добровольной тюрьме скуки, потому что «так надо». Потому что таков ритм. Учеба, волонтерство, работа. Бесконечный цикл. Пальцы сами потянулись к телефону. Он зашел в чат волонтеров. Сообщения сыпались одно за другим, как из рога изобилия. Новые просьбы, новые проблемы, новые «срочно!» и «нужна помощь!». Дженна отмечала его в каждом втором сообщении. Обычно его бы это завело, заставило бы чувствовать себя нужным, включиться в эту суету. Но сейчас он смотрел на эти восклицательные знаки и смайлики с плохо скрываемым раздражением. Еще один виток беличьего колеса. Еще одна порция чужих проблем, которые ему предстояло решать. Лололошка устал от них… Потом он перелистнул на переписку с Диланом. Там было тихо. Всего два его вчерашних сообщения про ключи и его собственный короткий ответ. Все так размеренно и спокойно, несмотря на эмоциональные окраски… Ну да, поругал за безответственность. Ло более чем уверен, Дилан ему мстит за то время, что они жили вместе в общаге, когда, еще будучи глупым и уверенным в себе первокурсником, Лололошка пытался привить своему соседу здоровый режим компьютера и отдыха. Молодой человек улыбнулся. Ему самому частенько прилетало от Карла за безответственность тогда… Он посмотрел на последний онлайн Дилана… И тут его осенило. Вчера он как-то отвлекся на неожиданно перескочившее время, мысль как-то не особо закрепилась в голове… Сегодня и есть это «завтра». Лектор что-то чертил на доске, выводя замысловатые схемы, которые уже никто не смотрел. В аудитории стоял тихий гул. Кто-то зевнул так громко, да так заразительно, что волна зевков прошлась по аудитории, не миновав преподавателя. А ведь прямо сейчас Дилан, его единственный друг, который не боится влезать в его вечную суету, который беспокоится о нем, с которым их свело совместное проживание в общаге – тащит на себе свои коробки, свой компьютер, своего «био-модуля». А он сидит здесь и слушает про применение вариационных методов в том, на что ему в эту секунду было глубоко наплевать. Что-то внутри него, натянутое до предела за последние дни, тихо и окончательно щелкнуло. Он резко поднялся. Стул громко скрипнул по полу. Несколько человек обернулись. Преподаватель на секунду прервал свой монотонный бубнеж и укоризненно посмотрел на него поверх очков. – Извините, – пробормотал Лололошка, опускаясь обратно. – Забылся… Пары пропускать с самого начала учебы точно не стоит. Конечно, отсидеть их было еще той пыткой… Но хорошо, что единичной. Как только минутная стрелка обозначила конец пары, он схватил свой рюкзак и практически вылетел из аудитории, расталкивая людей. Его сердце неистово колотилось, но это был не страх, а странное, щемящее чувство освобождения. Он ломал график. Выпадал из ритма. Делал что-то не так. Дверь аудитории закрылась за ним, отсекая тот душный, спертый мир. Он почти бежал по длинному коридору института, и с каждым шагом тяжесть с плеч понемногу спадала. Он выскочил на улицу, под щадящее осеннее солнце, и глотнул полной грудью воздух, с примесью грязи и выхлопных газов, но почему-то звучащий именно свободой. Лололошка достал телефон, одним движением пальца отправил Дженне сообщение: «Сегодня пас, прости», и выключил звук. Конечно, он чувствовал себя виноватым. Было немного странно и страшно вот так отказывать людям – что если отвернутся? Что если он останется один и будет всеми порицаем? Он столько дней уже пропустил и стольких подвел… Но как помогать другим, когда не можешь помочь себе? Они встретились у съемной квартиры Дилана. Конечно, программист не ожидал его увидеть. – Ты чего не на парах, студент? Дверь в квартиру Дилана была распахнута настежь, и оттуда до появления парня в белой толстовке доносились звуки энергичной возни и… Недовольное мяуканье. Внутри царил настоящий хаос. Посередине комнаты стояла полузакрытая картонная коробка, из которой торчали провода, похожие на спутанные лианы. Рядом Дилан, с невозмутимым видом самурая, пытался запихнуть внутрь дорогущую механическую клавиатуру, не повредив хрупкие переключатели. – Я отсидел и к тебе, решил с переездом помочь. – Коротко ответил Лололошка, скидывая рюкзак в угол и оглядываясь. Из соседней комнаты донесся возмущенный вопль. – Это Абилка, – закатил глаза Дилан, пакуя клавиатуру. – Она выражает категорический протест против процесса переезда. Явно считает, что ее личное пространство ущемлено стенами переноски. – Понимаю ее, – пробормотал Лололошка, пробираясь через завалы к комнате. Пушистый черный «био-модуль» с белой мордочкой был внушительных размеров. Лололошка с трудом мог узнать в этой кошке того уличного блохастика, которого перепутал с другим котом и случайно подобрал. – Привет, чернолапка… Помнишь меня? Увидев Лололошку, кошка издала еще один, более требовательный звук и боднула головой прутья. – Ты так редко приходишь, что она, скорее, помнит не тебя, а то, что ты постоянно ее чем-то подкармливаешь! Молодой человек открыл рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его, поняв, что может только оправдываться… – Так, с чего начинаем? – Кашлянув, перевел тему Ло и закатал рукава. – Начинаем с того, что ты держишь эту дверь, пока я тащу ее с вещами. Потом грузим коробки в машину. Машина уже ждет внизу. – Ты заказал машину?... – Лололошка с ужасом оглядел все коробки с вещами. – Ну да. Чувак, в твой скутер при всем желании не влезет даже мой монитор. А их у меня три. Дилан поставил переноску на коробку – видимо, с вещами Абилки, – и направился к двери. Кошка, почувствовав передвижение, мгновенно превратилась в черное воплощение хаоса. – Абилка! – Прикрикнул на нее Дилан и питомец тут же притих. Как только друг скрылся за дверью, Лололошка принялся таскать коробки. Суета была приятной, физической, отвлекающей. Он бегал по лестнице, закидывая в багажник такси коробки с надписями «Диски», «Хрупкое! (комп)», «Одежда». Дыхание сбивалось от постоянного подъема на этаж и спуска обратно с каким-то грузом, спина взмокла, но в голове наконец-то воцарилась тишина. Через сорок минут самый жуткий бардак был укрощен. Кошка в переноске недовольно шипела, основная часть вещей была погружена. – Это кошмар! – Погрузив последнюю коробку на крышу машины, выдохнул Ло. – Куда тебе столько вещей? – Не задавай глупых вопросов. Они поднялись в квартиру в последний раз, чтобы проверить, все ли забрали. Дилан вытер лоб, оглядев помещение. – Все. Осталось прибраться и сдать ключи. Первое мне делать лень, а второе отложу на завтра. Поехали? – Поехали, – кивнул Лололошка. Они вышли на улицу, к ждущему такси. Город шумел вокруг, но теперь этот шум был просто фоном для их маленькой, частной операции по переселению программиста. Лололошка поймал себя на мысли, что он не проверял телефон уже почти час… И не горел желанием это сделать.

***

Солнце за окном медленно клонилось к закату, растягивая по голому полу длинные холодные тени. Воздух в квартире, еще недавно пустой и леденящий, теперь был наполнен тихими, бытовыми звуками – негромкое позвякивание проводов, которые Дилан аккуратно раскладывал по полу, стараясь не спутать их в гигантский клубок, урчание кошки, уже освоившейся на новом месте и деловито отдирающей плинтусы, глухой стук картонных коробок, которые Лололошка передвигал с места на место… Дилан, как сапер, обезвреживающий мину, осторожно извлекал из коробок свои сокровища: стопки технической литературы в одинаковых темных обложках, блоки питания, девайсы, о назначении которых Лололошка мог только догадываться. Он раскладывал все это по аккуратным стопкам, словно выстраивая невидимую, понятную лишь ему одному схему. Лололошка помогал молча, погруженный в собственные мысли. Он подавал коробки, отклеивал скотч, сминал пустую упаковку. Действия были простыми, почти медитативными. Он ловил себя на том, что его дыхание синхронизировалось с неторопливыми, точными движениями Дилана. Это был странный, непривычный покой. Именно в этой почти что потусторонней тишине это и произошло. Дилан извлек из глубин коробки, забитой старыми блокнотами и распечатками, небольшой предмет, завернутый в мягкую, темную замшу. Он развернул его с той же практичной аккуратностью, с какой делал все. На его ладони лежал старый компас. Не обычный, туристический, а, судя по всему, морской – массивный, латунный, с тяжелой, прочной крышкой, на которой был выгравирован сложный узор, напоминающий то ли волны, то ли спирали. Стекло было слегка мутным, стрелка – неподвижной. – Что это? – Тихо спросил Лололошка. Собственный голос звучал как будто со стороны. – Безделушка прикольная, – так же тихо ответил Дилан, поворачивая компас в руках. – Нашел на блошином рынке лет пять назад. Понравился, вот и купил. Он щелкнул пальцем по стеклу. Стрелка не дрогнула. – Не работает, – констатировал он и потянулся, чтобы отложить его в стопку с другими ненужными вещами. Но в этот момент луч заходящего солнца, пробившийся сквозь не зашторенные окна, упал прямо на латунный корпус. Металл вспыхнул теплым, живым золотом, а тень от гравировки на мгновение легла на стену причудливым, двигающимся узором. И стрелка дернулась. Не резко, а плавно, почти лениво. Она качнулась, замерла на секунду и медленно, неуклонно повернулась. Но не на север. Она повернулась и четко указала на Лололошку. Они оба замерли, уставившись на прибор. Дилан поднял бровь, выражение его лица сменилось с равнодушного на заинтересованное. Он медленно повертел компас в руках. Стрелка, слегка подрагивая, продолжала упрямо указывать на человека в белой толстовке, куда бы Дилан ни перемещал руку. – Ты что на завтрак магнитов поел? – Попытался отшутиться программист. – Не знал, что мой друг мутант. Лололошка молча смотрел на темную стрелку, направленную прямо на него. По спине легонько пробежал табун холодных мурашек. Он не мог избавиться от ощущения, что что-то не так. Будто что-то во вселенной, какой-то забытый механизм, вдруг щелкнул и на мгновение указал на него. Не на север, не на юг. На него. Но меньше минуты погодя он снова превратился в сломанную безделушку. Стрелка, оставленная без внимания, медленно, с обреченным видом, дрогнула и замерла в своем обычном, бесполезном положении. Дилан, не дождавшись объяснений, которые Лололошка и сам дать не мог, просто пожал плечами и положил компас на стеллаж. – Заглючил наверно, – заключил он и снова погрузился в разбор проводов. Лололошка отвернулся и продолжил сминать картон, но ощущение этого тихого, мимолетного чуда не отпускало. Сумерки окончательно вступили в свои права. Работа по разбору вещей постепенно затихала, уступая место почти комфортному хаосу. Дилан, распаковав последнюю коробку с вещами, потянулся, и его взгляд упал на фотоаппарат, лежавший на полке у входной двери. Он казался инородным телом среди современной техники и картонных коробок. – Что за зверь? – Дилан кивнул в сторону фотоаппарата, вытирая пыль с рук о джинсы. Лололошка, сминавший последнюю пузырчатую пленку, вздрогнул, словно его отозвали из очень далекого путешествия. Его взгляд скользнул по узнаваемому корпусу, и на мгновение в горле снова встал тот самый горький ком. – Старый фотик. Нашел, когда вещи матери разбирал… – Буркнул он, отводя глаза. – Отцовский. Он произнес это намеренно опуская все детали, всю ту боль и странное умиротворение, что были с ним связаны. Он не сказал о письме. Не сказал о фото на закате. Не сказал о том, что внутри, возможно, осталась самая важная в его жизни пленка. Дилан, почувствовав каменную стену в его тоне, лишь кивнул, принимая правила игры. Он повертел аппарат в руках, щелкнул затвором с тихим, удовлетворенным «хм», оценивая механику, и аккуратно поставил его обратно на место. Вопрос был исчерпан. И в этот самый момент тишину комнаты, эту хрупкую, едва зародившуюся ауру покоя, разорвал резкий, визгливый рингтон. Звук был нарочито деловым, требовательным, чужим в этой обстановке. Лололошка вздрогнул так, будто его ударили током. Он знал этот рингтон. Он специально поставил именно этому человеку другой. Джон. Сердце упало куда-то в пятки, а затем забилось с бешеной, тревожной частотой. Рука сама потянулась к телефону, лежавшему на полу, как к оружию, которое вот-вот выстрелит. – Да? – Его голос прозвучал сдавленно. – О, кто это изволил наконец взять трубку? Где ты, вафля? Мне нужно с тобой поговорить. – Без лишних предисловий, через оскорбления к делу. Типичный Джон. – Я дома… – Только и смог ответить Ло. – Тогда жду тебя в кофейне «Канди» через двадцать минут. – Лололошка даже не успел открыть рот, чтобы что-то возразить или просто согласиться. В трубке раздались короткие гудки. Тишина комнаты после этого звонка показалась оглушительной. Ритм города, тот самый бешеный, безжалостный метроном, только что вломился сюда, в эту крепость, через телефон, и снова вцепился в него своими когтями. Лололошка засуетился. Внешне он еще пытался сохранять спокойствие, но движения его стали резкими, порывистыми. – Джон позвонил, ждет в «Кенди», – бросил он Дилану, уже завязывая шарф. – Скоро буду, не теряй. Он не смотрел на друга, избегая его взгляда. Ему было стыдно. Стыдно за эту суету, за эту покорность, за то, что он снова, как собака на поводке, рвется на зов. – Окей, – просто ответил Дилан, не отрываясь от подключения монитора. – Ключи мне оставь. Лололошка уже почти не слушал. Он нащупал в кармане кошелек, наскоро проверил, на месте ли ключи от квартиры, которые тут же бросил рядом с фотиком, и практически выбежал в подъезд, хлопнув дверью. И город тут же настиг его. Едва он выскочил на улицу, его накрыла волна вечерней суеты. Гудки машин, сирена где-то вдали, рев мотоцикла, пронзивший все насквозь. Воздух, еще недавно казавшийся чистым, снова стал густым от выхлопов и запаха чужой еды из открытых окон кафе. Свет неоновых вывесок замигал назойливо и агрессивно, отражаясь в лужах на асфальте. Он побежал. Ноги сами понесли его вперед, обходя лужи, лавируя между медлительными прохожими. Дыхание сбилось, в груди кололо. Он не просто шел – он бежал от того тихого укрытия, что начало появляться, бежал навстречу холодному, расчетливому взгляду брата. Бежал, потому что таков был ритм. Нельзя было замедляться. Нельзя было заставлять ждать. Тем более, что ему тоже было, что сказать. Он чувствовал, как его сердце, еще несколько минут назад бившееся ровно и спокойно, теперь колотится в такт его частым шагам и общему гулкому пульсу мегаполиса. Давление. Оно вернулось – это физическое ощущение сжатия со всех сторон, будто само пространство города сузилось, чтобы подгонять его, подталкивать в спину. Он видел лица прохожих – уставшие, озабоченные, погруженные в себя. Никто не смотрел по сторонам. Все куда-то неслись, как и он. Он был снова частью этого механизма, винтиком, который должен крутиться с нужной скоростью. Крошечная кофейня «Канди», которая должна была стать безопасной зоной от городского ритма, оказалась уютной ловушкой. Она притворялась тихим уголком – теплый свет бра отражался в полированном дереве столешниц, сладковатый, густой аромат свежемолотых зерен и ванили висел в воздухе, как плотный, удушливый сироп. Звуки города сюда доносились приглушенно, сквозь толстое стекло витрины, превращаясь в далекий, монотонный гул, похожий на шум моря в раковине, поднесенной к уху. Но для Лололошки это не было спасением. Это была звукоизолированная камера, где его собственное нервозное биение сердца и предательски громкое дыхание становились самыми громкими звуками вселенной. Он сидел за столиком у стены, вжавшись в угловое сиденье, и чувствовал, как его тело отчаянно сопротивляется этой искусственной, купленной за стоимость чашки кофе идиллии. Кожа под одеждой покрылась липкой, холодной испариной, хотя в кофейне было тепло. Ладони, сжимавшие край стула, были влажными. Каждый вдох казался тяжелым и приторным до тошноты, этот воздух не насыщал легкие, а обволакивал их изнутри липкой пленкой, мешая дышать. Он прибежал раньше, пусть и немногим, но раньше. Спешил, подгоняемый внутренним кнутом, вбитым братом. И теперь вынужден был ждать. Минуты растягивались в часы. Время внутри «Канди» текло иначе – медленно, заставляя каждую секунду осознавать с мучительной четкостью. Перед ним стояли два стакана. Его собственный, уже наполовину пустой, с остатками остывшего капучино, и второй – для Джона. Высокий, прозрачный стакан – капучино на миндальном молоке с корицей и без сахара, который он заказал даже не глядя в меню, – по памяти. А сейчас он сминал салфетки в кривые оригами – лишь бы сделать хоть что-то, занять руки, оправдать свое раннее присутствие. Ледяные шарики внутри уже подтаяли, границы между слоями молока и эспрессо начали размываться, превращаясь в мутную, неприглядную жижу. Он смотрел на этот стакан, и ему казалось, что это идеальная метафора его нынешнего состояния – все смешалось в грязную, бесформенную массу, утратив первоначальный смысл и вид. Его взгляд скользил по стенам, увешанным винтажными фотографиями, по полкам с пачками дорогого чая, по другим посетителям. Девушка с ноутбуком, увлеченно печатающая, изредка улыбалась чему-то на экране. Тихо беседующая влюбленная парочка… Бариста – молодой человек с бейджиком «Хайси» – методично вытирал питчер, погруженный в свои мысли. Все они были здесь, в этом теплом, пахнущем кофе мире, но существовали в параллельной, недоступной ему реальности. Они были частью уюта, а он – инородным телом, грязным комком стресса, занесенным с улицы и испортившим всю картину. Он ловил себя на том, что его нога под столом бешено трясется, отстукивая тот самый проклятый городской ритм, от которого он пытался сбежать. Он силой воли заставлял ее замолкать, но через минуту она снова начинала мелко-мелко дрожать, выдавая внутреннюю бурю. Каждый звонок входного колокольчика заставлял его вздрагивать, сердце заходилось в ожидании, а затем, когда в дверях появлялся незнакомец, сжималось в комок разочарования и облегчения одновременно. Снаружи, за стеклом, жизнь мегаполиса кипела своим привычным, бешеным темпом. Мелькали фары, спешили люди, мигали вывески. А он сидел в этой стеклянной банке, в этом аквариуме с искусственной атмосферой, и ждал. Ждал приговора. Ждал нового витка давления. Ждал, когда дверь откроется и в его хрупкое, временное укрытие ворвется тот самый холодный, расчетливый ветер с улицы в образе его брата. Ожидание было физической пыткой. Оно сковывало плечи, сжимало виски тугой повязкой, заставляло желудок сжиматься в комок. Лололошка чувствовал каждый удар своего сердца, каждый предательский вздох, каждое непроизвольное движение глазами. Это была тихая, паническая агония, приправленная сладким запахом увядающей ванили и горьким послевкусием остывшего кофе на языке. Он был полностью, абсолютно одинок в этой толпе уютно устроившихся людей, и его единственным спутником было давящее, липкое, всепоглощающее ожидание. Дверь кофейни открылась с тихим, вежливым звонком, и в уютную, насыщенную ароматами атмосферу ворвался стремительный холодок с улицы. И он – Джон. Он вошел не просто, а явился, заполнил собой пространство. Весь в ослепительно белом – белое пальто, безупречно сидящее на широких плечах, белая рубашка, белый пиджак, отбрасывающий блики под теплым светом бра. Даже волосы были уложены с такой безупречной геометрической точностью, что казались не прической, а архитектурным проектом. Он был живым воплощением чего-то прекрасного, успешного и опасного одновременно. И лишь один штрих нарушал эту монохромную, стерильную гармонию – длинный, мягкий шарф, наброшенный на шею. Такой же, как у Лололошки, связанный мамой когда-то в подарок обоим. Яркий, кричаще-оранжевый в клеточку, как предупреждающий знак. Он был единственной нитью, видимой параллелью между ними, и от этого он казался еще более чужим и ядовитым. – О, ты уже здесь? Как здорово. – Едко протянул Джон. Он сбросил пальто на спинку стула с небрежной грацией и плюхнулся напротив, даже не взглянув на брата. Его глаза быстрыми, сканирующими движениями оценили обстановку, ценники, других посетителей, отметив их для себя в некой внутренней базе данных. – А я уже испугался, что тебя придется ждать. – Эта фраза прозвучала как самая изощренная насмешка. Его взгляд на секунду зацепился за одинокий стакан на столе – свой Лололошка держал в руках, боясь выпустить из напитка остатки тепла. Без лишних вопросов, без тени сомнения, он схватил его. Лицо Джона скривилось от легкой брезгливости. – Фу, остыл. – Он отставил стакан, словно отодвинул нечто недостойное. Лололошка молча наблюдал за этим спектаклем. Каждое движение брата, каждое слово вбивало в него тонкий, острый гвоздь. Он чувствовал, как под столом его колени снова начинают мелко дрожать, как ладони становятся ледяными и влажными. Внутри все сжималось, нарастало, как гроза перед разрывом. Сладкий воздух кофейни вдруг стал пахнуть металлом и статическим электричеством. – Джон? – Его собственный голос прозвучал тихо, хрипло, словно пробиваясь сквозь плотную вату. – М? – Брат отозвался, наконец-то посмотрев на него. Но взгляд его был рассеянным, он уже мысленно был где-то далеко, решая следующие десять задач в своем ежедневнике. Глубокая, разрывающая грудь тишина повисла между ними на долю секунды. Лололошка собрал в кулак всю свою волю, всю боль, все отчаяние, скопившееся за эти дни, и выдохнул: – Я хочу выкупить твою долю дома. Слова повисли в воздухе, тяжелые и звенящие, как удар колокола. Секунда. Две. Идиллическая маска кофейни «Канди» треснула вдребезги. Джон замер. Его безупречное, холодное лицо сначала выразило лишь легкое, почти машинальное недоумение, будто он услышал фразу на неизвестном языке. Мозг обрабатывал информацию, переводя ее в категории выгоды, рисков, цифр. Затем брови медленно поползли вверх. Рассеянность испарилась, уступив место острому, пристальному, хищному интересу. Он откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком и уставился на брата таким взглядом, словно впервые увидел его. Не брата-близнеца, не неудачника, а неожиданно абсурдного игрока за столом переговоров. На его губах появилась медленная, растянутая улыбка. Не теплая, не дружеская. А холодная, опасная.