Несовершенная реальность

Лололошка чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Нет, выше. Где-то в стратосфере, в разреженном воздухе… Предгрозовом озоне – дышать было слишком легко, слишком свежо, готова кружилась от переизбытка чувств. Он физически ощущал эту легкость – будто его кости заменили на полые птичьи, а самого его вот-вот сдует ветром. Лололошка порой ловил себя на том, что привычная термосумка сегодня не такая неудобная и, что более важно, почти не тяжелая, да и пальцы в тонких перчатках не сводит от холода. Словно их грело изнутри то тепло в груди, что расходится по телу. Он всегда полагался только на себя. Он должен быть опорой, помогать тем, кому нужно надежное плечо… А надежное плечо не может быть слабым. Но сегодня… Сегодня он сдался. Уронил этот щит, открылся, позволил другому человеку заглянуть в самую тревожную, самую уязвимую часть своего мира. И не прогадал. Не прогадал настолько, что теперь каждый шаг по серому потрескавшемуся асфальту отзывался в теле легкой, пьянящей дрожью. Это были не просто воспоминания – это были живые отпечатки на коже: тепло чужого дыхания на шее, неуверенные прикосновения, тихий смех и робкие стоны, застрявшие в подушке. В животе поднимался ворох бабочек – целая вселенная трепетных, ослепительных всполохов, заставлявшая его на ходу сглатывать комок не то смеха, не то паники. Он до сих пор не мог поверить. Как это произошло? Какая цепь невероятно абсурдных событий – смерть матери, порт, тени, Джон, прокс – привела его к этому? К тому, что пахло не одиночеством и пылью, а чужим шампунем и сном. К тому, что в его опустевшем мире вдруг нашлось место для кого-то еще… Его неизменное расписание, вечное выживание, отчаянные попытки проанализировать, разложить по полочкам, найти подвох. Найти лучшее решение, точку компромисса то здесь, то там, перекроить себя, лишь бы удобно было другому… И это он вот так просто и естественно с кем-то переспал. Каждое воспоминание о приятном времяпрепровождении било током, стирая все мысли. Была ли это случайность? Или потусторонний зов, который они оба наконец услышали? Неважно. Важно было то, что произошло после… И как много будет этого после. Чем оно будет наполнено, с чем ассоциироваться… Лололошка на ходу, посреди серой уличной слякоти, непроизвольно ухмылялся, потом спохватывался, оглядывался – не видел ли кто, – и глупая улыбка расползалась снова. Пусть видят. Пусть он выглядит как последний идиот, зато он счастливый. Развозя заказы, он улыбался каждому, будто его собственного счастья было так много, что он готов поделиться им со всеми. А под вечер пошел снег. Настоящий пушистый новогодний снег, искрящийся под светом заходящего солнца. Крупные хлопья кружили над городом, медленно и величаво, словно неспеша укутывая оголенные деревья, грязные крыши и ржавые балконы в белый чистый саван. Ветер закручивал их в призрачные воронки, усыпая хрустящим белым слоем подмерзший асфальт и пожухлую траву. Было тихо. Шум города приглушило снежным одеялом, остался лишь далекий, мягкий гул. Он смотрел, как снежинка села на рукав его куртки и не таяла… Идеальная, ажурная, хрупкая звездочка. Лололошка задержался у своего подъезда, отбросив рюкзак на заснеженную лавочку. Он запрокинул голову, подставив лицо падающим хлопьям. Холодные, мокрые звездочки таяли на его горячей коже, оставляя легкие, щекотные поцелуи… А он стоял, не двигаясь, завороженный этой внезапной встреченной красотой. В ушах стояла оглушительная тишина, которую приносит первый настоящий снегопад, заглушая даже отдаленный гул. «Интересно, а в Архее есть снег..?» – Мысленно спросил Лололошка, обращаясь к небу. Он представил Эграсселя – его изумрудные глаза, широко раскрывшиеся от удивления, длинные золотые ресницы, на которые опустятся белые хлопья. Представил, как тот осторожно, как диковинный артефакт, коснется снега тонкими пальцами, почувствует холод, и на его лице появится то самое выражение сосредоточенного, детского любопытства. Лололошка нехотя повернулся к тяжелой металлической двери, покрытой слоем облезшей краски и граффити… Даже в таком виде уродливая дверь сейчас казалась ему вратами в некое святилище. Он сунул окоченевшие пальцы в карман джинсов, нащупал холодную связку ключей. Металл звонко брякнул, домофон запищал – и Ло втянул в себя знакомый запах подъезда: сырость, старая краска, слабый отголосок чьей-то жареной картошки и никотина. Но сегодня этот запах был прелюдией. Предвкушением. Он почти бежал по лестнице, не обращая внимания на хруст подошв по песку и соли. Его сердце билось чаще – уже не от нагрузок, а от этого странного, сладкого нетерпения. Он торопился домой. Домой. Раньше это слово означало просто квадратные метры. Пустую, неуютную коробку с пропахшими одиночеством стенами, идентичную сотням других в этих бетонных башнях. Место, где он только спал, хранил вещи и иногда готовил ужин, который потом ел в гробовой тишине, уставившись в экран телефона. А теперь… Теперь это было место, где он просыпался не под вой будильника, а под тихое, ровное дыхание у своего плеча. Где утром на кухне пахло не только дешевым растворимым кофе, но и чем-то новым, непривычным – может, тем самым странным травяным чаем, который Эграссель пытался заварить из найденных в аптечке сборов, когда болел… Место, где днем, зарывшись в конспекты, он мог в любой момент обернуться и задать вопрос, поделиться глупой мыслью с другом, просто встретиться взглядом с кем-то, кто поймет. Где вечером не надо было ломать голову над ужином на одного – теперь это была общая задача, с мирным разделением обязанностей. Где засыпал он не под гнетущую тишину, а под монотонный, убаюкивающий стук клавиш из-за стены Дилана, иногда разбавляемый сдавленным «черт!» или довольным «ага!». И, конечно же… С теплом. С тем самым живым, дышащим теплом под боком, которое растопило вечную мерзлоту в его груди и превратило ее в бурлящий, трепетный родник. О, и Абилка. Как же без нее? Эта маленькая черная царица, которая, кажется, из всех обитателей их тесной квартиры уважала и считала равной себе только эльфа. Она спала на его ногах, тыкалась мордочкой в его ладонь и смотрела на него теми самыми зелеными, всепонимающими глазами, будто знала какую-то древнюю кошачью тайну, которую он, жалкий человек, был не в состоянии постичь. «Предательница», – мысленно смеялся он, не в обиде. Лололошка, запыхавшись, но с той же дурацкой улыбкой, поднялся на свой этаж. На их площадке снова пахнет никотином… Придется надевать маску на Эграсселя. Он вставил ключ в замочную скважину, почувствовал привычное сопротивление, затем мягкий поворот. Механизм тихо щелкнул несколько раз. Лололошка уже напевал себе под нос что-то бессвязное и бодрое, отбивая ритм ключами друг по другу. Теплый, знакомый воздух квартиры обволок его, смывая с кожи холод улицы. Он сбросил сумку на пол, отряхнул снег с волос. – Я дома! – Крикнул он звонко от счастья и предвкушения, перекрывая шум воды из душа у Дилана. Он замер, прислушиваясь, вглядываясь, ожидая увидеть знакомую блондинистую головушку… Но ничего, кроме шума воды и гудения системника. Ни мурчания Абилки, ни заедающих песенок из мультика, ни сдержанного кашля, ни даже того самого, едва уловимого запаха чужого леса, что всегда витал в воздухе, смешиваясь с запахом старого дома и кошачьего корма. Просто тишина. Глубокая, пустая. В груди что-то екнуло – маленький, холодный щелчок, будто сломалось перо замка в его собственном сердце. Он сбросил ботинки, не развязывая шнурков, оставив их валяться у порога. Мокрые носки прилипли к полу, оставляя темные следы. – Эграссель? – Позвал он уже тише, пробираясь в комнату. Дверь была приоткрыта. Оставленный ими беспорядок – скомканное одеяло, подушка на полу, его собственная снятая наспех футболка – так и остался нетронутым. Луч уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щель в шторах, лежал на простыне пустым желтым прямоугольником. На тумбочке рядом с кроватью стояли очки Лололошки. Воздух в комнате был спертым, но холодным. Слишком холодным. Будто все тепло ушло вместе с… Нет. Он не ушел. Он не мог просто уйти. Может, вышел? На ту самую прогулку, которую Ло обещал? Но обещал же вместе… В парк. Вечером. А на улице уже темно и снег. Лололошка подошел к кровати. Его пальцы дрогнули, коснувшись простыни. Ткань под лучом фонаря была прохладной, почти ледяной. Ни теплого пятна, ни вмятины от тела. Только складки, которые он сам оставил, вырываясь из постели. Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Бабочки, что еще недавно трепетали под ребрами, разом замерли, превратившись в комок колючего льда. Он сделал шаг назад, наткнулся на уголок стола. Дерево больно уперлось ему в поясницу. – Эграссель? – Снова выдохнул он, уже шепотом, обращаясь к пустоте. Тишина ответила ему звоном в ушах. В ней тонул даже привычный шум города за окном. Лололошка обвел взглядом комнату. Везде были его следы. Книга по физике, открытая на странице про гравитацию, с аккуратными пометками на полях его же ручкой. На подоконнике – чашка с недопитой водой. На спинке стула – та самая серая кофта, в которую он сам когда-то одел эльфа. Все на месте. Кроме самого главного. Он вдруг почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Острое, режущее, как осколок стекла… Осознание. Он рванулся к шкафу, распахнул дверцу. Вещи, которые он покупал, висели аккуратно. Пусто. Полка, где лежали запасные простыни, – нетронута. Ничего не пропало. Ни одной вещи. Он просто… Испарился. Лололошка прислонился лбом к холодному дереву шкафа. Дыхание стало прерывистым, в горле запершило. Он зажмурился, пытаясь вытеснить нарастающую панику. Может, показалось? Может, он в ванной? Или… у Дилана? Он вылетел из комнаты, почти споткнувшись о порог. В коридоре было темно. Дверь в ванную была распахнута, внутри – лишь запах влаги и мыла. Свет не горел. – Дилан! – Его голос сорвался, стал хриплым и чужим. Дверь в комнату друга приоткрылась. Из щели показалось недовольное лицо программиста, подсвеченное синим светом монитора. – Ну чего орешь? – Недовольно скривился друг. – Его нет, – выдавил Лололошка. Он старался дышать, старался держаться – за сознание, за стену, чтобы не упасть, за остатки рассудка…. – Кого «его»? Эграсселя? – Дилан вышел в коридор, натягивая худи. – Может, вышел? Ты же вроде ключ ему давал, все дела… Нет? Лололошка покачал головой. Он не понимал ни слова. Он все слышал, видел беспокойство друга, но смысл слов до него просто не доходил. – Он не мог просто так… – Начал он, но голос предательски дрогнул. Он посмотрел на Дилана, и в его взгляде, должно быть, было что-то такое, что заставило друга нахмуриться и отвести глаза. – Ло, – Дилан тяжело вздохнул. – Он же из другого мира… В прямом смысле. Может, его… Ну, обратно дернуло? Как тогда принесло. «Дернуло». Слово было грубым, тупым, как удар кулаком в солнечное сплетение. Лололошка почувствовал, как ноги стали ватными. Он отшатнулся, оперся плечом о косяк. Стена была шершавой и холодной под его ладонью. – Не мог, – прошептал он. – Он бы… Он бы предупредил. Оставил бы записку. Что-нибудь. Но даже он сам не верил этим словам. Что он знал о нем? О его мире? О законах, которые управляли его появлением и исчезновением? Они провели вместе несколько недель. Несколько недель неловких взглядов, тихих разговоров, совместных завтраков и та одна, невероятная ночь. А до этого – целая жизнь в другом измерении, долг, семья, какая-то «искра», о которой он только смутно догадывался. Дилан молча смотрел на него, а потом медленно прошел в комнату Лололошки. Он включил свет. Резкий, безжалостный свет люстры залил все уголки, не оставив места тайне. Он оглядел пустую кровать, нетронутую чашку, очки. – Вещи его тут? – Спросил он уже другим, более мягким тоном. – Нет… То есть да. Все, что я ему дал, на месте. «Кроме него самого», – дорезала мысль где-то на самом дне сознания. Дилан кивнул, словно подтвердил свои худшие опасения. – Ну, что сказать… Звони Джону, – просто заключил он, разворачиваясь к выходу. – Если он свалился обратно в свою сказку, то твой братец – единственный, кто хоть что-то в этом понимает. А я… Я проверю камеры в подъезде. Мало ли. Он ушел, оставив Лололошку одного посреди комнаты, залитой неестественно ярким светом. Тот свет выбелил все краски, сделал знакомое пространство чужим, стерильным, как больничная палата. Лололошка медленно опустился на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он взял в руки свои очки. Пластик был гладким, чуть холодным. Он смотрел на них, но не видел. Перед глазами плыли картинки: золотые волосы на белой подушке, зеленые глаза, полные утренней мути, неуклюжий поцелуй, теплое дыхание на шее… Обещание. Он сжал очки в кулаке так сильно, что оправа больно впилась в ладонь. Боль была острой, реальной. Она немного прояснила сознание. Ло достал из кармана телефон. Экран был мокрым от снега. Он вытер его рукавом, оставив размазанные полосы. Палец дрожал, когда он пролистывал контакты. Нашел имя «Джон» и нажал на вызов. Гудки были долгими, мучительно долгими. Каждый щелчок в трубке отдавался у него в висках. Он прислушивался, затаив дыхание, будто по гудкам мог понять, где его брат и что он сейчас делает. Наконец, на другом конце линии щелкнуло. – Ло? – Голос Джона прозвучал ровно, без эмоций, но в нем слышалась легкая хрипота, будто он недавно проснулся или… Курил. – Джон, – Лололошка сглотнул ком в горле. – Он исчез. Эграссель. Его нет. Просто… Нет. На том конце воцарилась пауза. Не долгая, но настолько плотная, что Ло показалось, будто связь прервалась. – Конкретнее, – наконец произнес Джон. И Лололошка начал описывать. Скомканными, обрывистыми фразами. Пустую комнату. Нетронутые вещи. Холодную простыню. Отсутствие… Всего эльфа. Он слышал, как на другом конце Джон что-то пишет – быстрые, отрывистые звуки ручки по бумаге. – Вероятность обратного межпространственного скачка при стабильном состоянии организма крайне мала, – отчеканил Джон, когда Ло замолчал. – Но не нулевая. Особенно если действовал внешний триггер. Или… внутренний. Его «искра». Ты чувствовал что-то? Видел? Вспышки, аномалии? – Нет. Я… Я не был дома. Работал. – Черт, – послышалось в трубке, но без привычной язвительности, как констатация факта. – Ладно. Сиди там. Не трогай ничего в комнате. Я выезжаю. – Ты… Ты приедешь сюда? – Лололошка не поверил своим ушам. Это чтобы его брат просто так вызвался помочь…? – Если в твоей квартире произошел неконтролируемый разрыв пространственно-временного континуума, пусть и микроскопический, то да, – Джон уже говорил сквозь какие-то посторонние шумы – скрип двери, шаги. – Это теперь и моя проблема. Причем в самой острой фазе. Жди. Связь прервалась. Лололошка опустил телефон на колени. Он сидел, уставившись в желтый прямоугольник света от фонаря на полу. За окном тихо падал снег. Большие, пушистые хлопья кружились в темноте, как пепел после пожара. Он поднял руку и медленно провел пальцами по простыне там, где еще утром лежало теплое тело. Ткань была грубой, безжизненной. И только теперь, в гробовой тишине комнаты, до него начало доходить. Не мыслью, а всем существом. Ощущением пустоты, которая была больше, чем просто физическое отсутствие. Она была дырой в мире, черной дырой, которая затягивала внутрь все тепло, все светлые, дурацкие надежды последних дней. Он обхватил голову руками. Пальцы впились в волосы, тянули их у корней. Тупая боль была слабым, жалким противовесом той боли, что раскалывала его изнутри… Он доверился. В первый раз по-настоящему, без оглядки, доверился. Он не прогадал… Однако жизнь, видимо, поставила лимит его счастью.