freaks

выглядит как помутнение и чувствуется точно так же. сперва вне сомнений —  обычная сердечная недостаточность, написанная на роду и не прошедшая мимо, магнетически собирает все самое скверное. болезни да уродство, худшие качества и прочее непрошенное, отравлявшее жизни родичам еще задолго до его появления на свет. сердце почему-то бьется, как птица в мешке, едва ли когтями не выдирается наружу, обезумев в отчаянии, нужно покинуть, уйти в темный угол и снова перевести дух. пол твердый, немного прохладный, но отсюда хорошо видны звезды под веками, звезды в его ладонях, приобретает выразительную форму мечта их коснуться, к черту звезды, не их, конечно. сырым утром язык налитый свинцом с трудом поддается, освальд давит из себя блеклое, как и он сам, приветствие, занимает место неизменно рядом и старается не наступать на разболевшуюся от непогоды конечность. — ты выглядишь уставшим, - вспышки камер ощущаются как издевательство, эд внимателен, но до смешного тактичен, наклоняет голову на уровень, перешептываются в перерывах между. в животе как следствие разрастается голодным зверем тоскливая брешь. — волнуюсь, - кротко смотрит из под ресниц, дождевая вода и хмурые облака сквозь черноту веток, - пожалуйста, будь рядом. и он будет, но лишь до конца мероприятия. легальная рядовая ложь врезается жаром и болью под лопатку. одинаковые несчастья зеркалят друг друга в осколках на полу. на освальда оборачиваются, не смея шептаться, мысли в головах их оглушающе громкие. доказать свою дефектность, «ох, я помешал вам, не так ли? сейчас все уберу». жевать гравированное стекло, глядя в их обесцвеченные и неправдоподобно выпуклые рыбьи глаза, и хищно улыбаться во весь рот. но он только отходит в сторону, позволяя кому-то за собой подтереть, расслабляет галстук и лихорадочно ищет колючим и цепким, как сорняки, взглядом. эда уже нигде нет. любовь обвивает освальда терновыми ветвями. вино терпкое на вкус и темное, как в голове. теребит подол собственного пиджака, сидя в трапезной в одиночестве, со стен недоверчиво и издевательски смотрят старые покойники на портретах. постепенно он вытеснит остальное, займет все свободное пространство и сотрет существовавших в нем до этого, как ластик, не оставив и следа. изничтожит. и затем, возможно, уйдет? освальда передергивает, он кашляет и прикрывает рот сложенным вдвое шелковым платком с вышитыми инициалами. на нем остаются едва заметные винные следы. эдвард исчез бы непременно оставив после идеально подходящую себе по размерам пустоту. зудит потаенное и глубоко внутри спрятанное нечеловеческое. просит перекинуть терновник на чужую нежную шею (ты же не хочешь сделать ему больно, а, больной урод?), закрутить в узел, врезаясь мякотью ладоней в колючки, окропить и принести себя в жертву, заключить сделку и отдать все, что есть. и освальд действительно отдал бы, но вряд ли эду что-то от него нужно. тепло в локтевом изгибе и направляющий шепот около уха, будничный жест, которым он поправляет освальду галстук и мягкий вкус сваренного утром кофе с легким ароматом корицы, о боги, эдвард ведь даже не догадывается об этом. в горле клокочет от подступающего смешка, прохладные пальцы на саднящей от мысленного перенапряжения переносице, день кажется нескончаемо долгим и к его ужасу норовит завязаться в знак бесконечности. сердце давно спит в своей мягкой постели наверху и не видит снов. любовь — это прекрасно, за завтраком подставляет обе щеки разом, как полагается благочестивым христианам. так учила освальда покойная и горячо любимая мать, чье тело в сырой кладбищенской земле стало убежищем для сотен червей и насекомых, пусть даже после смерти, воплощение щедрости и чистоты.