Глава XXIII. Русичи против упырей: Часть вторая
15 февраля 2026 г., 19:32
Анастасия, впервые за весь бой, отступила на шаг. Её расчёт изменился. Враг, которого она сдерживала, перестал существовать. Перед ней стояло нечто иное. Не воин. Не король. А чудовище, рождённое страхом и легендой.
И над всем этим, в холодном лунном свете, парили двое: королева ночи, Мастер, пожертвовавшая человечностью своего Лансера ради его спасения, и призрачный всадник на коне, чья сабля была обагрена её кровью.
Фёдор поднёс клинок к лицу, почти любуясь этим алым узором на холодной стали. В его глазах, цвета драгоценных изумрудов, мелькнуло нечто странное — не торжество, а удивление. Как у коллекционера, внезапно обнаружившего редчайший экземпляр в своей коллекции.
— Какая… насыщенная, — произнёс он тихо, почти мечтательно. — Ваша кровь, синьора. В ней слышен звон старых монет и шелест пергамента. И… — он склонил голову, принюхиваясь, — запах маргариток. Вы любили их в детстве, не так ли? Или, быть может, их любил тот, кто был вам дорог?
Синьора замерла. Её крылья, только что расправленные для атаки, дрогнули, словно от удара.
— Откуда ты… — выдохнула она, и в её голосе впервые проступило нечто, похожее на страх.
— Я был кравчим, — Фёдор улыбнулся своей холодной, прекрасной улыбкой. — Я различал яды по одному лишь аромату. А ваша кровь… она пахнет памятью. Я просто умею читать.
Он опустил саблю. Кровь продолжала струиться по лезвию, падая в пустоту. Капли застывали на лету, превращаясь в рубиновые кристаллы, которые тут же рассыпались багровой пылью, коснувшись земли.
Синьора не ответила.
Она не могла.
Потому что слово «маргаритки» прозвучало как удар хрустального колокола, разбивающего тишину её сознания на тысячу осколков. И в каждом из этих осколков отражалось одно и то же.
***
Тоскана. Лето. Воздух тяжёлый от зноя и цветочной пыльцы. Мария сидит на траве, подобрав под себя ноги, её длинное платье цвета слоновой кости раскинулось по зелени, как лепестки упавшей камелии. Рядом, прижимаясь к её боку, сидит Соле. Девочке четыре года, её тёмные кудряшки выбиваются из небрежно заплетённой косы, а в маленьких руках — целая охапка маргариток, сорванных собственноручно. — Мама, смотри! — звенит голосок, чистый, как горный ручей. — Я сделала венок! Мария наклоняется, позволяя дочери возложить на её голову неуклюже сплетённый венок. Стебли торчат в разные стороны, некоторые лепестки поникли, но для Марии это самая дорогая корона, что когда-либо украшала её голову. — Ты моя королева, мама, — шепчет Соле, серьёзно глядя матери в глаза. — Королева цветов. Мария молчит. Она не может говорить — голос перехватывает чем-то тёплым и солёным. Она лишь прижимает дочь к себе, вдыхая запах её волос — смесь детского мыла, солнца и маргариток. Она запоминает этот миг. Всеми клетками, всей кожей, всей вечностью, что у неё впереди. — Всегда, моя крошка, — шепчет она в пушистую макушку. — Всегда. Венок из маргариток. Он до сих пор где-то там, в особняке Бакарди. Засохший, рассыпающийся при малейшем прикосновении. Она приказала сохранить его. Заключить в стекло, как реликвию, как мощи святой, которой стала для неё её дочка. Иногда, в самые тёмные ночи, Мария достаёт его и смотрит. Просто смотрит, не поднимая стеклянного купола. Боясь, что даже дыхание обратит эти хрупкие лепестки в прах. Как и её дочь.***
Воспоминание схлопнулось, вернув её в реальность — холодную, пропахшую железом крови и озоном битвы. — Ты… смеешь… — голос Синьоры дрогнул. — Ты смеешь касаться моих воспоминаний... — Я не касаюсь ничего, сударыня, — тихо молвил Фёдор, и в голосе его впервые не звучало ни ядовитой усмешки, ни ледяной игры. Лишь странная, тяжкая усталость. — То, что вы носите в каждой капле крови своей. То, что не можете отринуть. Я лишь узрел то, что начертано на скрижалях души вашей. Он опустил саблю, и кровь Синьоры — последняя капля — упала с лезвия вниз, в темноту, не достигнув земли. — Вам не нужен Грааль, чтобы вернуть её, сударыня, — добавил он почти неслышно. — Вам нужно простить себя за то, что вы её не уберегли. Эти слова упали в тишину тяжелее любого удара копья. Её лицо, прекрасное и безупречное, как у статуи работы Бернини, впервые за многие десятилетия утратило свою ледяную маску. Внизу, из горла Дракулы, вырвался низкий, вибрирующий звук. Он чувствовал её боль. Он всегда чувствовал её боль, даже сейчас, когда человеческое в нём утопало в океане древней жажды. Его копьё, чудовищное и живое, дрогнуло в руках. — Donna mia… — прохрипел он, и в этом голосе всё ещё слышался Влад, её Влад, её signore. — Не плачь… Синьора резко вскинула голову. Слёзы, которые она не позволяла себе пролить десятилетиями, всё же блеснули на её ресницах — две крошечные сапфировые капли, проступившие к её рубиновым глазам. Её взгляд упал вниз, на Дракулу — на чудовище, в которое она превратила своего князя. На монстра, созданного её собственной волей, её страхом, её любовью. Но сожаление длилось лишь мгновение. Она отвела взгляд и посмотрела сквозь него. Туда, где в её памяти, за пеленой лет и боли, всё ещё цвели бескрайние поля маргариток. Где маленькая девочка с тёмными кудряшками смеялась, протягивая матери неуклюже сплетённый венок.«Ты моя королева, мама».
Синьора Мария расправила плечи. Крылья, вновь обретя стальную твердость, раскрылись за ее спиной шире, властно и непоколебимо. Ледяное спокойствие вновь вернулось на ее лицо, застывая на нем, словно замораживая непролитые слезы. — Ты ошибаешься, Райдер, — произнесла она, и голос её был твёрд, как клинок. — Мне не нужно прощение. Мне не нужно искупление. Мне не нужен покой. Она подняла руку с Командными заклинаниями. Два алых лепестка всё ещё горели на её коже, пульсируя в такт биению её древнего, неумирающего сердца. — Мне нужна она. Её взгляд, обращённый вниз, к Дракуле, больше не выражал ни боли, ни сомнения. Только волю. Только цель. Только ту бездонную, всепоглощающую любовь, что сильнее страха, сильнее смерти, сильнее самой вечности. — Ради неё я отдам всё. Ради неё я стану тем, кем должна стать. Ради неё… — она перевела дыхание, и в нём слышался звон разбитого хрусталя, — …ради неё я приму любое проклятие. Она посмотрела на Фёдора — не с ненавистью, не с гневом. С холодной, абсолютной уверенностью. — Ты говоришь, моя кровь пахнет памятью. Да. И эта память — единственное, что у меня осталось. Но скоро, — её голос упал до шепота, пронзительного, как ледяной ветер, — скоро она станет явью. Её рука с Командными заклинаниями сжалась в кулак. — Грааль вернёт мне дочь. И ради этого… Она встретила взгляд Дракулы — своего князя, своего монстра, своего Слуги. — …Ради этого я готова сжечь весь этот проклятый город дотла. Дракула внизу услышал её голос и издал мощный, звериный рёв. В нём звучали принятие и покорность её воле. Он не мог простить её, но был рядом. У него не осталось выбора. Даже став монстром, он остался её монстром. Влад III, известный как Дракула, шагнул вперёд, и земля дрогнула. Над ним в холодном лунном свете парила женщина, чьё сердце давно принадлежало не этому миру. Среди тьмы и боли в её сердце всё ещё цвели маргаритки. Началась опасная охота... Трансформация Влада III заняла семь секунд. За семь секунд Анастасия успела: • Сместить позицию на три метра вправо, уйдя с прямой линии атаки. • Возвести вокруг себя защитный барьер, перераспределив поток маны с атакующих заклинаний на защитные. • Вычислить семь потенциальных уязвимостей в доспехах чудовища, которое раньше было человеком. • И — главное — отдать приказ: «Басманов, ты сегодня в роли психотерапевта? — мысль ударила в сознание Фёдора, острая и чистая, как лёд Байкала. — Сеанс обслужен, соберись.» Анастасия, не поднимая глаз, вскинула правую руку. На тыльной стороне ладони, скрытой под тактической перчаткой, вспыхнули алые линии. Три лепестка, нет, уже два. Один из них полыхнул багрянцем и погас, превратившись в серый узор, а затем растворившись окончательно. Её голос был холодным и уверенным: — Командное заклинание! Полный боевой! Приказываю: стань сильнее и быстрее! Усиль все свои боевые показатели!
