Fate/Battle Faceted Glass

      Фёдор Басманов бросил взгляд на Анастасию, своего Мастера. Она была той, кто заставил его надеть розовый костюм осьминога и торговать такояки, кто заклинанием повелевал ему стать сильнее, кто только что, преодолевая детский ужас, оседлала призрачного коня и едва не лишила жизни королеву вампиров. Она была той, что теперь лежала на земле, как тряпичная кукла, медленно теряя кровь.       Внутри него что-то оборвалось. Не холодная, отстранённая ярость, с которой он сражался всю ночь, не театральная горечь, с которой жаловался на судьбу Ассасина. Нет, это было нечто иное. Древнее. Тёмное. То, что заставляло опричников насаживать головы врагов на пики и плясать под их предсмертные крики. То, что сделало его легендой и проклятием.       Он не издал ни звука, лишь двинулся вперёд. Конь под ним, призрачный рысак, взревел своей чёрной, бесплотной сущностью. Фёдор выскочил из седла, и взмыл в воздух. Его сабли описали в ночи две смертоносные дуги и вонзились в спину Дракулы. ВЖ-Ж-ЖИК!       Лезвия вошли по самую гарду.       Дракула замер.       Из его груди, из-под когтистой ладони, прижимающей к себе Марию, вырвался звук — не рык, не вой, а стон. Человеческий, сравнимый с детским в своей беззащитности. — Mio… signore… — выдохнула Мастер Лансера, чувствуя, как он вздрогнул. — Non abbiate paura. (Не бойтесь, госпожа) — прохрипел он.       Фёдор рванул сабли в стороны, пытаясь расширить рану, добить, уничтожить. Но клинки застряли. Доспехи Дракулы, схватили их, словно живые, не выпуская. — Проклятие… — прошипел Басманов, дёргая рукояти.       И тогда Синьора Мария, умирающая, истекающая кровью, подняла руку.       Та самая рука, что когда-то держала крошечную ладошку своей дочери. Та самая рука, что сплела венок из маргариток. Та самая рука, что использовала командное заклинание.       Она сжала пальцы в кулак, и её древняя, тяжёлая кровь, словно ртуть, подчинилась её воле. Раны на её теле больше не кровоточили, а сама кровь поднялась в воздух, застывая пульсирующими багровыми каплями. Эти капли сплелись в тонкие нити, напоминающие паутину, которые затем образовали ленты, а ленты — шёлковые лоскуты. Первый лоскут, второй, третий, четвёртый, пятый — кровавый барьер, тёплый и багровый, как лепестки роз, окутал их обоих: Мастера и её Лансера, её монстра, её Слугу. Этот барьер рос не наружу, а внутрь, сжимая пространство вокруг них, превращая его в склеп, в материнское лоно. «Cocoon of Crimson Devotion» — «Кокон багровой преданности».       Фёдор зарычал.       Он бил по барьеру снова и снова. Его сабли, только что обагрённые кровью Мастера Лансера, теперь оставляли на багровой поверхности лишь едва заметные царапины, которые затягивались быстрее, чем он успевал нанести следующий удар. КР-Р-РЯК! КР-Р-РЯК! КР-Р-РЯК!       Лезвия его сабель покрывались трещинами. Сначала мелкими, незаметными в темноте. Затем — глубокими, рваными, уродливыми. КР-Р-РЯК! КР-Р-РЯК! КР-Р-РЯК! КР-Р-РЯК! КР-Р-РЯК!       Сталь, кованная в XVI веке, прошедшая огонь и кровь десятков битв, трещала, не в силах сломать барьер. КР-Р-РЯЯЯЯЯК!!!!       Фёдор Басманов, обессиленный, с разбитыми саблями и пустотой в груди, смотрел на нерушимый кокон и медленно, очень медленно опускал руки. — Настасья… — прошептал он, не оборачиваясь. — Я… — Жива. — Голос Анастасии, донёсшийся из пролома в гараже, был хриплым и прерывистым. — Я… жива, Райдер. Прекрати… долбиться в эту стену.       Он обернулся. Она сидела на груде обломков, привалившись спиной к вмятой стене. Её лицо было белым, как мел, на губах запеклась кровь, а правая рука висела плеть. Но глаза, её холодные, стальные глаза, смотрели на него с тем же ледяным спокойствием, что и всегда.       — Жива, — повторила она, сплёвывая кровь на асфальт. — Но «Стяги» сломались. Я лишилась последнего оружия.       Фёдор опустился рядом с ней на корточки. Медленно, почти невесомо — так он когда-то опускал чашу с вином перед царём, боясь расплескать. Он смотрел на неё, и в его глазах, впервые за всю ночь, не было ни ядовитой театральности, ни наигранных речей. Только странное, болезненное облегчение. — Ты… колотовка дурная, — сказал он тихо. — Зачем ты полезла на коня? Ты же… — Боялась, — перебила она. — Я знаю.       Анастасия посмотрела на него. Её левый глаз заплывал, но правый смотрел всё так же — холодно, оценивающе, будто она прикидывала, сколько у него осталось маны и хватит ли его тушки для прикрытия. Она помолчала, собираясь с силами, и добавила: — Результат приоритетней. Фёдор застыл в безмолвии не способный подобрать слова. — Дай руку, — наконец сказал он. — Какую? — Рабочую.       Анастасия протянула левую. Фёдор взял её — осторожно, будто она была из стекла, — и потянул вверх. Она поднялась, цепляясь за его шею, и на секунду прижалась к нему всем телом, перенося вес с повреждённой ноги. Он почувствовал, как дрожит её тело— мелко, предательски, неуправляемо. — Больно? — спросил он, не глядя. — Нормально. — Врёшь. — Работа такая.       Она не отпускала его шею. Он не убирал руку с её талии. . В другой момент, при ином свете, это могло бы выглядеть почти интимно, но сейчас это была лишь холодная стратегия: Она не должна упасть, а он обязан не допустить этого. — Сабли, — сказала она, кивая на обломки, которые он всё ещё сжимал в окровавленных пальцах. — На восстановление нужно время. Минут десять. Минимум. — У нас нет десяти минут. — Знаю.       Фёдор помолчал, разглядывая багровый кокон, пульсирующий в центре арены. Тот дышал. Медленно, ритмично, как живое сердце. — Красиво сделано, — заметил он почти буднично. — Эта её штука. Кровавые лепестки. Царь любил, когда красиво. — Царь любил, когда головы с плеч, — поправила Анастасия. — Это одно и то же, — Фёдор усмехнулся. — Если уметь подать.       Она не ответила. Она смотрела на кокон. — Лансер там, — сказала она. — Внутри. Вместе с Мастером.       Фёдор повернул голову и посмотрел на неё в упор. Ветер шевелил выбившиеся из‑под тёмного капюшона тёмные пряди, а где‑то вдали скрежетала створка двери искорёженного гаража. В его глазах, цвета драгоценных изумрудов, не было страха. Только странная, почти весёлая обречённость. — Знаешь, Настасья, — сказал он тихо, с той особой распевностью, что привычна была в его времена. — Я ведь даже не догадывался, как у нас выйдет. Ты нарядила меня в тот розовый костюм осьминога, такояки продавать… А потом — смертоносное сражение с демонами среди железок ржавых. И знаешь что? — Что? — Мне нравится.       Анастасия моргнула. Взгляд её на миг задержался на его лице — на этих архаичных чертах, на лёгкой улыбке, в которой не было ни тени притворства. — У тебя контузия, — констатировала она ровным, почти деловым тоном. — Возможно, — насмешливо согласился Фёдор. — Но я серьёзно. Я столько лет ненавидел хитросплетения. Ненавидел эти тени, эти яды, подлые удары в спину. А сегодня я понял: дело не в этом. Дело в том, ради кого ты это делаешь.       Они сделали шаг к кокону, и скрип сапог по битому бетону звучал чуждо в этом мире обломков и ржавых конструкций посреди панельного двора. — Ты, Настасья, — сказал он просто. — мне важнее этой Войны священной.       Анастасия молчала долго, всё так же опираясь о своего Слугу. Её лицо, искажённое болью, оставалось бесстрастным: — Прекращай свои глупости.       С детства её готовили к неизбежному, закаляли как сталь. Армейские тренировки формировали её характер, готовили к миссии, которая казалась важнее жизни. В этом мире солдатская жизнь была лишь песчинкой в часах судьбы государства. Её существование обретало смысл только как жертва ради великой цели. Слова Фёдора казались ей бредом. Она просто не могла думать иначе. А потом кокон начал раскрываться...