Бывшие ♱

Москва, Рублевая. Мария читала последнюю новостную повестку. Двадцать восьмого августа стартует пятая Московская неделя мод, в рамках которой пройдет и саммит моды БРИКС+. До мероприятия оставалось две недели, и Мария, не думая более и не откладывая на потом, поспешила подать заявку на участие в качестве знатока истории моды. Все же это и ее индустрия тоже. Заполнив необходимую форму, ответ поступил ранним утром следующего дня. Одобрили. Глупая, предательская надежда, тайно точившая изнутри, — а вдруг откажут? — с позором рухнула. Теперь пути назад не было. Морочиться с образом она не стала: черная блузка с кружевными рукавами и завязывающейся лентой у горла и черная атласная юбка с кружевным кроем, туфли под цвет. Легкие волны на волосах — единственная уступка мероприятию, которое не являлось некой защитой, доспехами. Когда Третьякова приехала на место, на нее обрушился шквал ощущений. Гул сотен голосов, сливающихся в оглушительный белый шум. Слепящие вспышки камер, режущие глаза даже при свете дня. Резкие, сладковато-терпкие запахи парфюма, дорогого табака и кофе. И под всем этим — собственное неровное, слишком частое дыхание. Показ будет проходить в парке «Зарядье», потому обустроенные для гостей сидячие места на парящем мосту, в виде «бумеранга», уже наполовину заполненные знаменитостями, блогерами, журналистами и желающими, которые подали, как Мария, заявку на посещение. Конечно, в каком-то роде она здесь как эксперт — ведёт блог о моде или напишет отзыв для какого-нибудь глянцевого издания, а может и напишет новую книгу, куда войдут наблюдения фешен-индустрии 2025 года. Имея идеальную визуальную память — она делает пометки в голове, а подкрепляет их фотографиями, но её взгляд остается рассеян. Она пытается сохранить маску безразличия, но натянуто улыбаться, чтобы совсем не показаться хмурой тучей для присутствующих, спина идеально выпрямлена, но кончики пальцев белеют от напряжения, сжимая телефон в руках. «Какая ирония. Исследую историю красоты, а сама пришла на выставку собственного поражения. Ее работа… она здесь… всё, от чего я отреклась. Всё, что она предпочла мне», — жгучая мысль раскалённой иглой пронзила мозг. Маша чувствует горечь, обиду, острое чувство несправедливости. Но под этим — щемящую тоску по тому времени, когда они могли перекинуться парой слов за кулисами проекта «Пацанок», с помощью которого Третьякова получила куда большего внимания к своей персоне, что сейчас у нее есть новая тв-передача «Кино реквизит», где она комментирует моду и стиль, которые тесно переплетаются с историей советского кино и историей страны, в частности про Россию. Она мысленно репетирует фразы для отзыва, может маленького интервью, стараясь не смотреть на сторону подиума, где рядом должна сидеть она.

***

После длительного отпуска с сыном, наполненного солнцем и смехом, наконец-таки Лаура находилась в своей стихии — мире, где воздух звенит от амбиций и пахнет деньгами. Но сегодня она позволила себе быть не «директором Лукиной», а просто Лаурой. Образ ее был нарочито легок, почти вызывающе небрежен: брюки, ветровка, под которой — простая футболка, кепка и волосы, собранные в небрежный хвостик, из-за отрастающих волос. И сегодня ей повезло, что она не на работе — сама по себе и с веселой компанией — Валерией, с коей они сдружились на «Пацанках» и, благо, имеют море тем для бесед. Они ходят внутри здания, за кулисами наблюдая за моделями, которых слегка гримируют, как берут у них интервью. В принципе наблюдают за суматохой. Лаура разговаривает с Валерией, жестом указывая на детали в одежде моделей, делая деловые заметки. Она смеётся шутке Валерии, но её смех немного громкий, слишком неестественный. Взгляд скользит по залу, вычислительный и острый, — и на секунду замирает. Внутри всё сжималось в тугой комок. Она знала, что Неделя моды — место светское, и здесь могут появиться любые лица из прошлого. Она мысленно проигрывала возможные сценарии, репетировала холодные кивки и дежурные улыбки для бывших коллег, хотя все знаю, что в жизни она наидобрейшая душа, но… «Маша… Она здесь. Конечно, здесь. Искусствовед и историк моды. Выглядит… собранной. Наверное, рада, что ушла. Наверное, рада, что бросила это всё… и меня», — вмиг проносится в голове Лауры. …не так быстро. Мысль о том, что Третьякова публично высказывалась против неё, до сих пор жжёт изнутри. Первая реакция — удар под дых, потом волна гнева, в голове кричала фраза: «как она смеет здесь быть?», а затем - тяжёлое, давящее чувство вины и потери. Она резко отворачивается, делая вид, что что-то говорит Валерии, но та, знакомая с их историей, уже всё поняла по её внезапно напряжённой осанке и выражению лица. «Соберись, Лукина. Ты здесь не как директор «Пацанок», ты здесь как лицо Grace. Всё остальное не имеет значения. Особенно она…» Но ее окликивают…

***

Мария тоже прогуливалась внутри здания, смотрела на суматоху сверху. Она была в восторге, потому решила записать кружочек в свой телеграм-канал для любимых подписчиков, который она завела после ухода из ненавистного проекта «Пацанок». Она улыбается в кружочке, переступая с ноги на ногу и слегка покачиваясь на месте. «Добрый день, друзья! Вы привыкли к формату новостей текстовому. Недавно я попробовала записать вам голос. А сейчас кружочек. Я нахожусь на открытии Московской недели моды и Bricks Fashion Week. Масштабного, вот видите, как много за моей спиной участников, костюмов масштабного международного мероприятия. Обязательно расскажу вам подробно о том, что я увидела, все, что здесь происходит. Хорошего дня!» И почти сразу, когда кружочек отправляется, к ней приближается какой-то силуэт. В нескольких шагах от нее возник Алексей Сухарев. Яркий, энергичный, одетый в авангардный жилет поверх простой футболки. Модно, стильно и со вкусом. — Маш! Мария Владимировна! Боже, какая встреча! — его голос прозвучал слишком громко из-за эха на втором этаже. Мария вздрогнула так, что чуть не выронила телефон. Сердце провалилось в пятки, а затем болезненно рванулось в горло. Она обернулась, натянув на лицо маску радушия. — Лёша, здравствуй. В её голосе была искренняя радость видеть некогда друга, коллегу, но и паника — теперь её местоположение стало очевидным. За спиной друга она заметила еще одного человека, в компании визажиста команды «Пацанок»… Лёша, не чувствуя подвоха, развернулся и тоже заметил Лауру. Она с Валерией решила подняться наверх, чтобы прогуляться и там, но Лукина заметила не только Сухарева, но и бывшую коллегу. — Лаура Альбертовна! Да здесь целая встреча выпускников! — пошутив, он помахал рукой коллеге. Для обеих женщин это стало моментом истины. Уклониться было невозможно. Лаура медленно обернулась. Её взгляд скользнул по сияющему Лёше, а затем упёрся в Марию. Тот самый взгляд, который фанаты разбирали на мельчайшие пиксели: холодный, отстранённый, но с той самой глубиной, которая выдавала бурю внутри. Они светились на экране камер, мониторах… «Идиот, Сухарев, идиот! Замолчи, замолчи сейчас же…» — ругалась Лаура, но не поздороваться нельзя. Хотя бы с ним. Ей пришлось приблизиться к ним. «Вот и всё. Конец спектаклю. Почему он не может просто исчезнуть?» — подумала Мария, поджимая губы, и только чуть позже натянуто улыбнулась. Третьякова кивнула Лауре, едва заметно, чисто формально. Лукина ответила тем же, её лицо не выразило ничего, кроме лёгкой вежливой улыбки, которую она заготовила для подобных случаев. Но в глубине души она признавала, что улыбка ее собственная не такая фальшивая, она даже рада встретиться с Машей, но чувства обиды и злости с непониманием были выше. Валерия рядом с Лаурой замерла, наблюдая за разворачивающейся драмой. Стоять рядом со скандальной личностью на проекте ей сейчас не очень-то и хотелось. А тем более с тем, кто сделал Лауре больно. Лёша, наконец, почувствовал ледяную атмосферу. Не думал он, что настолько вражда овладела ими… Его улыбка потухла. — Э… я пойду, нужно переговорить еще с Советом, — пробормотал он и ретировался, оставив их в звенящей тишине, несмотря на музыку, играющей снизу, но эхом раздающейся на втором этаже. Но они не стали разговаривать. Маша развернулась — да, так просто — и ушла. Меньше, чем через полчаса начнется выход моделей. Пора занимать место.

***

Показ проходил на улице, при свете дня. Мария невольно поднимает глаза — и встречается взглядом с Лаурой. Это не быстрый, брошенный украдкой взгляд, а долгая, тяжёлая секунда, в которой тонет весь шум моста, заполненного не только шепотом, но и легкой, негромкой музыкой. В глазах Лауры и Маши не гнев, не ненависть. Слишком много было между ними для этого. В их взгляде — недосказанность, усталость от месяцев молчания, вопрос «как мы до этого дошли?» и та самая боль, которую фанаты когда-то принимали за влюблённость. Первой отводит взгляд Мария, делая вид, что поправляет край юбки, который и так выходит за колени. Её щеки покрываются лёгким румянцем смущения и досады. Лаура резко поворачивается к Валерии и начинает говорить что-то очень оживлённо, слишком оживлённо, выдавая своё волнение. Она старается сдержаться, но не может… Мария взяла себя в руки. Она ловила каждое движение Лауры краем глаза. Как та поправляет невидимую прядь волос. Как наклоняется слегка к Валерии, чтобы что-то той сказать. Каждый её жест отзывался в Марии уколом — то ли обиды, то ли тоски. Одиночество в толпе. Ощущение, что ты призрак на собственном прошлом пиру. Жгучее желание встать и уйти, и столь же сильное — остаться и доказать что-то. Себе? Ей? Лаура делала вид, что полностью поглощена происходящим. Она кивала, оценивая наряд, шепталась с Валерией, но её спина была неестественно пряма. Конечно, она всегда держала осанку, но теперь, кажется, спина отвалится к концу дня. Она чувствовала на себе взгляд со стороны. Знаменитый, пронзительный взгляд Третьяковой, который насквозь видит любую фальшь. Ей казалось, что все вокруг только и ждут, когда одна из них сорвётся. Лаура чувствовала гнев на Машу за то, что та испортила ей этот вечер. Досада на себя за эту слабость. И под всем этим — сокрушительная грусть. Она смотрела на моделей, свою жизнь — и не чувствовала ровным счётом ничего, кроме пустоты, которую оставил после себя уход Марии из проекта. Внезапный, скандальный. Лаура до последнего не хотела верить, что в личности ангелочка окажется женщина, захотевшей занять ее место директора в реалити-шоу. Лаура думала, что без проблем могла бы сдвинуться, но это зависело не только от нее, но и от продюсера, режиссера, Николая Картозии. Когда показ завершился и свет стал ярче, потому что наступил вечер, обе женщины одновременно поднялись с мест — им обеим отчаянно нужен был глоток чего-то крепкого. И в целом поменять атмосферу. Они двинулись к бару, расположенному недалеко от парка, но их пути неминуемо пересеклись на входе, идя разными путями. Они остановились в двух шагах друг от друга. Музыка из бара сменилась с показных на джазовые композиции, вокруг стоял нарастающий гул голосов. Посетителей при деньгах становилось все больше и больше. Лаура сделала первый шаг. Не физический, а вербальный. Её голос прозвучал низко, только для них двоих, без прежней сладости, как это было на съемках «Пацанок» за кадром: — Признайся, ты пришла специально? Чтобы лишний раз напомнить о себе? Устроить новую сцену? Мария вздрогнула, будто от пощёчины. И ее собственный голос дрогнул от обиды. — Поверь, Лукина, последнее, чего я хотела сегодня — это видеть тебя. Я здесь работаю. В отличие от некоторых, мне не досталось место директора по протекции, я всего добиваюсь сама. Это было жестоко. Это попало в цель. Лицо Лауры побелело. Как подло ее обвиняют в таком. — Ты всегда была такой? Как жало. Ты так и не ответила мне тогда. Почему? Почему ты пошла против меня? Не в обход, не вместо, а именно против? Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Мария смотрела в её глаза и видела там не злость директора, а боль женщины, которую предал самый близкий человек. Друг. Может, больше чем друг… Они обе слишком устали от этой войны… От этой пытки молчанием. Маша, почти шипя, ответила: — Потому что ты перестала меня слушать! Перестала видеть! Ты смотрела только на рейтинги и рекламные контракты! Как и верхушка! Я пыталась до тебя достучаться, вернуть тебя, вернуть нас… а ты смотрела сквозь меня! И тогда я решила, что единственный способ заставить тебя увидеть — это занять твоё место. Это была не атака, Лаура… это был крик о помощи. Очень неудачный, очень жестокий. Но ты так и не услышала. Ты прогнулась под начальство. Но ты же авторитет, к тебе могли прислушаться… Она не стала ждать ответа. Развернулась и пошла прочь, снова, оставив Лауру одну у входа в бар, с лицом, на котором гнев медленно сменялся шоком и осознанием всей глубины случившегося недоразумения. Лаура стояла, парализованная, как после удара током. Слова Марии висели в воздухе, отдаваясь эхом в её сознании, складываясь в картину, которую она отказывалась видеть все эти месяцы. »…крик о помощи…» »…вернуть тебя, вернуть нас…» »…ты смотрела сквозь меня…» Это была не защита. Это была атака на её самое больное место — на её чувство вины. И она попала точно в цель. Лаура всегда думала, что это был акт предательства. А оказалось — крик о помощи. Самый отчаянный, самый неумелый, самый болезненный из всех возможных. Она так ждала от Маши объяснений, а когда получила их — они оказались горше любой обиды. Она медленно обернулась, чтобы посмотреть на уходящую спину Третьяковой. И в этот момент её пронзила мысль, острая и ясная, как лезвие: «А что, если всё это — не только про работу?» И тут её осенило. Внезапно и сокрушительно, как обвал. Все эти переглядки в съёмочной площадке, которые вырезали в финальных корректурах выпусков. Эти смешки над абсурдными ситуациями на проекте, понятные только им двоим. Это чувство полного доверия, когда одним взглядом можно было понять, о чём думает другая. Это восхищение умом Маши, её эрудицией, её непохожестью на всех остальных. Её собственная готовность прислушаться к её мнению, только к её, даже вопреки логике. Это же было… всё. Это было настоящее, глубокое, огромное чувство. Не просто дружба или профессиональное уважение. Это было то, что заставляет сердце биться чаще, а мир — казаться ярче. То, ради чего люди рискуют, ломают правила, меняют жизни. Но они сами, испуганные масштабом этого чувства, его неформатностью, своими семьями и рабочими статусами, загнали его в тесные, безопасные рамки коллег и «подруг по проекту». Они прятались за рабочими спорами и амбициями, потому что боялись признаться самим себе в том, что между ними происходит нечто большее. И их ссора, этот ужасный, громкий разрыв — был не битвой за должность. Это была трагедия несбывшейся любви. Любви, которая, не найдя выхода, изверглась наружу ядом и болью. Мария, не в силах больше молчать, крикнула ей этим уходом и скандалом. А она, Лаура, не услышала. Не поняла. Не увидела. Она упустила её. Окончательно и бесповоротно. Лаура не двинулась с места. Она просто стояла и смотрела, как фигура Марии растворяется в толпе уходящих гостей. В её глазах не было больше ни гнева, ни обиды. Только бесконечная, всепоглощающая горечь упущенной возможности. И по её щеке, вопреки всей её воле, медленно, против её железной выдержки, скатилась единственная предательская слеза. Она была горячей и солёной, как море их общей, несостоявшейся истории. Она давно не плакала, уже и забыла какого это… Со стороны это выглядело как соринка в глазу. Но Валерия, которая всё это время тактично стояла поодаль, подошла чуть ближе. Она не стала задавать лишних вопросов. Она, просто молча, своим телом заслонив Лауру от посторонних глаз, протянула ей маленькую салфетку. Этот простой жест доброты стал последней каплей. Лаура взяла салфетку, сжала её в кулаке, так и не поднеся к лицу, и, опустив голову, быстро пошла в сторону, противоположную той, куда ушла Мария. Их встреча закончилась. Не ссорой. Не примирением. А молчаливым, абсолютным и безоговорочным пониманием того, что могло бы быть, но уже никогда не будет.