Supra

      Стрелка спидометра прыгает к ста сорока. Белая Супра летит по пустой трассе, Ин Хо давит газ, и гул мотора бьет в грудь. В голове пусто, сердце стучит быстрее мелькающего за лобовым отбойника. Пальцы белеют, сжимая кожу руля, взгляд на дорогу и плевать — пустая трасса, пустой город, пустая жизнь.       Все сжимается в узкий тоннель света фар. Кажется, опасность можно потрогать руками. Скорость превращается в наркотик, и Ин Хо не собирается тормозить.              Это единственный способ почувствовать себя живым — на острие, на огромной блядской скорости в этой белой, вылизанной до блеска Супре, которая стала почти полноправным членом семьи. Соучастник преступления. Вылизанная до блеска, и все равно будто грязная от их собственных рук, сигарет, злости.       Хи Сун рядом. Курит, выпускает дым в приоткрытое окно, и не морщится от ветра, бьющего в салон. Спокоен, будто едет в чертовом такси, но пальцы предательски дрожат, когда поправляет пиджак на плече. Ин Хо это видит боковым зрением и входит в поворот плавнее, чем планировалось.       — Когда-нибудь мы въебемся насмерть, — окурок летит в окно, и стекло поднимается.       В том-то и дело. Да Ин Хо плевать хотел на здравый смысл, на жизнь, на тормоза, на то, что в какой-то момент всё это кончится лобовым столкновение.       — Знаю, — отмахивается, а на лице мелькает что-то похожее на усмешку.       Скорость давит на виски, превращает сердце в раскаленный мотор. Хи Сун тянет ладонь, кладет на бедро Ин Хо, чуть сжимая ткань брюк. Короткий жест, почти что будничный — но именно он сбивает дыхание сильнее, чем крутой поворот на трассе или вылетевшая на встречку фура при обгоне.       Им действительно нечего терять. Это безрассудно, блять, но куда лучше, чем эти дежурства, протоколы, папки с делами. Сердце стучит в грудной клетке, кровь шумит так, что заглушает музыку, мотор, собственные мысли.       Хи Сун не был поклонником скорости до встречи с Ин Хо. Какая же, блять, ирония. Ему нравилась предсказуемость — ровная дорога, ясные правила, понятные пределы, работа по инструкции, кофе строго без сахара. Но ирония, сука, в том, что стоило встретить Хван Ин Хо — и все эти пределы пошли нахуй. Ха-ха.       Теперь сидит на игле. Сам не заметил, когда из наблюдателя превратился в зависимого. Легкая почти незаметная вибрация, когда Ин Хо бьет по газам. Хи Сун делает вид, что расслаблен, что ему все равно. Но нет, каждый рывок — и по телу проходит электрический разряд, каждое ускорение — как удар в солнечное сплетение.       Ин Хо подарил ему зависимость. Теперь не может жить без того, как сердце пытается пробить ребра, когда стрелка заходит за сто восемьдесят. Стал частью этой игры на выживание, даже если когда-то презирал её. Он подсел. И если завтра они разъебутся в клочья на мокром асфальте или Супру намотает на столб — так тому и быть.       Хи Сун вспоминает белый спойлер Супры Ин Хо чаще, чем нужно. И нужно ли вообще? Абсурд. Никогда бы не поверил, что Хван засядет так прочно в мыслях. Укоренится, как сорняк, который хер выдернешь.       Раньше дорога была просто дорогой, машина — куском метала, а жизнь — серым графиком, а теперь каждая, мать его, трасса напоминает о салоне, где пахнет бензином и отчаянием. Чужие руки на руле, лицо, сжатые в прямую линию губы вспыхивают в памяти без спроса. И каждый раз, когда Хи Сун замечает на улице машину с белым спойлером — неважно, старая японка или новенькая, блестящая, — внутри что-то дёргается, в горле пересыхает. Он ненавидит, что какая-то машина стала триггером, спусковым крючком, но иначе уже невозможно.       Образ въелся. Белая Супра Ин Хо мелькает в голове чаще, чем лица родных. Пиздец.       Он может спокойно идти по улице, тащить кофе в бумажном стакане, думать о документах, работе — и вдруг боковым зрением цепляет хвост белой тачки. Снова не та…       Ни сигареты не помогают, ни работа, ни, сука, рациональные доводы.       Они пересеклись случайно, до абсурдности нелепо. Как в дешевой драме, где сценаристу лень придумать нормальный поворот.       Хи Сун шел по тротуару, мрачный, с сигаретой и пакетом в руке, без зонта. Мелкий дождь только соизволил закончиться. Настроение в ноль, всё идет через жопу.       И тут — визг шин, низкий рык мотора. Белая Тойота вылетает из-за поворота, конечно же, прижимается к бордюру так близко, что дальше только в стену. Брызги летят фонтаном, коктейль из грязной воды, песка и прочего добра летит прямиком на Хи Суна, который теперь стоит, как облитый из ведра, и не верит. Просто не верит, что это с ним.       — Пиздец, — выдыхает, вытирая щеку ладонью. — Ну и день…       Машина резко тормозит чуть дальше по улице, хлопает дверь. Водитель абсолютно спокоен, как будто это не он только, что устроил холодный душ с примесью бензина случайному прохожему. Он ни при чем. Ключи звякают в руке, взгляд скользит по мокрому Хи Суну — и ни малейшей реакции.       Капли стекают по лицу, одежда липнет к телу, а внутри всё готово взорваться. У этого придурка, что, тормоза вместе с совестью отвалились?       Судьба — злая штука, и она очень любит посмеяться.       И вот теперь они хуй пойми где. Где-то между Тэджоном и Тэгу, может — не доезжая до Кванджу… Хрен его знает, куда они едут, зачем и сколько уже в пути. Мотор гудит устало, стрелка спидометра опустилась — не гонят, катятся вперед. Воздух холодный, стекло в каплях, радио трещит на фоне, но слова не слышны.       Не доезжая до города, съезжают. Обочина пуста, трава скошена, рядом серый бетонный отбойник. Машина замирает, мотор стихает, и в салоне сразу становится тихо. Хи Сун открывает дверь, выходит первым. Все вокруг мокрое от росы.       Он поднимает голову — небо сереет. Рассвет. Начало дня, когда ты вроде бы жив, но внутри чувствуешь себя мертвым.       Ин Хо сидит еще с минуту за рулем, потом все же выходит следом и молча становится рядом.       Хи Сун до сих пор толком не знает, где работает Ин Хо и откуда у того деньги. Да и хуй с ним, если честно, если бы хотел знать, спросил бы. Но при этом доверяет ему свою жизнь каждый раз, когда Супра ревет и несется по трассе так, что уши закладывает, пока смерть едет сзади на пассажирском и ухмыляется в зеркало заднего вида.       Доверяет ему и тогда, когда они мокнут в постели — пропитанные потом, сигаретным дымом, усталостью и жгучей жаждой, что давит на рёбра сильнее, чем ремень безопасности. Тогда, когда Ин Хо тянется ближе, на ощупь, и их дыхание смешивается в полутьме.       И доверяет прямо сейчас, когда целуются жадно, грязно, сбиваясь, будто с похмельем после скорости, вырывая остатки адреналин, бурлящего в крови. Губы разбиты, зубы скользят по губам, пальцы цепляются за одежду, зарываются в волосы. На нежность — похуй.       Солнце уже ползёт из-за горизонта, золотит их потные виски, оставляет светлые полосы на коже. Они задыхаются в этом поцелуе, перестав бежать от себя хотя бы на миг.       Ин Хо целует в шею. Мажет губами по коже, оставляя влажные следы, еле удерживаясь, чтобы не оставить пару засосов. Хи Сун за талию так крепко, будто боится, что отпустит — и тот просто растворится в этом рассвете, в дымке, в ебаной пустоте трассы.       Их связь странная, нелепая. Может, её вообще бы не существовало, если бы не эта игла адреналина, которую Ин Хо вгоняет себе под кожу каждый раз, как давит на газ. На которую подсел и Хи Сун, сам не заметив, когда. Может, это и не любовь нихуя, может, это просто зависимость, но соскока уже не будет. Диагноз.       Ин Хо отстраняется. Губы всё ещё горят, дыхание сбито, глаза цепляют, как капкан. Он смотрит на Хи Суна долго, молча, будто решает — добить или оставить живым.       — Завтра меня не будет в Сеуле. Не звони, сам найду тебя, когда вернусь.