Паразит

Чонин хлопковый. Облачный, ватный: коснется – утонешь. Ещё и лёгкие прекращают работать, а сердце бешено стучать начинает. Чем дольше с Чонином, тем ближе к смерти. Сынмин трет запястья, на которых ещё утром были браслеты из красных бусин. Порвались оба: не выдержала нить. Кожа уже жжется, но остановиться тяжело. Сынмин ждет, когда тоже не выдержит. Чонин выползает из-под тяжёлого пледа, путается в брошенной гирлянде с мигающими полумесяцами словно в сети. Паразит. Мягкий, воздушный, но забирается под кожу и прогрызает сердце. От того, что было у Сынмина, например, уже почти ничего не осталось. Только жалкие мелкие ошметки, но и те полностью принадлежали Чонину. Сынмин помогал распутывать луны и лески. Обжегся пару раз: сначала о батарею, потом о кожу. - Ты когда заболел опять? Чонин пожал плечами. Подошел к окну, открыл его, вдохнул побольше воздуха, закашлялся. Чуть не умер, но Сынмин с кофтой спас. Мокрый снег холодными каплями остался на лице. - Мы можем поговорить? Сынмин напрягся. Они редко разговаривали. Чонин из-за вечно больного горла, а Сынмин просто никогда не мог подобрать нужных слов. Все эти буквы, которые, если сложить определенным образом, должны нести в себе смысл, каждый раз этот самый смысл теряли. И оставались обычными буквами, совершенно бесполезными. Неважными. Из важного остался только Чонин. - Давай попробуем утонуть. А Чонин паразит. Только какой-то неправильный. Обычные пытаются выжить, а этот стремиться к смерти. Питается, как и нормальные, чужими веществами, но для того, чтобы умереть. Невероятно. - Нет. Да. Абсолютно никакой разницы. Сынмин давно перестал понимать, существует ли он по-настоящему, или ему просто кажется. Может, тело его давно закоченело в слое промерзшей земли, а все, что видят глаза – просто образы, оставшиеся в памяти еще не разложившегося мозга. Сынмину бы самому ожить, а не снимать с петель остальных. А Чонин вешался два раза. В первый порвалась веревка, во второй прибежал Сынмин с ножом. Еще один раз спрыгнул с дерева – сломал спину. Чуть не попал под машину. Но под лед он бежал впервые, и поэтому с таким энтузиазмом. Жизнь – кровь, а вместо крови гранатовый сок и тревожность. В Чонине жизни ноль, а смысла больше, чем в ней. Весь мир – хлопок. А хлопок – Чонин. Тощий, лепит голыми руками снежок, уже не чувствуя пальцев. На щеках нездоровый румянец. Сынмину снег попадает за шиворот. Вязаная кофта под пуховиком понемногу намокает. Неприятно. Фонари освещают дорогу, поблескивающую, словно кто-то рассыпал пайетками. К ногам подбегает знакомая бродячая собака и начинает тереться о колени. Сынмин гладит её за ухом, а Чонин роется в карманах в поисках чего-нибудь питательного. Получается найти только засохший хлеб. - Будешь? – ладонь тянется к носу собаке. Та радостно виляет хвостом, хватает предложенную еду и скрывается в темноте. А Чонин смотрит ей вслед, смеется. Падает на спину в сугроб, раскинув руки в разные стороны. Пальцы режутся о металлическую проволоку, и снег становится немного гранатовым. - Посмотри, - в глазах Чонина отблески фонаря. Сынмин не скажет вслух, но это завораживает. Заледеняет. – Все небо в звездах. Поднимаешь голову – начинает все вокруг кружиться. Звезды двигаются, перескакивая из одного созвездия в другое. Такие далекие. Не достать даже с крыши. А многие пробовали. Время то текло, то останавливалось, следуя непонятным собственным законам. Может, прошло десять минут, а, может, два часа. Снова пошел снег. Если не двигаться, то занесет. - Может, уже домой? Чонин кашляет и кивает. Не улыбается – скалится. - Да, а то уже холодно. Понесешь меня? Кажется, ноги заморозились. Сынмин присел, Чонин закарапкался к нему на спину. Прижался, зарылся носом в шарф, чтобы согреться. Щекотался отросшими волосами. Сынмин и сам не чувствовал ног. Да и не только ног – всего тела. Руки сами по себе, уши тоже. Остался только маленький кусочек шеи, уже покрасневший. Чонин не целовался и не кусался. Присасывался. Паразит. Если бы мышцы не превратились в лед, Сынмин бы на такое среагировал моментально. Тело в такие моменты словно отделялось от разума и действовало само по себе. Чонин каждый раз умудрялся довести до этого состояния. Дома тепло. Сынмин ставит на плиту чайник, набирает ванную, залезает туда с Чонином, обнимает, согревая и согреваясь. Все вокруг пахнет ежевичным мылом. Чонин набирает в ладони пену и сдувает прямо в лицо. Смеется. Сынмин тоже улыбается, а глаза начинают слезиться. Ежевика жжется. Чонин целует: в щеки, в подбородок, в веки – все, что хоть немного стало соленым от слез. Сынмин залил бы себе глазные яблоки мылом целиком, если за это можно почувствовать влажные губы Чонина. Сумасшествие? Определенно. Но Сынмин потерял остатки разума давно. И, стоило чему-то подобному хотя бы начать зарождаться, как Чонин тут же уничтожал это. Выдувал, выцеловывал, выскребал, вылизывал, выцарапывал. Убивал в тысячный раз, но непременно возрождал обратно и бежал убиваться сам. Они забрались под одеяло и долго смотрели на светящиеся лампочки-луны от гирлянды. Поднявшийся ветер свистел где-то под потолком. Не замерзнуть бы до завтра. Сынмин клюнул Чонина в нос, свернулся комочком и заснул. Проснулся в холодном поту из-за кошмара. Майка стала влажной. Сынмин провел рукой по простыням. Пусто. Резко поднялся, уголки глаз спросонья кололись. Гирлянда все так же горела и тусклым оранжевым светом падала на скомкавшуюся простынь. Чонина не было рядом. Сердце закололо. Сынмин пытался дышать, но от каждого вдоха боль становилась ощутимее. Он закрыл глаза и подождал, сжимая в руках одеяло. Отпустило. Сынмин бежал босиком по промерзшему полу. В ванной запаха ежевики не осталось даже на стенах. На кухне вода в чайнике давно остыла. Сынмин подбежал к столу в поисках записки. Но там тоже ничего. Чонин просто ушел, не оставив ничего, кроме проеденного сердца и воспоминаний. И тут в голову пришла догадка. Сынмин надел на ноги первое, что попалось на глаза. Сдернул с крюка куртку, порвав петлю, на которой та висела. Выскочил на улицу, моментально поскользнулся, встал, побежал дальше. Снег крупными хлопьями ощутимо бил по лицу. Сынмину нужно успеть, поэтому он бежал без остановки. Даже не почувствовал, как слетел один ботинок, потому что обувь была велика. Но, даже если бы и заметил, то это не могло остановить. Сынмин добежал до реки. Во льду виднелась темная дыра. Сынмин бросился вперед, прямо к самому краю. Лед захрустел. На нем валялся брошенный пуховик Чонина. Сынмин упал на колени перед темной водой. Глаза чесались: хотелось плакать. Рука в ледяной воде. Потом треск – и Сынмин сам проваливается. Пытается найти пролом на ощупь, и случайно хватается за майку. Тянет на себя. Все же режется о край замерзшей воды. Вылезает сам и вытаскивает Чонина. Чуть более мертвого, чем обычно. Делает искусственное дыхание. Вряд ли правильно, но как умеет. Чонин открывает глаза и выплевывает в сторону речную воду. Кашляет. Скребет ногтями кожу, согреваясь. - Когда-нибудь я все же одержу победу в этой игре, - смеется. Паразит.