Когда клетки зовут

ЛИЧНЫЕ АПАРТАМЕНТЫ КАПИТАНА 1-го ДИВИЗИОНА

Корпуса базы, где размещался Первый элитный дивизион находились в получасе езды от Татикавы. Если повезёт добраться в восточную часть города без пробок — двадцать минут. Соответственно, на то, чтобы пробраться к знакомой до боли комнате Наруми, выговорить прошлое, поздороваться и, возможно, украсть у судьбы будущее, у рыжеволосой оставалось меньше сорока чёртовых минут. Но даже крупицы, вырванной актёрской игрой у Митчелла хватит, чтобы бьющееся о рёбра в яростном ритме, сердце успокоилось хотя бы на одну ночь. Коридоры Ариаке в районе Кото спали крепким сном. Красные лампы дежурного освещения растягивали тени, превращая каждую колонну в стража, каждый шаг — в гулкий удар по нервам. Дэвис двигалась тихо, будто тень, реагируя прищуром да осторожностью на любой необычный шорох, разрывающий ночную тишину. Она словно бродячая кошка скользила по периметру, огибая патрули да прожекторы, приглушая дыхание, чтобы оно не выдало её резким облаком в свежем воздухе. Девичья ладонь скользнула вдоль стены — кожа уловила холод бетона, мышцы дрогнули, готовые рвануться к нужному зданию в любую секунду. Ноа знала базу Ариаке до последней трещины в плитке, до скрипа дверей арсенала, до ритма обходов. Это был её дом четыре года назад… Слишком много воспоминаний — теперь слишком много ловушек. Но именно поэтому юная особа была уверена: коварный бунт против американских документов о «запрете приближения к Первому дивизиону» обречён на успех.

«Если это моя последняя глупость — пусть»

Мысль ударила больнее, чем прожектор, мелькнувший за углом. Дэвис задержала дыхание, стиснула зубы до хруста челюсти и, едва силуэт патрульного скрылся за углом, двинулась прямо ко главному входу офицерского корпуса. В душе бушевала тревога, но янтарные глаза сияли упрямым светом, ведя хозяйку по белоснежным молчаливым коридорам. Слишком поздно останавливаться и ступать назад! Тем более, когда он ждёт её прихода также отчаянно, как она жаждет снова увидеть его кровавого цвета глаза. Сильно ли Ген изменился? Повзрослел ли? Украсили ли его хитрое лицо новые боевые шрамы? Рыжеволосая хотела узнать всё! Но самое главное — тосковал ли капитан по подопечной все эти прошедшие года. Каждый рваный вдох растягивал минуты до вечности, но вскоре боец выбежала на знакомый поворот, за которым её ожидала долгожданная дверь. Та самая — с ней у Ноа было связано больше воспоминаний, чем она когда-либо позволяла себе признавать. Ноги остановились с характерным шорохом, не помня, как преодолели последние несколько метров. Ещё есть время уйти. Достаточно развернуться, пройти обратно в Татикаву — и Джексон ничего не заметит, бросая короткий кивок головы, что напарница вернулась в дивизион не минутой позже. Просто очередная бессонная ночь и ничего более. Юное сердце протестующее логике рванулось в горло, пальцы похолодели, взгляд жёлто-карих глаз упал на ходившую ходуном грудь. Она не может уйти. Американка прижалась лбом к холодному металлу двери, закрывая глаза, чтобы собраться с силами. В душе бурлило слишком многое: злость, страх, и это безумное притяжение, которое не сломали ни годы порознь, ни чёртов океан, ни запреты командования. Безрассудство или любовь?       — Ну же, трусиха… — прошептала девушка, еле слышно. Рука, словно налитая свинцом, поднялась и застучала по двери — осторожно, но решительно. Сердце упало в пятки, отрываясь от аорты. Тишина коридора оборвалась. И в этот момент Ноа впервые за весь побег почувствовала, как подкашиваются колени…

***

Коридоры Ариаке дремали в летней вечерней тишине, пока последние зеваки расходились по комнатам для отдыха. Ноа же не могла ждать до утра, понимая, что предстоящая ночь для неё последняя не только в Токио, а в Японии, в целом. Командующий, несмотря на бюрократию, на советы своего заместителя, на боевой потенциал бойца, пожалуй, впервые за множество лет службы повёлся на мольбы подчинённой отправить ту служить за океан. На другую армию, под красно-синими знамёнами, где она всем своим разгорячённым сердцем мечтала показать силу обороны родных земель. Дэвис грезила об Америке, не раз заводила за неё разговор со своими товарищами и лучшей подругой Мин-Мин, представляя перед сном как собственноручно прописывает новые страницы в своей биографии. Она обязательно наберётся опыта в горячих точках! Обязательно дотянет потенциал до отметки в 90%! А после… возможно, на старости лет вернётся на настоящую родину, чтобы завести семью и отложить молот для подрастающего поколения. Рыжая искренне верила в светлое будущее и меньше всего на свете хотела упустить предоставленный судьбой шанс. Единственный человек, кто был способен остановить перевод в США, сидел за стальной дверью с табличкой «Капитан Первого дивизиона» — её первая боевая любовь. Первый мужчина, на которого она смотрела с восхищением в жёлто-карих глазах. Ноа остановилась у двери капитана, сжимая в руках тонкую папку с документами, не осмеливаясь зайти как обычно — без стука, с широкой улыбкой да подготовленной заранее шуткой. Её сердце билось так громко и сильно, будто она шла не за подписью старшего, а на безжалостный расстрел. Рука замерла в воздухе, когда солдат заметила дрожь. Смешно! Бестия, которая не боялась бросаться на кайдзю с перегретым снаряжением, сейчас едва могла коснуться стальной двери. Вдох. Выдох. Три коротких стука. Ответ по ту сторону раздался почти сразу — низкий, хриплый, прокуренный:       — Входи, Дэвис. Ноа неуверенно ступила в помещение, поморщив нос от ударившего в лицо запаха сигар, металла и саке. Наруми лежал на небольшом тёмном диване с джойстиком в руках, увлечённый поединком на мечах по сети. Едва работающая настольная лампа на тумбочке освещала только его лицо и руки, остальные углы тонули в тени, делая черты старшего грубее, чем те были на самом деле.       — Ты уже в казармах должна спать сладким сном, — произнёс он, даже не отрываясь от видеоигры. — Что, кайдзю во сне не дают покоя?       — Капитан, — голос рыжеволосой предательски дрогнул, но она заставила себя сделать шаг вперёд. — Мне нужна твоя рекомендация в личное дело перед отъездом. Наруми нажал бой на паузу и оторвал от экрана телевизора тяжёлый, пронизывающий до костей взгляд. Между ними повисла короткая тишина, сгустившая в комнате воздух настолько, что младшей было сложно сделать новый вдох. Она поджала губы, не прерывая зрительного контакта. Рисковала проиграть ему в очередной раз, потому что знала: стоит им остаться наедине, и во льде брюнета проскальзывало что-то живое, что могло погубить легендарный боевой тандем Первого дивизиона.       — Отъезд, — повторил Ген лениво, словно пробуя слово на вкус. — Значит, уже решено. Когда?       — Завтра.       — Понятно. Быстро работаешь, сержант. Даже не дала командиру насладиться спокойствием без твоих комментариев. Тишина повисла густая, как смола. Это «понятно» полоснуло по груди сильнее любого строгого приказа от Командующего. Внутри что-то сорвалось, падая в желудок, но Ноа упрямо вскинула голову, набираясь смелости для дальнейшей реплики. Документы, с которыми она пришла, были только поводом. На самом деле она дала себе обещание признаться в пылавших под кожей чувствах и… страстно желала услышать на них ответ. Хотя бы какой-то. Где-то в коридоре хлопнула дверь, и эхо будто подстегнуло сердце бойца не сдаваться, а дойти в намерениях до конца.       — Я… я не хочу уезжать, потому что… потому… что ты здесь. — Женский голос дрогнул, но взгляд оставался прямым. — Три года назад я бы соврала, что ты для меня просто капитан. Ещё одно лицо, через которое проходят приказы из штаба. Но сейчас… сейчас у меня нет права молчать.       — Дэвис… — его голос стал ниже, в нём слышалось предупреждение.       — Я люблю тебя, — перебила она Наруми, крепче прижимая к груди папку с личным делом. — С самой первой синергии, с первой твоей злой реплики, с первой твоей чёртовой безумной улыбки. Эти слова прозвучали как резкий удар под дых. Ноа боялась поднять взгляд, но всё же решилась, сжав пальцами бумаги до хруста плотных листов. В комнате снова повисла тишина прерываемая только тихой мелодией из видеоигры на приставке. Дэвис ждала холодного отказа, проклятий, жесткого «нет», которое заставит её отступить да забыться на последующие года в Америке. Ждала, что он поставит точку, обрубая наивную влюблённость своим штыком. Но он не сказал.       — Любовь, значит, — прикусил язык капитан, поднимаясь с дивана и делая шаг навстречу подопечной. — Ты понимаешь, что говоришь? Здесь за такие слова не гладят по голове.       — Знаю, — прошептала Ноа. — И я ждала, что ты скажешь «нет». Тогда бы я спокойно уехала на другой континент, но… почему ты не говоришь?       — Дура… Ты вообще без тормозов, да? Ген подошёл к рыжеволосой, отбрасывая джойстик в сторону. Он смотрел на Дэвис так, будто пытался вбить в голову простую истину: «ты обязана была скрывать. Молчать в тряпочку». Старший остановился в шаге от Ноа, пальцы коснулись покрасневшей щеки резко, почти грубо, но с чуждой ему осторожностью, словно ночная гостья могла рассыпаться в труху, надави он на неё сильней. Капитан склонился ниже, подавшись вперёд настолько, что Дэвис ощутила его горячее дыхание на длинных ресницах. Всего секунда и она бросилась в омут с головой — робко прикасаясь к его раскрытым губам своими. Он ответил на брошенный вызов и когда оба сорвались с цепей приказов, весь мир обрушился с грохотом молнии. Поцелуй был не нежностью, а болезненным признанием. И их приговором. Наруми кусал рыжую до крови, жёстко ворвался языком в её рот, требуя, ломая её сопротивление, диктуя собственные правила игры, напирая так, будто желал насытится девушкой на последующие года. Ноа сдавленно застонала, пальцы выронили папку с переводом на пол и вцепились в ворот белой футболки, будто боясь, что Ген расстворится в пространстве, как исчезнет завтра она, когда улетит под красно-синие знамёна.       — Ты делаешь мою жизнь чертовски сложной, — выдохнул мужчина, отстраняясь, дыхание резало горло.       — Значит, я всё делаю правильно, — юная особа улыбнулась сквозь скатившиеся по щекам слёзы счастья. И в этот миг для Дэвис не существовало ни приказов, ни океана, ни Америки. Только он. Их украденный поцелуй. Их признание. Их шрам. Ген опустил взгляд, стискивая зубы до хруста в челюсти: поздно, он пропал в жёлто-карих глазах. Она вросла в него за эти годы, как паразит, которого не вытравишь. Как шрам, который будет тянуться за ним всю оставшуюся жизнь. Как огненное дыхание в бою, толкающее на безумства. Он проиграл. Не как капитан, не как солдат или сильнейший боец сил обороны. Он проиграл Ноа как мужчина. И никогда уже не сумеет отыграться назад. Капитан Первого дивизиона поднял упавшее на пол личное дело и с неприкрытой злостью швырнул его в сторону. Бумаги шумно разлетелись по столу.       — К чёрту. — Голос его прозвучал глухо, как удар приклада. Крепкие жилистые руки Наруми властно скользнули к талии младшей, подняли девушку, словно та ничего не весила, и бросили на диван, где ещё недавно валялся джойстик от включённой приставки. Ноа хрипло рассмеялась, убирая упавшие на лицо волосы, однако озорство быстро переросло в сладкие тягучие стоны под навалившимся, подобно хищнику, Геном. Он жадно вцепился поцелуями в тонкую шею, обжигая нежную кожу своим дыханием. Красные глаза блестели в свете горящего экрана телевизора желанием овладеть трясущейся под ним виновницей его бессонных ночей:       — Ты сама выбрала эту войну, ведьма. Не жалуйся, если я решу сражаться без пощады.       — А ты останешься моей первой любовью. Моим первым мужчиной. И первым капитаном, которому я отдала своё сердце.       — Завтра ты улетишь, — хрипло сказал Наруми, голосом, больше похожим на рычание. — Стань сильнее. И не дай никому использовать то, что я сейчас сделал.       — Но этой ночью я здесь, — ответила Ноа, обвивая его плечи. — Твоя.

«Дура… Ну и как я тебя отпущу?»

Безобидные, на первый взгляд, слова ударили в грудь старшего сильнее любого приказа сверху. Он больше не сопротивлялся, сняв внутренние барьеры да замки. Форма, молот, штык, боевые маски — всё осталось в стороне. В какой-то момент их ритм стал напоминать бой — атака и ответ, натиск и защита. Наруми держал в руках рыжую так же, как держал линию фронта, а она возвращала ему каждое движение, словно в последний раз прикрывала его спину. Их легендарная связка сменила поле боя на постель. Где-то глубоко внутри капитан знал: это неправильно, завтра он будет корить себя за слабость. Но остановиться уже не мог. Не этой ночью. Его пальцы жадно скользили по её телу, будто Ген хотел вырезать в памяти каждую линию, каждый изгиб и маленькую родинку. Он ненавидел себя за это. За то, что вместо того, чтобы оттолкнуть подопечную, рвал на куски их запретное будущее и жадно вдыхал каждый её стон, словно он мог насытить его голод. Наруми прижимал Дэвис сильнее, целовал жёстко, почти с яростью, чтобы насытиться ею на годы вперёд. Ноа отвечала так же отчаянно — срывалась на шёпот, на стоны, вцеплялась в его спину так, словно отпустив он передумает и отстранится, снова становясь человеком долга, а не чувств. Их близость была не нежностью. Это — битва, крик против рока судьбы и жестокого мира кайдзю. Каждый поцелуй, каждое движение бёдрами — как шрам, который останется на телах обоих. Пара знала, что утра не избежать — им придётся отпустить друг друга, но в эту ночь времени для сомнений не существовало. Ноа поняла: уезжая завтра, она уносит с собой не только болезненную любовь — она уносит целого человека.

***

Стук был тихим, но внутри отозвался громом. Вся база могла спать, но этот стук он бы узнал среди тысячи. Мужчина прекрасно понимал кто пришёл к нему под покровом ночи. Тайно. Несмотря на официальный запрет американской стороны. Никто другой не осмелился бы вломиться к капитану Первого дивизиона в такой поздний час. Да и в любой другой вечер. Никто в Ариаке не был бы настолько безрассудным, чтобы пробираться сквозь патрули в стены, которые охладели четыре года назад. Он знал, что это безумие. Понимал, что должен был рявкнуть, отталкивая американку, ткнуть носом в бумажки, подписанные генералами, обрезать ей крылья, чтобы она более никогда не переступала порог его дивизиона. Но он не мог. Сумасшедшая. Безрассудная. Его вечная головная боль, от которой он, кажется, не хотел избавляться. Ноа снова пришла — так же, как тогда, перед отъездом на другую точку планеты. Та единственная, но сладкая ночь: дрожащие слова, и признание, её мягкие губы, что горели солью и кровью. Наруми до сих пор чётко помнил вкус девичьих слёз, тихий смех под его хищными поцелуями, глубокие стоны на старом диване, где они сорвались впервые и навсегда оставили шрамы в душах друг друга. Красные глаза уставились на дверь, за которой стояла Дэвис. Колени будто сами рванулись вперёд, но холодный разум давил на череп:

«Запрет. Долг. Командование»

Сердце билось в ответ:

«Она здесь. Та же самая. Четыре года назад я позволил себе

слабость — и всё это время ждал этот стук»

Мужчина сжал кулак, ощущая, как ногти впиваются в ладонь, оставляя белые полумесяцы на коже. Четыре года. Четыре чёртовых года — и он всё ещё ждал этот короткий тройной стук.       — Ну конечно, — пробормотал он одними губами в пустоту комнаты, — кого ещё я могу ждать под своей дверью в час ночи. Но стоило горячим пальцам коснуться остывшей ручки двери, как он понял — слишком поздно. Он уже выбрал её раз и навсегда. И каждый стук, каждое безрассудство Ноа лишь доказывали, что с этим выбором ему придётся жить до самой смерти. Наруми спокойно, едва держа самообладание, открыл дверь с коронной ухмылкой. Рыжие волосы, жёлто-карие глаза, дыхание сбито, лицо тронули первые мелкие морщины из-за активной мимики, едва уловимый запах цеточного парфюма… В груди что-то сжалось: злость, горечь, радость, нежность, тоска, счастье, что она вернулась. Всё и сразу. Когда их взгляды пересеклись, время будто споткнулось. Ген Наруми, гроза дивизионов и Сильнейший истребитель кайдзю Японии, дрогнул перед одной женщиной.       — Ты совсем без башни? — Голос сорвался с губ хриплостью. — Приползти сюда… после прямого приказа держаться подальше?       — Да плевать я хотела на их запреты. — Рыжеволосая отмахнулась, прикусывая губу, чтобы сдержать дрожь, пробежавшую по всему телу. — Пропустишь? — Спросила она тихо, но с тем нахальным прищуром, который всегда сводил мужчину с ума. Наруми стоял, будто намертво вбитый в пол. Красные глаза прожигали пришедшую насквозь. Видят боги, он пытался найти хоть один аргумент, чтобы закрыть перед американкой дверь! Чтобы остаться верным приказу Командующего. Чтобы снова стать машиной долга, без права на человечность и слабости. Но всё, что сорвалось с его губ, было:       — Ну ты и отчаянная, Дэвис. — Ген расплылся в вызывающей ухмылке. — Заходи. Выпьем?       — Саке?       — Как всегда. Старые привычки, как видишь, живут дольше уставов. Молчание. Слишком густое, чтобы разбавить его простой улыбкой. Американка прошла в знакомую до скрученных кишок комнату, которая с годами, кажется, совсем не изменилась. Всё было до боли знакомо. Те же стены, стол, шторы, тот же тёмно-серый диван — словно время остановилось на той самой ночи её признания. Даже запах: сигарный дым, энергетики, пыль и железо оружия. В груди защемило так, что кольнуло в боку и Дэвис невольно издала смешок. Наруми закрыл за старой знакомой дверь и позволил себе посмотреть на неё дольше положенного. В его взгляде проскальзывало всё, что лежало в глубине, под масками: радость от того, что она стоит здесь, злость за её безрассудство, нежность, которую он не имел права демонстрировать на людях. Ноа изменилась — он ощущал это кожей: движения чёткие, экономные, взгляд цепкий, повидавший ужасы войны, походка закалённого бойца, но лицо такое же, как в более юные годы.

«Чёрт… даже не открыла рта, а уже выбила почву из-под ног»

Он хотел сказать «уходи». Хотел напомнить ей, что завтра за встречу придётся заплатить. Но язык не повернулся. Перед Наруми стояла не подчинённая, не американский сержант и уж точно не кровожадный боец, а та самая Ноа Дэвис, чьё имя он когда-то шептал в темноте. Ген не спешил нарушать тишину. Он молча потянулся к надпитой бутылке саке на тумбочке, открыл её и налил в две специальные маленькие пиалы. Простое движение, но Ноа поймала себя на том, что следит за каждым поворотом его руки, каждым изгибом пальцев. Такие же уверенные, как раньше. Руки человека, которому можно доверить свою жизнь. Когда мужчина протянул гостье чашку, его пальцы предательски дрогнули и она не сразу решилась взять. Американка задержала прикосновение на посуде дольше, чем нужно и крошечный удар током пробежал по венам обоих. Ни один протокол мира не смог бы отменить летающее между ними электричество.       — Они думают, что я цепная собака. Запретить даже смотреть на тебя… — Дэвис хмыкнула, качнув головой. — Это хуже, чем наручники.       — Хуже, чем кайдзю? — лениво бросил Наруми, но уголок его губ дёрнулся в насмешке.       — Хуже. Я должна сидеть взаперти, пока ты рядом и делать вид, что не замечаю тебя? Смешно.       — Характер у тебя всё такой же дерьмовый, — хрипло произнёс Ген, будто подводя итог.       — Твой тоже, — молниеносно парировала Ноа, поднося алкоголь к губам, но взглядом пожирая лицо собеседника. — У меня всего тридцать пять минут. Нужно успеть вернутся в срок, пока мой надсмотрщик не явился с проверкой.       — Ты рисковала всем ради этого? — Ген застыл и сжал пиалу с выпивкой в ладони до хруста фарфора. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнуло то, что он пытался спрятать за насмешкой и ленивым тоном.       — Ради тебя, — ответила Ноа. И в голосе её не дрогнуло ни ноты, хотя дыхание сбилось. — Я думала, что смогу забыть тебя и нашу ночь за пролетевшие года, но, — рыжеволосая издала смешок, — как видишь, вышло у меня хреново. Глоток саке оказался слишком обжигающим для пересохшего горла, но он помог скрыть то, что дрожь пробегала по телу Дэвис сильнее, чем когда она пробиралась через патрули. Наруми не отводил взгляда. И она поняла: он помнит. Помнит всё так же ясно, как и она. Красные глаза мужчины вспыхнули ярче, чем огонёк сигареты в пепельнице. Он хотел усмехнуться, хотел хрипло бросить колкость — но язык не повернулся. Слова девушки ударили в него куда сильнее алкоголя, обнажая глубокий шрам, который он не смог до конца закрыть. Все его клятвы, вся броня капитана Первого дивизиона рушились подобно карточному домику под порывом сильного ветра.       — Хреново, — эхом отозвался Ген, глухо, почти себе под нос. — Ты понимаешь, что говоришь? — Голос его прозвучал низко, почти диким рычанием. — Одним таким признанием ты перечёркиваешь все приказы, все бумаги, что подписали ради твоего возвращения.       — Я их не подписывала. Даже не знала до Совета, — перебила Ноа, ставя пустую пиалу на край стола. — Не я решила, что моё сердце — это угроза национальной безопасности. Так и что теперь? Будем по уставу стоять по стойке «смирно»? Мир сузился до расстояния между ними. Капитан наклонился чуть вперёд, чтобы между ними остался всего один вдох. Наруми сжал челюсть так, что заходили желваки, пока разгорячённые пальцы постукивали по фарфоровой чашке.

«Останови её. Останови себя. Пока не поздно»

Но когда янтарные глаза упрямо вскинулись навстречу алому взгляду, он понял: поздно. Её дрожь, её запах, её голос, что шептал правду без страха… Всё это разрывало его надвое. Накал между парой стал осязаемым. Ген медленно поднял руку, будто хотел коснуться лица своей рыжей бестии, однако в последний миг сжал кулак, опустив ладонь.       — Если бы всё решалось только мной… — его голос сорвался на хрип, — я бы не отпустил тебя тогда. Ни за что… Но ты играешь с огнём, Дэвис и знаешь не хуже меня, что он спалит нас обоих.       — Так пусть, — выдохнула Ноа, приблизившись вплотную, и уголки её губ дрогнули в тёплой улыбке. — Я ведь любила сражаться в связке с тобой. Мы же всегда горели красиво. Этот раз не исключение.       — Проклятье, Ноа, — выдохнул брюнет, и в его голосе впервые за долгое время прорезалась слабость. — Ты знаешь, что я не умею дважды закрывать перед тобой дверь.       — Так и не закрывай, Ген, — американка усмехнулась, склонив голову набок, в её взгляде плескались в танце только боль утраченного времени да неприкрытая девичья нежность. — У нас ведь осталось ещё двадцать три минуты.       — Только ты могла превратить нарушение международного протокола в романтическую встречу.       — Ну, — Дэвис повела плечом, издавая смешок, — у нас с тобой талант в обхождении приказов от верхушки.       — С этим не поспоришь. И именно в этот момент капитан Первого элитного дивизиона перешагнул черту. Всё — запреты, долги, звания, даже тени генералов за его спиной — рухнули в один миг. Пиала из-под саке хрустнула в руке, когда он отшвырнул её в сторону, и в следующее мгновение Ген схватил Ноа за затылок зарываясь пальцами в огненные волосы, жёстко потянув девушку к себе. Поцелуй вышел болезненным, почти злым. Он целовал её грубо, с яростью, натиском, словно желал наказать за риск, за её смелость, за четыре года молчания, что грызли его изнутри. Дэвис же не отпрянула, только довольно улыбнулась, врезаясь в зубы мужчины своими. Она вцепилась в его плечи ногтями, отвечая тем же отчаянным голодом. Мир сузился до их рваного дыхания, до огня, что вспыхивал всякий раз, когда их губы сталкивались в ожесточённой борьбе за власть. Словно в поединке, пара стремилась разорвать друг друга в клочья, доказывая собственное право на запретную любовь. Наруми чувствовал, как рушатся его внутренние стены, как вместе с осколками разбившейся на полу пиалы летят к чёрту все запреты и границы извне.       — Ты сводишь меня с ума, — сдавленно выдохнул капитан, облизывая выступившую кровь из прокусанной американкой губы.       — Тогда давай сгорим вместе, — засмеялась с привычной дерзостью рыжеволосая, снимая с мужчины футболку. — Несколько лет я ждала этого, чёртов Наруми, и я не собираюсь отступать. Комната будто сжалась до четырёх стен. В этом полутёмном помещении, среди тени и запаха прошлого, оба снова оказались на линии огня. Снаружи — ночь, огни и гул далёкого города, внутри — только два бойца, которым судьба снова свела дороги. Ген чувствовал запах Ноа раньше, чем прикосновения. Цветы, пот, дым сигарет — всё смешалось и било по мозгу, заставляя сердце колотиться, как в юности. Он сам себе противно ясно осознавал: в этом аромате он утопал, как мальчишка в бездонном озере. Запомнил ещё тогда, до последней ноты и клялся, что выжжет из памяти. Но стоило чертовке оказаться рядом, и всё возвращалось с такой силой, что хотелось выть. Юные тела сошлись так близко, что между ними не осталось и сантиметра. Ноа подалась бёдрами вперёд, ощутив на ягодицах сильную хватку Гена, прижавшего к себе возлюбленную так яростно, будто желал вбить её фигуру себе под рёбра. В какой-то момент крепкие руки капитана подхватили Дэвис и она, обвив ногами накачанный торс, довольно застонала в его ухо, опаляя кожу горячим дыханием. Наруми прижал рыжеволосую к дивану, нависая сверху, а Ноа, задыхаясь от смеха и страсти, вцепилась в его шею острыми зубами, оставляя на ключице красные болезненные отметины. В ней не было ни капли покорности — только вызов, дерзость, желание доказать, что эта ночь принадлежит не только её любимому старшему.       — Дура… — выдохнул он, когда ногти американки снова впились в его спину. — Я же не смогу тебя удержать.       — И не надо, — прошептала она сквозь жар, расстегивая трясущимися от возбуждения пальцами ремень и ширинку. — Я вернулась за этим. За тобой. Диван жалобно скрипел под тяжестью двух сплетённых тел, но Гену было всё равно — он целовал Ноа так, будто хотел впиться в самое сердце, пока в его груди гремело: ещё, ещё, пока не отняли. Его дрожащие от желания пальцы крепко вцепились в рассыпанные огненные волосы, пока тело отзывалось на каждый её новый рывок. Он вошёл в Дэвис быстро, настырно, демонстрируя доминантность так, что её спина выгнулась дугой. В ответ она царапала его спину, как могла бы рвать глотку кайдзю, и в этом было больше искренности, чем во всех словесных признаниях.

«Чёртова дура. Слабость. Моя головная боль…»

Она смотрела на него в упор — упрямые жёлто-карие глаза, в которых отражался весь крах Наруми. Глубокие сладкие стоны наполнили пространство, смешиваясь в симфонию с тихим страстным мужским рычанием. В какой-то момент Ген увлекается, с силой прикусывая плечо возлюбленной, вынуждая ту громко вскрикнуть. Он сразу же закрыл её рот своей ладонью, ухмыляясь провёрнутой шалости. Ноа задыхалась под его пальцами, горячее дыхание билось о фаланги капитана, и в этом было что-то животное, дикое. Её тело извивалось под ним, но не в попытке вырваться — в желании доказать, что она выдержит всё, что он ей даст. Грудь вздымалась под весом Гена, щёки горели, глаза сияли вызовом, но Дэвис поймала его алый взгляд, и даже с прикрытым ртом ухмыльнулась, будто шептала: «ты думаешь, я сдамся, капитан?» Ген хрипло выругался, рывком убрал руку и тут же впился в её припухшие губы. Поцелуй был солёным от крови, яростным, почти жестоким, но Ноа отвечала так же — вгрызалась зубами, оставляя новые отметины, которые не сойдут даже за несколько дней. Пальцы скользнули по его спине, оставляя свежие алые полосы, будто она метила территорию заново и в этот раз навсегда. Капитан двигался в ней жёстко, настойчиво, пытаясь выколотить из рыжеволосой все четыре года разлуки и ночи, что они провели порознь. Каждый толчок был признанием — грубым, неуклюжим, но единственно настоящим. В комнате повис удушающий запах пота, алкоголя и огня.       — Чёртова… ведьма, — простонал Наруми, вжимаясь лбом в её плечо после кульминации. — Я сгорю к чёртовой матери.       — Прости, — прерывисто засмеялась американка, жадно хватая ртом воздух. Она нежно провела по растрёпанным волосам возлюбленного, — но я не скажу, что буду тушить тебя. Ген… мне, — взгляд упал на наручные военные часы. Голос стал тише, — пора уходить. Брюнет не спешил подниматься и лежал, навалившись на Ноа всем телом, не двигаясь. Раскрасневшаяся после секса щека уткнулась в её ноющее плечо со следом человеческого укуса, пальцы же всё ещё держали американку за талию, боясь отпустить, словно это значило потерять её навсегда.       — Уходи, — наконец хрипло сказал капитан, не поднимая головы. Он всеми силами старался вернуть себе ровное дыхание. — Пока я не решил, что уставы переписываются с нуля. Но учти, Дэвис… я второй раз так просто тебя не отдам. — Это звучало не как обещание, а как приговор самому себе. Ноа горько улыбнулась, ласково поцеловав его в макушку. Она понимала: их связь — это пламя, которое они сами не смогут удержать. Девушка всё-таки оторвалась от возлюбленного, с трудом поднявшись со старого дивана. Ноги дрожали после близости, но в глазах горел тот же упрямый огонь бунтарства. Её невесомые шаги по полу пока она поднимала с пола брошенные армейские штаны и бельё, казались приговором, каждый сантиметр расстояния между ними рвал сильнее, чем зубы кайдзю. Обоим хотелось растянуть мгновение нависшей тишины, оставаясь в раскалённых объятиях друг друга. Притворится, словно стрелка на часах замерла, не отсчитывала драгоценные минуты до того, как дверь за рыжеволосой захлопнется и им снова придётся жить в мире, где нет места любви. Ген сидел на краю дивана, согнувшись вперёд, локти упёрлись в колени. Красные глаза неотрывно следили за рыжеволосой. В его взгляде было слишком много — и злости, и тоски, и того, что он никогда не скажет вслух. Ноа одевалась быстро, но каждое движение отдавалось в его теле, будто ножом по нервам. Взмокревшие волосы сплетались в торопливый пучок, выбившиеся пряди щекотали её щёку. Она натягивала форму резкими движениями — солдатскими, сухими, будто каждое «щёлк» застёжки было выстрелом, который отдалял её от него снова. Наруми хотел сказать что-то — приказать остаться, пригрозить, потребовать, однако язык не шевелился.       — Я оставлю свой номер. Не вздумай потерять, капитан. Я его кому попало не отдаю. Ноа игриво усмехнулась и посмотрела на рабочий стол мужчины. Среди бардака она всё же нашла ручку и листок бумаги, где нацарапала японский номер, который купила ещё в аеропорту вместе с Митчеллом.       — Если напишешь, — Дэвис подняла на партнёра разгорячённые глаза, — я отвечу. Но мой тебе совет: не задерживайся, я не буду ждать вечность. А если решишь поиграть со мной в недотрогу, — она хищно оскалилась, выравниваясь, — я лично приду и выбью из тебя это дерьмо. Американка сунула листок под пустую пиалу, будто добровольно ставила подпись под новым тайным договором, способным снести головы. Через мгновение, поправив на себе форму да одобрительно кивнув отражению в зеркале, сержант натянула маску приличного солдата оборонных сил. Взъерошенная, с красными напухшими губами, со следами укусов и царапин на коже — Ноа выглядела как настоящая боевая рана Наруми. У самой двери она обернулась и их взгляды встретились в последний раз.       — Спокойной ночи, мой капитан, — прошептала боец почти ласково. — Не подведи меня в следующий раз.

Дверь щёлкнула, и комната снова погрузилась в тишину. Только запах саке, страсти и лёгкий шлейф женских духов ещё витали в воздухе, оставляя ощущение, что Дэвис всё ещё в помещении. Ген медленно выдохнул, будто только сейчас позволил лёгким наполниться воздухом. На столе, среди хаоса бумаг, пустых банок из-под энергетиков и оружейных журналов, лежал аккуратно сложенный листок. Маленький кусочек бумаги, но весил он больше, чем все приказы Командующего СО. Красные глаза сузились.

«Номер телефона… Господи, будто мы подростки.

Четыре года войны, смерти, крови — и в итоге всё

упирается в эту чёртову бумажку»

Челюсть непроизвольно сжалась до скрипа зубов. Внутри бушевали противоречия: долг, приказы, запреты против желания, которое рвало изнутри. Ген прекрасно понимал: стоит ему взять телефон и набрать эти цифры — назад дороги не будет. И всё же он снова посмотрел на листок. Его сердце болезненно кольнуло воспоминанием о том, как жёлто-карие глаза светились вызовом, когда Ноа сказала: «я лично приду и выбью из тебя это дерьмо». Мужчина хрипло рассмеялся, но в этом смехе не было радости — только отчаяние. Он протянул руку и медленно взял бумагу, почувствовав, как пальцы дрожат, будто брюнет держал детонатор. В какой-то степени так и было. Стоило нажать несколько цифр — и он сорвётся в штопор, из которого не выбраться.       — Дьявольская бестия… — выдохнул Наруми в пустоту. — Ты знаешь, что я всё равно напишу. Он аккуратно положил бумажку в нагрудный карман формы. Не потому, что боялся потерять. А потому, что знал: потеряет её — потеряет и себя. Капитан лениво потянулся, хрустнув межпозвоночными дисками, оделся в выброшенную на пол в порыве близости одежду и подошёл к окну, закурив. Город спал крепким сном, но его душа горела, как поле боя. Дэвис была опасней любого кайдзю. И он, Ген Наруми, знал, что уже проиграл. Проиграл ей. Проиграл себе. И в глубине души капитан даже хотел, чтобы этот пожар сожрал его до конца без остатка.