ситцевая мразь

Я плохо спал последний год. Конкретно в этот раз прошло немного времени с момента, как я лёг, и до момента, как я пробудился. Я проснулся в полшестого — а конкретней, в пять часов и тридцать три минуты. Спал я около пятнадцати часов. Всё это время я бежал во сне: предчувствовал, что надо это делать, ибо нужный час вот-вот настанет. Я как будто ждал именно этого всю жизнь. Когда я встал, то наскоро упаковал в карманы связку из ключей с брелоком красной ленинской звезды, что добыл на барахолке года три назад, а ещё на всякий случай пачку сигарет, купюру в тысячу рублей и грязный складной нож. Накинул куртку, небрежно зашнуровал ботинки, — они валялись в разных углах прихожей, и я слегка замешкался, проклиная своё безрассудство, — отпер дверь, захлопнул её резким ударом, выбрался на улицу. И побежал, стремительно пробиваясь в вялую прохладу нынешнего неудачного июня. Я перебирал ногами яростно, однако же стараясь не впадать в аффект и панику — последняя обычно начинается, когда преследуешь такую цель. Да и когда в целом кого-то преследуешь. Цель у меня была — Николай Ситов. Родился он в июле девяносто первого, с красивым правильным лицом и ровными зубами, что, казалось, могли сжевать всё, что мягче камня. В светло-розовой, словно сырая курица, и правильной семье, где мама — милая бухгалтерша, а папа — инженер, неплохо образованный: умеренно советская семья в умеренной свободе. И родители его любили, если я не ошибаюсь, даже несмотря на все трудности жизни в девяностые. Мы с Николаем вместе были в школе, иногда пересекаясь. Он учился в параллельном классе, и я каждый день высматривал в тенистом коридоре его стройный и противный силуэт с походкой, словно у кадета. Ситец его ситовской породы так и пёр наружу и сливался с ситцевыми занавесками, которые я содрал с карниза в восьмом классе, — после этого директор сделал мне выговор, где было в сумме три завуалированных пожелания быть жестоко убитым. В Колиных учебниках всегда было подчёркнуто самое важное и не было написано ни одного ругательного слова — он даже не применял мат в речи, и вся речь его была построена логично, без грубостей и без вербального поноса; все понимали его с полуслова, почти всегда соглашались и почти всегда делали то, что он им вежливо прикажет. Ситов также занимался спортом, со всех сил старался хорошо учиться и виртуозно играл на гитаре. Каждый праздник Коля выступал с песнями, из-за которых школа сотрясалась, словно от струи божьей росы. Я запомнил некоторые из них: «Тишь пустого окна», «Сто лет в мире и покое» и «Колыбельная для птиц». Потом я сам стал сочинять стихи и сочинил свой магнум опус — «Ситцевая мразь». Потом я сделал вариацию с более грубым названием, которое мне лично нравилось даже больше — «Ситцевое дерьмо». В десятом классе я как-то раз решил сыграть этот «шедевр» в компании ровесников, где находился Ситов. Было любопытно: догадается ли он, что песня про него?.. Конечно, он не догадался, и ему понравилось. И мы «сдружились». Мы общались в школе и гуляли в развороченных красно-зелёных дворах и стадионах, в парках и скверах, в торговых центрах и компьютерных клубах — занимались тем же, чем обычные ребята, с той лишь разницей, что в нас обоих зрело что-то противоположное, но одинаково апокалиптическое. Николай неплохо сглаживал острые углы моего подросткового одиночества, и каждый день в период нашей дружбы я узнавал про него что-то новое. Однако мнение о нём не поменялось ни на йоту. После школы стало не до постоянного общения, и он, казалось, про меня забыл. Но я до сих пор держал в памяти то, где он живёт — он переехал в это место аккурат в конце две тысячи девятого. Он жил довольно далеко, в одном из новых городских районов, где величественно и дебильно высились термитные хоромы в двадцать этажей, окрашенные в красный, рыжий и сиреневый. Туда манило, словно в туалет. Я понимал, что однажды не выдержу и всё-таки туда направлюсь. Понимал, что не смогу всю жизнь терпеть тот факт, что в мире есть кто-то настолько по-плохому правильный и по-неадекватному нормальный. Данный факт меня бесил и заставлял дрожать, скрипя зубами до кровавых выступлений в дёснах. Сейчас от дрожи — а хотя, скорей, от слишком стремительного бега, — я не мог ровно дышать. Я мчался по знакомым улицам, и на меня косились люди. Ноги стёрлись и устали. В горле засвербило. Куртка трепыхалась на ветру. Я знал, что Николай работает и зарабатывает много; знал, что у него есть девушка - что он, скорей всего, совершал половые акты только в презервативе, в том числе чтобы не распространять вокруг прямые лучи своей безоговорочной и отвратительной вменяемости, а также ни разу за всю совместную жизнь не ударил свою возлюбленную и не лишил её ни одной пряди волос. Я знал, что Николай пьёт лишь по мелкому стакану и в компании по праздникам; что он ни разу за всю жизнь не принимал наркотики и даже не курил. Я знал, что во все те моменты, когда я хрипел бесформенным ошмётком на асфальте, он сидел в своей квартире и пил чай, либо работал в чистом и просторном офисе, либо гулял с друзьями, — что почти такие же нормальные, как он, но меньше, — либо же лежал в кровати со своей любимой, либо сочинял стихи, после которых его гениальности аплодировал весь мир за исключением меня... Я знал, что Ситов выйдет на вечернюю прогулку ближе к шести вечера, а может, позже. И я знал, что этот вечер будет для него последним. Я добежал примерно в семь, — а может, раньше или позже, я не мог сказать наверняка. Когда я находился возле дома Николая, он как раз вернулся. Он стоял у чистого подъезда, выбирая в крупной связке нужный ключ. Он обернулся; связка выпала из рук от удивления. — Надо же, здорова, Заратустра. — Я и сам успел забыть довольно пафосную кличку, что определил для меня Коля, когда ближе к выпуску из школы начал интересоваться философией и начал изучение науки с самого простого. — Ну точнее, да, тебя не так зовут. А как — не помню даже... А ты что тут делаешь? Я понял, что устал почти смертельно, хотя ненависть во мне кипела до сих пор. Я остановился в двух шагах от Николая и надрывно отдышался, переводя дух перед последним и решающим рывком. — Я что-то про тебя уже успел забыть, — продолжил Ситов. — Я живу себе и даже ни о чём почти что не волнуюсь. Ну точней, волнуюсь, но о мелких и обыденных делах, которые даже внимания не стоят. Трудности, конечно, в жизни есть, не скрою. Но всё в целом хорошо. Я даже как-то радуюсь текущей жизни, знаешь... Это если интересно. А теперь ты расскажи, как у тебя дела, а то давно не виделись... В ответ вместо того, чтоб рассказать, как у меня дела, я разогнулся, кинулся вперёд и со всей силы врезал Николаю кулаком по ровной правильной скуле. — Ты охуел, скотина?! — вскрикнул Ситов. Будто под конец его почти бесславной жизни что-то всё-таки прорезалось. Он не рассчитывал на смертельную драку с бывшим другом, поэтому хоть и сопротивлялся — но совсем немного и неловко. Я ударил столько раз, сколько показалось достаточным для душевного успокоения. С третьего или четвёртого удара получилось повалить его на землю, пнув ботинком под живот. Рукой, пульсирующей от прилива крови, я нашарил у себя в кармане нож, достал его, одним движением раскрыл и сразу же со всей пропащей яростью всадил лезвие в чужой желудок сквозь весеннее пальто и белую рубашку. Ситов закричал, и из его рта потекла красная струя. А вслед за кровью, когда Коля ещё несколько секунд подёргался и испустил свой дух, попёрло что-то комковатое, густое, иррациональное и запредельное. Всё это было в организме в несоизмеримых массах и объёмах, хоть и не показывалось на УЗИ, гастроскопии и рентгенах, когда Ситов чувствовал недомогание в своём здоровом теле. Я, можно сказать, его очистил. Светлая, как при болезни печени, и рыхлая субстанция полезла из него ещё обильнее, когда я надавил сильнее и отвёл нож в сторону, производя большой разрез. Тот самый ситец, ситцевое содержание его кишки, мозгов и сердца, также вышел из проделанной мной раны. Весь асфальт был бескомпромиссно измазан бледной грязью, как бы осквернён. Потом на этом месте выкопают яму, а потом, возможно, это постепенно станет нежилой район. Я встал в полный рост и поддел ногой труп, попытавшись повернуть его на бок. Он поддался неохотнее, чем ожидалось. Я обыскал один из карманов в куртке мертвеца, — пальто, по злой иронии, также было сделано из ситца. В нём была лишь старая салфетка. Я неспешно вытер руки и измазанное лезвие ножа, сложил его в карман, в котором не нашёл ключей и денег с сигаретами, и бросил последний взгляд на Ситова. Он даже несмотря на положение почившей головы смотрел куда-то в небо, где пылало анемичное и безалаберное солнце, прикрытое ситцевым облаком. Я искривил рот, почувствовав чуть давящую мерзость в горле, будто ощутил на вкус ту самую субстанцию. Потом я повернулся и пошёл от тела прочь сквозь разноцветный лабиринт домов. Я думал, что со смертью Ситова, приблизить которую я считал священной целью, мир почти избавился от неопределённости и наконец встал на развилку между тотальным концом — непереносимым апокалипсисом с последующим крахом человечества — и обновлением, новым витком, вступлением на более высокую ступень, что выведет наконец потерявшегося подростка на просторную крышу. Добрые всегда были началом конца. Но если Ситов, ситцевая гнида, ситцевый ублюдок, ситцевое чмо и ситцевая мразь, был всё ж не в совершенстве добрым... То, немного провалявшись там в крови и ситцевом дерьме, он встанет и пойдёт.