Огнестрел

На кой черт Стрельников все это затеял? Знает же прекрасно, что Марк при всем желании выстрелить не сумеет. Зрение нещадно подводит.  — Я ему, гниде, коленку, нахрен, снес. Хвастается Гриша, так, между делом. Марку-то в зеркало видать, как тот кривит лицо, и не ясно – швы болят или пожалел, что поторопился ханурику по ногам шмальнуть. Оружием «Рукава» светили редко, и то для пущей внушительности. По дипломатии угорели. Хотя на том же рынке оружия стреляй не хочу. Вот так иной раз подойдешь к нужной палатке, а улыбчивый мужичок-усач уже свистнул сыночек-племянничков, посторожить разложенное на столике барахло, пока не вернется – знает, что за товар клиентам требуется. Торговали всем: от «копаного» до откровенной экзотики, типа, какого-нибудь американского «Smith & Wesson Bodyguard» или спецназовского ПСМ семьдесят второго года. Попадался и самодел из газового или травматического. Толкали его все, кому не лень, и выглядело оно ой как не солидно. Такой пукалкой перед носом у ханурика, считали «Рукава», не покрутишь. Засмеет, не дай Бог. До сегодняшнего дня Катамарановский рэкет особо серьезных терок не требовал: крутить ханурикам «мультики» по пригородным электричкам вместе с Наткиными девчонками, стричь дань с районных коммерсов и доступно объяснять торгашам на рынке, что с «крышей», пусть и за небольшой процент, безопасней торгуется. Прежде всего, «Железные рукава» в работе ценили внушительный словарный запас и хорошо подвешенный язык, с умом приложенные ими к таким понятиям, как шантаж, запугивания и манипуляции. На тех, кто осмеливался подавать голос, быстро находилась управа – полминуты работы коленями и локтями, не отходя от прилавка или, на крайняк, в подсобке, или редко кого, когда можно было вытолкать за шкирку из вагона на ближайшей станции без денег и документов.  — Лихо под себя с быками наши палатки подгреб. Здорово работают залетки, землей натираются. Непривычно видеть Стрельникова без перчаток и в сдвинутых на чернявую макушку очках. Злой как собака, но лицо держит. Стоит над душой, руки на груди скрестил, жалуется вроде и тут же гавкает по-инструкторски: — Смотри, как держишь, отец. У тебя предохранитель в косточку упирается. Сам не чувствуешь? — На тебя плюнь, слюна вскипит. Поддевает Марк, и Гриша выпад игнорирует. Думает, что бабочку из кармана моднявой кожанки позорно проворонил. Загляделся на умельца сквозь темные очки и грешным делом подумал, что парочки угроз и траурной музыки им не хватит, и что токарев в его кобуре не просто пушка-игрушка, чтобы пугать дурачков. Заговорили, и будь он чуточку внимательнее, первым бы въехал зарвавшемуся залетке по соплям, а там, глядишь, и стрелка бы веселее пошла. Продолжать и дальше баловаться сослагательным наклонением оказалось бессмысленно – лучшая мысля приходит опосля. Так говорили все: и американцы, и русские.  Молчат. Багдасаров целится здоровым глазом в разукрашенный округлый бок аляпистой фарфоровой вазы на комоде. К Стрельникову он приехал о предстоящих выборах перетереть, облагородить стопку-другую коньяку, но никак не учиться в руках пистолет держать. Удивительно, Гриша привык все дела, как это говорится, словами через рот решать, а тут сразу оружие всучил. Даже опомниться не дал, только сползшие с макушки очки поправил и сказал, что в вазу на комоде стрелять можно, она им вместо мишени. — А чего голову сразу не подставил?  Приступ нежности с порога.  Гриша коньяк на дух не переносит. — Такая тенденция, отец. Словами горю не поможешь или как там народ говорит?  Багдасаров народ каждый день видел: у магазинов и заборов, во дворах, в электричках. Вот где перед выборами плакаты вешают, там и видел, и знал, что народ говорит.  Тянет из открытого окна прохладой, мокрой травой и дымом. Марк шумно вдыхает через нос, но сил будто не хватает, и ловит воздух приоткрытым ртом. Пробует, как в кино видел, нажать на курок между ударами сердца. Первый. Второй. Тяжелый Гришин взгляд между лопаток. Третий. Сбился.  — Это, когда из винтовки стреляют, так делают.  — Лицо попроще, Григорий Константинович.  Молчат. Держать увесистый токарев на вытянутой руке становится сложнее, и Багдасаров с силой стискивает нагретую рукоятку, цепляет фалангой спусковой крючок, наклоняет кисть вправо, как удобно. Стрельников недовольно фыркает, делает несколько шагов и встает за правым плечом, грубовато обхватывает пальцы Марка своими, со злостью встряхивает, возвращая правильное положение. В непонятках Марк оборачивается на него. Хочет завернуть пару ласковых, сказать, пусть с Наткиными профурсетками так обращается, с которыми он по пригородным электричкам ханурикам «мультики» крутит, но вместо этого тихонько, сквозь зубы: — Руку убери. — Ты нажмешь, курок по нему ударит, и первого выстрела не будет. Гриша неотрывно глядит на их руки. Ему доставляет, как впечатываются в ладонь костяшки, как напрягаются мышцы под ней и указательный палец неловко во второй раз соскальзывает с подушечки на косточку. — Натки твоей ваза? — Пальцы расслабь чуть, иначе так не попадешь никуда. — На годовщину ей выбирал? – сказал, как похоронил. — Рамку не зажимай. — Да руку ты убери, сказал! — У нас жестяная свадьба была. Багдасаров очувствовался слегка, покраснел щеками и глаза скосил больше обычного. К черту Стрельникова с его долбанутыми играми. Марк отталкивает его плечом, тянет флажок предохранителя вверх, как показали. Гриша любил повторять, что Багдасаров как-то криво ходит под Богом. Если уж на стрельниковскую голову нашелся валет, то на девятый номер в избирательном списке тем более.  — Тебя, Марк Владимирович, не зрение подводит, а язык. — Кто тебе виноват?  Вскинулся Марк и хотел было токарев отложить на столешницу комода, но помедлил. Впервые на Гришиной памяти Багдасаров замялся. Оказывается, это только на партсобраниях, под градусом и в словесных с ним перепалках Марк Владимирович смелый такой, а как пятна на майке увидел, так перетряхнуло всего, как собачонка. До чего забавно плечи опустил, ссутулился слегка. Ну пусть.  — Как говорят американцы, кто пулю не поймал, тот... Жизнь... Ну, это самое... Тот жизни не видал, короче. Встретились взглядами. Марк к нему потянулся, забрался ладонью под майку, провел от пояса брюк до реберных косточек, по махрящимся тугим бинтам на животе. К черту американцев с их поговорками.  — Ты-то, Марк Владимирович, руки убери, не борзей. Не так сразу же. — Чего городишь такое? Тебе в больничку бы в самый раз.  — Не понравилось мне там. Лепила болтливый попался, но заштопать-то успел.  — А пуля? – прищуренные карие глаза забегали по Гришиному лицу. — Бабочка.  На языке у Марка едва-едва замельтешила матерщина, и он проглотил ее вместе со слюной. Нахмурился, пальцами скользнул было по свежим пятнам, за что тут же легонько получил по руке.   — Вещи хорошие мне испортил. Цыкает Стрельников и качает головой в своей манере. Старая песня о главном. Марк его слушает, но руку не убирает, гладит подушечками бинты и чувствует, как Гриша втягивает живот. Что-то теплое свернулось в груди и плавно перетекло ниже. Стрельников правила игры принял. Мягко погладил по худому плечу от воротничка и обратно, токарев забрал и, как Марк сначала хотел, отложил к вазе. — Еще болит? Марк кивает на рану, касается лица напротив. Большими пальцами поглаживает скулы, щеки, задевает усы. Откуда взялась эта тихая нежность? Стрельников молчит. Коротко целует в висок, щеку, основание челюсти, за ухом. Извиняется за то, что не сдержался, вспылил малость. На губах осталась горечь дорогого одеколона. Отстраняется, только чтобы облизнуться, поймать на себе шальной, блестящий взгляд и помочь выпутаться из большеватого с мягкими чиновничьими плечами пиджака. Одной рукой поддерживает за поясницу, другой торопливо выпрастывает полосатую рубашку из-за пояса. Забирается под нее ладонью, ведет по горячей спине, считает выступающие позвонки. Марк вздрагивает – руки у Гриши холодные.  — Стрельников, руки, – шипит на ухо и крепче обнимает за шею, легко прикусывает мочку. Стояком настойчиво потирается о чужое бедро. — Извиняй, отец.  Для Стрельникова в новинку видеть Марка податливым, подставляющимся под каждое касание. Полная противоположность Марку, впервые взявшему в руки оружие, язвительному и дерганному. Прижать ближе и слышать, как прерывисто и жарко дышит приоткрытым ртом, щекотать кожу невидимыми узорами, скулой чувствовать бьющуюся височную венку – влажная фантазия, претворившаяся в реальность.  Все-таки права Нателла – кандидатик ручной попался. Какой уважающий себя бандитник от такого знакомства откажется? Делов-то с ним: при встрече улыбнуться, твердо пожать протянутую прохладную ладонь и сильнее надавить пальцами на костяшки, гарантии упомянуть, денег посулить немерено. Во вторую встречу накатить по водке, посмотреть на него дурного-пьяного и не сопротивляться, когда зажмут, неловко тычась в губы, после выпитого на брудершафт. Стрельников мысленно считал, сколько «вторых встреч» у них с Марком Владимировичем было в «Канарейке». Компромата по самые ноздри, но, как говорят американцы: «Кто под нас копает, тот в лесополосе отдыхает».  — Зима приснится. Подает голос Марк. Ему кажется, будто Гриша подвис малость. Ловит его губы своими, нетерпеливо толкается языком. Подрагивающими руками смелее ведет по открытым угловатым плечам, груди, к пряжке ремня. Эта дрожь передается и Грише, мешает сердцу биться в нормальном ритме. Справляются кое-как. Отрываются друг от друга, чтобы хватануть воздуха. Галстук упал под ноги.  — Иди сюда, Марк.  Они многое послали к черту, официоз туда же. Гриша тянет Марка за собой. Укладывает на пол и удобно усаживается между раскрытых бедер, ловко и легко подхватывает под колени, подтягивает к себе. Подол расстегнутой рубашки комкается, ползет вверх. Багдасаров успевает сдавленно охнуть, проехавшись голой спиной по холодному паркету. Ерзает, хочет расправить под собой ткань. Руку так и не доводит. Давится тихим всхлипом-стоном. Широкая ладонь ложится на стянутый тканью брюк член, легко надавливает, массирует. Марк колени разводит шире. Прижмуривается. Кончики ушей и щеки горят. Ни одной связной мысли в голове. Еще пара движений. Гриша клонится ближе, чтобы прижать кончиком языка пульсирующую крупную вену на шее. Марку кажется, будто по телу пустили слабый разряд тока. Стрельников откровенно любуется. Медлит. Марк под ним сплошное ощущение: гибкое, горьковатое от одеколона и по-прежнему острое на язык. Ловит разочарованный вздох – пальцы отпускают, скользят к пряжке. Справляются с пуговицей. Тянут за собачку на ширинке. Стаскивают лишнюю ткань. Небольшой, аккуратный член прижимается к впалому животу, пачкает смазкой. У Багдасарова стройные длинные ноги. Гриша снова медлит: разглядывает худощавые бедра, замечает на обеих коленках белесые шрамики, останавливает взгляд на изящных лодыжках. Запомнить. Записать происходящее на пленку памяти, чтобы крутить эту кассету на воображаемом видике, когда вздумается. Стрельников обхватывает у основания, двигает снизу вверх кулаком почти на сухую. Большим пальцем обводит чувствительную головку и двигается еще раз, плавнее, размазывая предэякулят по стволу. Марк выгибается весь, несдержанно толкается в ласкающую руку. Дышит отрывисто, загнано. Прикрывает глаза. Короткие прядки челки прилипли ко лбу. Тянется, чтобы сжать ладонью Гришин кулак в попытке самому задать темп.  — Как себе, родной. Подкалывает Гриша, откидывает с глаз взмокшую челку и свободной рукой поправляет съехавшие с макушки очки. Разжимает липкие пальцы. Ещё пару раз Марк двигает рукой – поздно замечает, нехотя отстраняется и разочаровано сопит. В горле перехватывает и сильнее сводит низ живота, когда Гриша подушечкой указательного пальца касается сжатого колечка мышц, обводит, смазывает.  — Расслабься. Успокаивает Гриша, и Марку под ним хочется ввернуть пару ласковых, но ругательство, так и быть, проглатывает. Целует в уголок больного глаза, в висок. Убирает со лба выбившиеся чернявые прядки. Гладит по голове и чувствует, как притягивают за шею, зарываются пальцами в отросшие волосы на затылке. Палец мягко надавливает на вход, проскальзывает внутрь на одну фалангу. Марк зажмуривается до звездочек перед глазами, сжимается. Гриша не торопит. Дает ему время привыкнуть, и себе за одно. Проталкивает палец глубже, слегка сгибает. Толкается вторым. Марк в его руках выгибается весь, и сердце подскакивает к горлу. Стрельников растягивает медленно, со смаком. Разводит пальцы внутри, сгибает, двигается, попадая по простате. Марк матерится несдержанно, громко. Давится всхлипами-стонами. Тянется, осыпая поцелуями лицо, плечи, как получается – смазано, чувственно. Подается навстречу. Гриша перед ним восхитительный – с блестящими темными глазами, напряженной спиной, припухшими губами. Ластит. Не хочет сделать больно. Не тот Гриша, настойчиво впихнувший в руки токарев, обеспокоенный, с тяжелым взглядом.  — Расслабься. Девятый номер не промах. Бьет тем же оружием. Гриша отстраняется. Вынимает пальцы. Справляется с пуговицей. Тянет за собачку на ширинке. Марк приподнимается на локтях. Наблюдает, как он несколько раз размашисто проводит ладонью по стволу, размазывает предэякулят. Дышит свободнее и двигается ближе. Раздвигает ягодицы, приставляет крупную головку ко входу. Получает молчаливое одобрение. Стрельников придерживает за бедра, толкается. Влажная головка проскальзывает внутрь, и Марк сжимается весь. Прикусывает костяшки, дышит глубже и голову запрокидывает – старается перекрыть легкую боль в мышцах. У Гриши от избытка чувств плывет перед глазами. Он ведёт согретыми ладонями снизу вверх. Щекотно гладит по бокам и возвращается обратно, задев тазовые косточки. Багдасаров расслабляется. Не может сдержать едва заметной улыбки и выпускает из зубов побелевшую кожу. Гриша входит до половины, двигается размеренно. И у обоих под веками проступают яркие всполохи. Марк готов поклясться, что слышал тихое, зализанное: «люблю», в ключицу. В долгу не остается: шепчет на ухо по имени, дразнит, гладит по взмокшему затылку, майку на нём задирает и царапает короткими ногтями спину. Багдасаров тянет ладонь. Хочет прикоснуться к себе, но снова легко получает по руке. Гриша отпускает себя. Двигается быстрее, загоняет до основания. Кожа к коже. Вновь слышит своё имя. Громче, через стон. Марк подмахивает бедрами, подается навстречу. Тянется за поцелуем и замирает весь. Тепло сворачивается в низу живота, приятно сводит мышцы, пачкает спермой. Гриша делает еще несколько движений и выходит из Марка, доводя себя рукой. Валится у него под боком. Выравнивает дыхание. — Кинь полотенце. Лениво просит разнеженный оргазмом Марк. Улыбается. Стрельников подниматься не спешит. Ему хочется что-то сказать, но мысль никак не складывается. — Болит? Марк поворачивает к нему голову. Старая песня о главном. Снова тянется к бинтам, но Гриша перехватывает запястье. — Пойдем. Тяжело встает и тянет Багдасарова за собой. Замечает, как по животу скатывается несколько белесых капель. Гриша думает, что затеял все это не зря.