Странность

      Они заканчивают школу. Заканчивают ее кровавым воскресеньем. Вечеринкой, организованной Антоном и ставшей для некоторых учеников последним днём жизни.       Марк помнит тот вечер до тошноты хорошо. Помнит, как собирался, как жаждал встречи с Соней… Как убегал, как прятал возлюбленную, как делал ей предложение руки и сердца, как вырывал оружие из окровавленных ладоней.       Последующий месяц Филатов не помнит совсем. Сначала допросы, суды, подписка о невыезде. Затем экзамены, поступление, дни с Карповой, которые были лучиком света.       Но все изменилось.       Рыжеволосая бестия по своему же наставлению действительно вила веревки. Марк вспоминает разговоры об отцовстве и осознает: она действительно не хотела семьи. Она не хотела видеть его своим мужем. Не хотела становится Филатовой. Медовый месяц вместился в неделю, а затем пошла череда ссор и скандалов. Марк не кричал, кричала Соня. Кричала и била посуду. Кричала и кляла тот день, когда испуганно сказала «да». Кричала и собирала сумки. А затем ушла, громко хлопая дверью:       « — Марк, мы с тобой разные. Я жалею, что согласилась».       Кольцо звонко падает на тумбочку, а съёмная квартира — подарок от родителей — остаётся ему одному. Филатов тенью себя шатается по квадратным метрам. Стена, стена, общая постель, которую они делили совсем непродолжительное время. Общая фотография, которую Марк безапелляционно сжигает, стоя над раковиной в ванной. Родители звонят и спрашивают, как дела у них: а их уже нет, как четыре дня.       Квартира давит и парень хочет исчезнуть. Раствориться в небытие и стать единым целым с мирозданием, но такой роскоши ему не позволено.       Молодой человек, уставший от собственных мыслей, тянется к телефону, ища определённый номер.       — Да? — мужской стальной голос звучит из динамиков, разбавляя тишину комнаты.       — Роман Алексеев?..       — Тебе чего, парниша? — тут же перебивает его названный.       — Я Марк Филатов…       — Ну-ну, помню. Чего нужно, Марк?       — Я могу как-то встретиться с Антоном?       С другой стороны «провода» виснет тишина. Долгая и липкая. Такая, что заставляет поёжится, будто от сорокаградусного холода.       — А ему звонить не пробовал?       А что Марку отвечать? Не пробовал. Потому что боялся. Потому что смерть Алины случилась не год назад. Потому что Алексееву-младшему, скорее всего, все ещё плохо.       — Никак нет, — как-то совсем механически отвечает Марк, понуро опустив голову. Ему самому плохо, но явно не хуже, чем Антону.       Мужчина смеётся. Расслабленно и так несвойственно ему:       — Вот уж не думал, что Антон обзаведётся друзьями… Ладно, Марк, хороший ты парень... Навести отпрыска моего, а то после того события, — голос падает, и Филатов знает, по какой причине: — Даже я не знаю, что у него в голове творится.       Алексеев диктует адрес. Филатов записывает. Благодарит и сбрасывает вызов: худшее, как думает подросток, позади.              

***

      Новостройка. Дорогая, в центре Москвы. И с консьержем.       — Не могу я вас пустить, молодой человек, не могу! Нет приглашения. Ну, нету! — женщина непреклонно отказывала парню в аудиенции. Свойское «нету» бьёт по ушам, голос — по нервам, ситуация — по самооценке.       — Девушка… — Марк решает зайти с козырей, — меня попросил зайти Роман Алексеев…       — За комплимент, конечно, спасибо, но нет. Не могу, — консьерж вновь усаживается за кроссворд, а Филатов обессиленно опускает голову, отходя в бок. В этой стране ничего не меняется веками. «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек!»       — Сука…       Филатов выходит на улицу, оглядывая дома вокруг: ничего. Ничего, что бы могло ему помочь. Марк, потерпев поражение в борьбе с бюрократической системой, уходит домой. Ну почему все всегда происходит так?!        Парень тянется к карману ветровки, выуживая телефон:       — Роман, здравствуйте…              

***

      — Так, Марк, я договорился. В четверг в четыре часа. Удачи, парниша, — мужчина кладет трубку, а названный с грустью смотрит на календарь: понедельник.       Филатов вновь ходит по квартире, занимаясь не пойми чем: вроде готовил, вроде убирал, вроде внимательно смотрел на фотографии Ковровой в социальных сетях, но помнит сам подросток чуть меньше, чем ничего. А затем наступает ночь среды. Холодная и тихая.              

***

      Четверг. Четыре часа дня. Парадные двери, в которые вновь входит молодой человек. В руках на этот раз шуршащий пакет. В кармане сигареты, приобретенные на всякий случай.       — Вы к кому? — женский скрежещущий голос прокатывается по юношескому слуху, а сам парень нервозно дёргает плечами.       — К Антону Алексееву…       Дама внимательно смотрит в список. За этого паренька ручался не абы кто.       — Вы Марк? — консьерж придирчиво оглядывает юношу, приторно улыбаясь.       — Да.       — Проходите.       Лифт. Предпоследний этаж. Металлическая дверь. Такая же, как и во многих домах Москвы, только новая и явно дорогая. Филатов тянется к звонку, но замирает: зачем он здесь? Чем больше парень думает, тем меньше он считает свой поступок верным. У Марка — горе, у Антона — тоже самое, но помноженное стократ. Зачем им видеться?       Филатов зажимает дверной звонок и отшатывается на несколько шагов. За железной преградой слышатся многочисленные матюки. Марк хмурится: он ненавидит ссоры. Человек прижимается к глазку, замирает, решаясь: открывать или нет, и всё-таки щелкает замком:       — Почему ты здесь? — Антон подпирает дверной косяк плечом и внимательно вглядывается в голубые глаза.       Марк задаёт себе тот же вопрос. Педант и абсолютно не конфликтный человек, не знает, как сейчас ответить. Правду? Марк пришел, чтобы разделить горе. Ложь? А что ему врать?..       Кажется, Алексеев устает ждать:       — Если тебе ничего не нужно, где выход, ты знаешь, — молодой человек уже собирается хлопать дверью, вновь запираясь в четырех стенах. Филатов, не ожидая от себя такой наглости, нервно хватает правой рукой рукав чужой майки.       — Нужно… Я хотел тебя увидеть.       Марк всё-таки не умеет врать.       Антон застывает в проходе: меньше всего он хотел видеть кого-то из своих людей прошлого. Только Алину.       — А кольцо где? — почему-то взгляд цепляет именно эту деталь. Филатов, без пяти минут муж, припёрся к бывшему однокласснику и стоит, уверенно уцепившись в майку.       — Дома осталось… Выбросить не хватило сил, — Марк понуро опускает голову, на этот раз отцепляя тонкие пальцы от ткани.       — Заходи, — Алексеев отступает с порога, пропуская гостя вглубь. — Пиво будешь? Есть нечего, говорю сразу.       Только сейчас Филатов замечает, как выглядит шатен: тонкая фигура, такая же кожа, просвечивающая кости, впалые щеки и схожие с бездной синяки под глазами.       — Я принес, — гость ставит пакет на небольшой кухонный островок и тянется к резинке на руке: — Позволишь воспользоваться кухней?       Антон разворачивается, а стан опоясывает свет из панорамного окна. Марку кажется, что к нему снизошёл святой. «Святой» тем временем безразлично машет рукой и скрывается в одной из комнат.       Филатов распаковывает фарш, купленный в ближайшем супермаркете, и внимательно осматривает кухню. Полное отсутствие утвари, гора бутылок из-под алкоголя и подсолнечное масло, притаившегося в закутке.       Работа начинается с поисков какой-нибудь ёмкости.              

***

      Антон замирает в проходе, осматривая силуэт бывшего одноклассника. Марк. Невысокий паренёк, которого едва можно было бы выцепить из толпы, если бы не копна рыжих волос. Алексеев знает, что гость осведомлен о его присутствии в пространстве кухни. Но Филатов молчит, продолжая спокойно готовить.       — А скажи… — шатен скрипит стулом, отодвигая его от дощатого: — Тебя папаша мой подослал?       Марк замирает. Всего на мгновение, а затем вновь шкрябает по сковороде вилкой:       — Зачем спрашиваешь, если сам знаешь ответ?       И Антон действительно знает. Не вмешайся его родственник, никакого Филатова не было бы на его кухни. Простая логика: пропускная система в лице консьержки.       — И сколько он тебе заплатил?       Зло вскипает под кожей: вот опять он вмешивается в его жизнь. В голове вновь всплывает образ. Образ Алины. В красивом платье, с длинными темными волосами, с кровавым пятном посеред груди.       — Нисколько. Помог только с консьержкой, — совсем легко отвечает гость, переворачивая одну из мясных кучек.       Алексеев верит. Потому что это Марк. Он врать не умеет, кажется, по факту своего существования.       — А продукты откуда? — Антон щурит придирчиво глаза, пробегаясь ими по бывшему однокласснику.       — Купил. Деньги занял у родителей. Со стипендии отдам…       Комната погружается в молчание. Шатену крыть больше нечем. К Филатову у него не осталось по большей части никаких вопросов. Парень ногу в колене сгибает и опускает подбородок на косточку. Карие глаза следят за активными действиями на кухне.       — Через десять минут будет готово, — совсем обыденно оповещает Марк. Вилка откладывается на отдельную тарелку, дабы не пачкать поверхность гарнитура.       — «Даже тут его аккуратность всплывает», — мельком для себя отмечает Антон. Филатов останавливается, смотрит перед собой, не решаясь повернуться.       Марк накладывает на тарелку еду и спокойно отдает Алексееву:       — Приятного аппетита.       — А ты? — хозяин квартиры придирчиво осматривает гостя, втыкая вилку в поджарую котлету.       — Не хочу, — просто бросает Марк и выходит в коридор: — Где у тебя покурить можно?       Шатен брови на переносице сводит:       — Ты ж не курил?       — Начал, — совсем невесело оповещает гость. Алексеев пробует чужую стряпню и для себя осознает: вкусно:       — Комната справа от тебя, там балкон.       — Спасибо.        Кучерявый юноша скрывается в глубинах квартиры, а Антон вновь остается один.       «Зачем он пришел? Чего хочет? Они ведь даже не друзья?»       В воспалённой сознании мелькает образ одного из одноклассников: в изменённом сознании, влюбленного, полураздетого и снятого на камеру дорогого телефона.       

«Марк такой же?»

      Упомянутый тем временем возвращается. Старается держаться на почтительном расстоянии, чтобы не дышать на другого дымом.       — Марк… — Алексеев зовёт по имени, привлекая внимание,— а что случилось с Соней?       В голубых глазах мелькает что-то до боли знакомое Антону. Скорбь? Боль? Горечь?       — Ничего. С ней все в порядке… — руки Филатова дрожат, будто он схватил оголенный кабель.       — Ладно, — хозяин квартиры больше ничего не спрашивает. Вечер неуклонно надвигается на кипящую жизнью Москву.              

***

      Антон кричит. Он подрывается с постели, безжизненно смотря в стену. Перед глазами тело девушки, обессиленно упавшее на пол с зияющей раной в груди.       — Антон, ты чего? — знакомый голос раздается с порога, но человек не проходит внутрь. Названный оборачивается, силясь рассмотреть источник звука сквозь пелену непрошеных слез.       — Кошмар, — с усталостью и как-то откровенно произносит Алексеев: — Участились… В последнее время… После смерти Алины, — парень стихает, не находя в себе сил продолжать.       Марк, наконец, выходит из кромешной тьмы. На задворках сознания голос ''любимой'' выкрикивает такое ненавистное: ''Мрак!'':       — Антон… — молодой человек запинается на полуслове, теребит собственные руки, а затем нервозно вдыхает: — Могу я остаться?       Алексеев вздыхает, пряча пустые глаза в ладони. Прошло лишь пару месяцев, ему все ещё страшно. А что Марк? Хозяин квартиры гоняет мысли в голове. Все, что успел узнать за эту половину дня: брошенный парень, поверивший в любовь, которая оказалась жестока. Но это Антон знал и сам. Неудача, расхождение партнёров, кольцо, которого больше нет. Шатен понимает, что молчит слишком долго.       — Останься.       Филатов кивает скорее сам себе, чем человеку, завернувшемуся в одеяло. Подросток осторожно ступает по мягкому ворсу ковра и усаживается на край кровати, натягивая свободный кусок ткани на себя.       Они молчат. Оба. Не находятся ни в словах, ни в мыслях.       — Почему вы расстались? — Алексеев смотрит в потолок, на котором ему мерещатся кровавые пятна. Он осознает, что лезет непрошеным гостем в чужую душу, но больше спросить нечего.       Филатову сложно. Случилось всё менее недели назад. Парень все ещё скучает. По редкой улыбке, по пылкому характеру, по самой Соне.       — Не знаю… Как любят говорить взрослые: не сошлись характерами…       Марк вспоминает последний месяц. Скандалы, крики, несколько пропущенных ударов: по лицу, в бок… Филатов всхлипывает достаточно громко и тут же испуганно зажимает рот ладонью.       — Ты плачешь?       — Нет, — тут же буркает гость. На плечо ложится чужая рука, мягко поглаживающая кожу через ткань майки. Кто ещё кого пришел успокаивать?       — Алина снилась… А ещё кровь, — Антон крупно вздрагивает. Дрожь чувствует и Марк. Алексеев в себе копается и понимает: он не скучает. Ему страшно от крови, от ее вида, страшно остаться одному. В голову маленьким червячком влезает непонятная мысль: он не любил Алину. Она была красива. Хороша собой, тонкая и пластичная… Для кого-то странная, но в целом обычный человек. Обычная. Однако она была рядом, когда Алексеев нуждался в поддержке. Осознание резко стреляет в висок: не любовь — привязанность.       — Скажи, Антон… — несмело подаёт голос Филатов, — А ты скучаешь?       Алексеев задумываться, гладит чужую спину, ощущая живое тепло. Пока не пришел этот паренёк, сын Романа варился в собственных мыслях о бренности бытия, о несправедливости жизни, о вопросах вечных и не очень… Думал об Алине, жалел себя, иногда вспоминал о матери, которая бросила его ещё в детстве. Но никак не приходил ко мнению, что он Тростянецкую не любит.       — Нет. А ты по Карповой? — рука, лежащая на спине, переползает на затылок, нежно перебирая медные прядки. С Марком хорошо, как-то мельком осознает для себя Антон.       — Да… Я ее люблю… Любил, — рука, дрогнувшая на полу действии, пропадает, а Алексеев тут же укладывается на постель, укрываясь одеялом практически с головой:       — Спокойной ночи.       В душе селится какая-то инородная обида, жалящая ум и сердце. Филатов всхлипывает ещё раз: зачем он здесь? Парень поднимается и, ступая голыми ступнями по полу, спешит убраться из чужих угодий:       — Доброй ночи, Антох.