Кожну ночь перед сном

Тёмная комната. По обычаю, заключенные давно разошлись по камерам, спать или заниматься своими делами — неважно. Потому и тихо, что тут не до общения. Парень под гордым первым номером не был исключением: сидел на своей койке, да качал её незатейливыми движениями. Шерудил одеялом, нервно кусал то собственные ладони, то наволочку. Всхлипывал. Вспоминалось все, что успело произойти за время пребывания в тюрьме — и повседневные "радости", и допрос, окончившийся тем, что его, о Боже, оправдали. Вспоминалась и властная фигура самого надзирателя, того, кто открыл ему глаза, спасителя, твердого и справедливого. Так свято он смотрится, что сложно представить, как в принципе Эс мог обратить внимание на такую грязь с подошвы. Понятное дело, такое отношение вызывало неописуемую благодарность, иначе не выразиться. И, видимо, даже более того. Харука не только смотрел с восхищением на парня, но и ощущал странный трепет, непонятный ему, неопытному и неумелому. Казалось, даже когда за поручениями отправляли, возникало желание визжать от счастья, как девчонка. Напротив, по странному стечению обстоятельств, как бы Сакурай ни был уверен в собственной бесполезности, каждый раз, как Эс отдавал приказы другим, хотелось кусать локти и биться головой об стену от досады. Вспоминая такое, Харука бы мог расколоть череп о железную балку, но будить товарищей по заключению — идея сомнительная. Тем более, будучи без штанов. И ведь так в последнее время все чаще, и странные ощущения внизу живота тоже. Не впервой, конечно, но в этом случае можно напрямую провести параллель между появлением Эса в мыслях парня и этим неизведанным чувством. Благо, только оставаясь в одиночестве, прокручивая достаточно высокий голос в голове — высокий, но такой же командующий. Строгий, направляющий, уверенный. Сложно посчитать, сколько раз с момента их знакомства Харука закрывался и неловко пародировал голос Эса, по крайней мере, пытался как мог, неловко хихикал, когда произносил собственное имя со свойственной юноше интонацией. Было тепло, несмотря на табун мурашек, пробегающих по спине. Приятно, но одновременно с тем немного страшно от новизны. Особенно при воспоминаниях о чужом лице так близко, о холодной физиономии, об аккуратных чертах и утонченных движениях. Также всплывал и совсем лёгкий, может и вовсе надуманный запах, что можно было списать на то, что у Харуки на почве стресса крыша едет. Может, поэтому он в ночи и занимался непотребствами, сам того не осознавая в полной мере. Сакурай терся об одеяло пахом, двигая бёдрами неумело, порывисто. От недостатка опыта и чувствительность была выше, отчего парню оставалось только шумно дышать в такт движениям, периодически поскуливая, даже от переизбытка эмоций, скорее. Хотя, если б он полностью раскрепостился — наверное, перешёл бы на откровенные визги, болезненные и в то же время похотливые, словно наркотой накачали. Обычно, весь опыт Харуки заканчивался на домогательствах до подручных предметов. Не напрямую, между прочим. А тут мысли заходили в такое русло, что и перло на большие шалости, потому Сакурай, осмелевая, настойчиво надавил пальцами на головку, ерзая туда-сюда. Сомнительно получалось фокусироваться на Эсе в такой момент, хоть и при мыслях о миловидном лице, краснеющих от стыда ушах, возбуждение только сильнее накалялось. Вот, скользнул фалангой по уздечке, пискнул в ладонь. Интересно, а что подумали бы другие, увидь его в таком положении? А если бы увидел Эс? Все назойливые мысли мигом глушились чувствами, которым точной характеристики дать невозможно. В любом случае, Харука продолжал, настырно настолько, что чуть ли слюной не давился. Тонкие пальцы скользили по длине юрко, ощупывая так, будто заново тело изучают. Ладони слегка потели от восторга, правда. Интересно, а Эс таким занимается? Дёргается ли он, когда касается паха тайком в кабинете; как звучит его голос в такие моменты? Может ли его образ надломиться? Он такой же? На глазах Харуки непроизвольно наворачивались слезы. То ли от непривычной стимуляции, то ли от сладких фантазий, что гурьбой на него накатили. Хочется мечтать, что он, за каких-то несколько комнат, так же думает о нем, о заключенном, который за своим надзирателем собачкой бегает как может. Прогибается в спине, как кошка, двигается вперед, подрагивая. Будто бы Эс действительно с ним на одном уровне. Хотя, конечно, о таком можно было только мечтать — только Харука может вести себя, как грязное животное. Эсу это далеко не свойственно, он же авторитетное лицо, этакий "важный дядька" в свои 15. Отдаваясь ощущениями с головой, да настолько, что краткие всхлипывания, которые парень старался глушить, периодически прорывались наружу, Харука чуть ускорился, входя в азарт. Чувствуя тревогу от приближения "чего-то", ибо научных терминов Сакурай не знал, а чувствовал все равно, он сильнее свернулся калачиком, вжимаясь в одеяло. Думать нельзя, иначе сердце не выдержит. Найдут ещё мёртвым без штанов — вот позор. После нескольких толчков себе в кулак, усердных, разгоряченных, Харука все же излился, грязно всхлипывая, повторяя, словно в бреду: "Надзиратель, надзиратель...", благо сам Эс явно не услышал бы, иначе было бы проблематично. Обессиленно откинув голову на смятую прежде подушку, Сакурай все же решил посмотреть на плоды своей "работы". К счастью, запачкать, пусть и смачно, он успел лишь собственную ладонь, которую принялся с интересом рассматривать. Вот тут и начали вновь всплывать мысли о собственной мерзкой натуре, о том, как он опорочил образ Эса, о том, как его бы возненавидели. Гадко, но об Эсе думать так тепло. Тепло везде, и в сердце, и в штанах. Чтоб замести следы своих ночных шалостей, Харука помялся и решил, мол, терять нечего — аккуратно вылизал ладонь, для себя же подмечая, что ничего в этом страшного, в целом, нет. Невольно, конечно, парень задумался, таков ли на вкус Эс. От влюблённости башню сносит. В любом случае, слишком уж Сакурай выдохся для умных мыслей насчёт своего "спасителя", потому в скором времени так и отрубился, пуская слюни под остатки воспоминаний. Действительно, это далеко не петтинг с плюшевыми игрушками.