Колыбельная

В одной из комнат Неверленда было необычайно тихо. Эта тишина не казалось естественной — больше тяжёлой и гнетущей. За окнами всё так же сверкали звёзды, но Майкл не видел их. Он сидел, съёжившись в глубоком кресле и скрыв лицо в ладонях. День принёс новые заголовки, новые крики, новые удары по и без того израненной душе. Он задыхался от несправедливости и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Невидимые стены смыкались, давя и неся тревогу. Тогда пришла она. Чарли Челл. Она беззвучно шла по мягкому ковру, внимательно глядя на него. Майкл даже не заметил её сразу — открытие двери было бесшумным, ни скрипа. Чарли опустилась перед его креслом на колени, кладя подбородок на спинку и ловя его взгляд. Она просто была здесь. Майкл, на мгновение вынырнув из своих мыслей, хотел попросить её уйти, но замер. Он не хотел, чтобы Чарли уходила. — Засыпай, — её голос был тёплым и нежным, как прикосновение к самой уязвимой части его души. Он вздрогнул, но не отстранился. — Я буду здесь. Ничего не бойся, — лилась песня сквозь шёпот. Чарли чуть приподнялась и осторожно взяла его руки, неожиданно холодные и дрожащие, и осторожно, будто боялась спугнуть, отвела их от его лица. Его глаза, огромные, полные недетской боли и растерянности, встретились с её взглядом. — В темноте есть лунный свет. — кивнула в сторону окна она, не прерывая песню. — Нам не надо солнца. Солнце означало день, а день приносил газеты, камеры и крики лжецов с обвинениями. Лунный свет был их убежищем и правдой. Она поднялась и села на подлокотник кресла, её рука легла на его плечо. Затем пальцы Чарли другой руки нежно коснулись его густых, тёмных кудрей. — Располовинь сердце мое, — прошептала она, глядя куда-то в лунную даль за окном. — Располовинь. Одну из половин себе забери. Майкл закрыл глаза, задрожав всем телом. Это было приглашение сбросить груз, отдать ей часть боли, которую он нес в одиночку. Признание, что его сердце, разбитое обвинениями и предательством, все еще может принадлежать кому-то, может быть принято целиком, даже в осколках. — Освободи кудри свои, — напевала она, её пальцы медленно, бережно распутывали узлы в его волосах. — Освободи. Здесь никого нет. Они… они далеко позади. Чарли говорила о тех, кто кричал, обвинял, ломал. В этой комнате, под этим лунным светом, этих людей не существовало. Были только он, она и тихий шелест ночи. Майкл наклонил голову, доверясь прикосновениям Чарли, его дыхание стало чуть глубже, чуть спокойнее. Но страх всё ещё не покидал, словно он ждал нового удара. Даже от неё. — Засыпай, — голос Чарли был колыбельной. — Я буду здесь. Ничего не бойся. В темноте есть лунный свет. Нам не надо солнца. Её рука соскользнула с плеча и легла ему на грудь, чуть выше сердца, ощущая его учащенный, тревожный ритм. — Не разбуди зверя в лесу, — протянула она тихо и печально. — Не разбуди. Цветы не обрывай, заметай следы. «Добрый и какой же наивный», — устало подумала Чарли, удивляясь, как человек может настолько сильно любить этот мир. — Освободи кудри свои, — снова повторила она, её пальцы теперь просто гладили его мягкие, освобожденные волосы. — Освободи… В её голосе вдруг прозвучала тень ее собственной печали: — Жаль, я не знаю, сколько там ещё впереди… Чарли не обещала чудес и не говорила, что боль уйдёт завтра. Она признавала неопределенность, страх перед будущим. Но сейчас она была для него якорем, который удерживал от пропасти. Её голос был крепостью, отгораживающей Майкла от того, что так его пугало. От нежных прикосновений Чарли, от её напевов напряжение начало медленно покидать его тело. Веки стали тяжелыми, дыхание почти выровнялось, слёзы перестали скатываться по щекам, оставив лишь мокрые следы. Тень боли на лице смягчилась, уступив место истощению и, наконец, крупицам покоя. — Засыпай, — пела Чарли, наблюдая, как морщинки на его лице разглаживаются. Взгляд Чарли снова скользнул к окну. — В темноте есть лунный свет… Нам не надо солнца. Место под солнцем обходилось слишком дорого тому, кто нёс его свет. Луна же прятала его боль и шрамы, прятала от того, что могло сжечь. Чарли была с ним до рассвета, прислушиваясь к ровному дыханию Майкла. Её пальцы всё так же перебирали его волосы, нежно, как струны капризного музыкального инструмента. В комнате царила тишина — мерная, спокойная, сонная. Буря была снаружи, разливаясь заревом в преддверии нового дня.