Небомореоблака

Максюте снились коридоры родного университета. Длинные, белые и бесконечные. Они с Чернецом шли по этим коридорам, долго шли, века, столетия - и почему-то держались за руки, словно пара. Вокруг были люди: его отец, мать, товарищ Шнайдрук, Зинаида, были даже Волынец и Савва, и их не надо было ловить и допрашивать, они стояли в стороне и говорили... на латыни. Все говорили на латыни, и Ваня то и дело спрашивал: - Этот что сказал? А этот?.. - Тебе учиться надо, Вань... - пробормотал чекист и... проснулся. Было жарко и липко от пота. Где-то под ребрами жгло так, словно там развели костер. Голова, еще недавно такая ясная, вдруг тоже стала тяжелой и ненужной. Из плотного тумана еле удавалось выловить обрывочные воспоминания: вот похороны Терещенко, вот погоня, вот звук выстрела и острая боль, перепуганный Ваня Чернец, тяжелая, безысходная мысль "sic transit gloria terrena". И все. Конец. Кое-как разобравшись с прошлым, Кирилл принялся осмыслять настоящее: пахнет медицинским спиртом и кровью, он лежит на жестковатой койке, темно, тихо, и во рту сухо, как в пустыне. Еле-еле удалось выдавить из пересохших губ короткое: "Пить...". Рядом сразу же что-то вздрогнуло и зашевелилось: - Кирилл? Живой? Очнулся?.. - голос, ставший за пару месяцев до боли знакомым, родным. - Ваня... - прошептал Максюта, пробежала по лицу улыбка, - Вань... водички... - Это я сейчас... сейчас... Справа от него зажурчала вода. Потом руки Вани Чернеца, огрубевшие от работы, но сейчас аккуратные, словно Кирилл был чем-то невероятно ценным и хрупким. - Спасибо... - Да не за что. - Чернец вздохнул, отставил стакан и уперся взглядом в товарища. В полумраке палаты в глазах его блестела плохо скрытая нежность... - напугал ты меня, Кирюша... да и не только меня. Порфирий Иванович тоже сам не свой ходил. Ты чуть не умер. Или как это там по-твоему, а? - In articulo.. mortis... Чуть не умер... кажется, должно быть страшно, но эмоции словно выбило. Кололи что-то для обезболивания что ли? Тянуло обратно, в сон, а Ваня все говорил и говорил, словно хотел именно сейчас, еле живому Максюте, выплеснуть все, что накопилось за минувшие дни: - Ты почти неделю без сознания был. Врачи говорили - все, кранты! А ты живучий, как таракан. Выкарабкался! - и, внезапно подавшись вперед, резковато обнял Кирилла. Стало немного больно, Максюта вздрогнул и тихо застонал. Иван сразу же отпустил, - прости, дурак я. У тебя рана не затянулась, а я тискать тебя лезу. - Ничего... ничего, Вань... - слабо улыбнулся Кирилл, и, помолчав, почему-то добавил: - а еще раз обнимешь?.. только аккуратно... - Да хоть сто раз! - воскликнул Чернец, пожалуй, слишком громко, и вновь заключил ожившего товарища в объятия, в этот раз бережней. Потом отстранил, придерживая за плечи, рассмотрел изучающе: - да уж, видок у тебя, прямо скажем, отвратный. Ну, ничего, нам начальство путевки в санаторий обещало! Отдохнешь там - и будешь как огурчик. *** Санаторий "Коммунар" показался обоим совершенно иным миром. Белая чистота, клумбы роз, фонтан, а где-то там, совсем недалеко - большое, синее море... даже Максюта со своим буржуазным происхождением такого в жизни не видал, чего уж говорить о Чернеце, который если и видел что-то кроме родной деревни и окрестностей, то обязательно в разрушенном и разграбленном виде. Во всей этой стерильной ухоженности оба чувствовали себя не в своей тарелке и жались друг к другу, как перепуганные котята. Комната такая же как и сад: просторная, светлая, тихая и чистая донельзя. Три койки, при каждой - тумбочка для личных вещей. Две из этих коек предназначались Ване с Кириллом. На третьей, сидел болезненного вида молодой человек и что-то читал. Первое, что бросалось в глаза - шевелюра юноши, густая, вдвое больше, пожалуй, его головы. Одной рукой он придерживал пряди, чтоб не лезли в глаза, и казалось из-за этого, что прическа тяжелая как пудовая гиря, и перевешивает остальное тело. Вошедших он даже не сразу заметил. Только когда Максюта вежливо покашлял, он весь встрепенулся и посмотрел на новых соседей. Глаза у него большие, горящие, и кажется, что дыру в тебе прожечь готовы, хотя и смотрит он дружелюбно. Не без усилия молодой человек поднялся, протянул руку: - Корчагин. Павел. - Кирилл Максюта... - под изучающим взглядом Павла Максюте стало неловко, и чтоб хоть как-то разбавить обстановку, он обернулся к Ивану, - ну что, аmicus meus… в смысле, ну что, друг мой, давайте распаковываться! Корчагин на удивление напрягся: - А Вы, товарищ Максюта, это по-каковски? - По-латыни. - беззаботно отозвался Кирилл, перекладывая нехитрое содержимое чемодана в тумбочку, - я с философского в революцию ушел. - Интеллигенция? - Буржуазия. Родители фабрику имели. Максюта никогда своего происхождения не стеснялся. Да и чего тут стесняться? Родительских взглядов он не поддерживал еще лет с пяти, когда отец до полусмерти избил не угодившего работника. В институте - активный участник подпольных организаций. Теперь вот чекист, активный борец за светлое будущее, ранен при выполнении служебных обязанностей... но Корчагин все равно посмотрел ТАК, будто перед ним стоял Николай II собственной персоной: - Бур-жу-а-зи-я... - по слогам протянул от, словно само слово было ему слишком противно, чтобы сказать его сразу целиком, - а в ЧК как попал? - Выслужился. - не без гордости пояснил Максюта. А гордиться правда было чем: саму по себе непростую революционную жизнь неплохо усложняло непролетарское происхождение. Не сразу приняли его в комсомол, в Партию... но приняли! Потом, кровью, и отчаянной верой в коммунизм, пробился Кирилл Максюта в ряды Чрезвычайной Комиссии. Павка этого не знал. Не мог знать. Он в этом незнакомом почти парне, после слова "буржуазия" видел исключительно враждебный элемент. Недобитую контру, которая по какой-то вселенской ошибке отвечает за уничтожение контры. Так и началась их "война". *** Корчагин оказался соседом вполне сносным: в чужое личное пространство не вторгался, вещи не разбрасывал, спать по ночам не мешал. Но Кириллу он категорически не нравился. И, кажется, нелюбовь эта была взаимна. Павка почти не заговаривал с соседом по комнате, только если по делу. Мог демонстративно при нем начать размышлять о том, какие мерзкие люди — буржуи, или рассказывая о подвигах своих друзей обязательно подчеркивал, что происхождение у них самое, что ни на есть пролетарское. Ваня Чернец за этим следил чуть со стороны: к нему Павел относился лояльней - как-никак свой, из крестьян. Молча слушал, как Максюта на чем свет стоит ругает Корчагина, когда того не было рядом, самого Корчагина старался по возможности игнорировать из дружеской солидарности, а вообще считал что у его товарища крыша поехала, а у этого Павки уже давно эмигрировала куда подальше. Ситуация, тем временем, постепенно накалялась, и апогея своего достигла в один теплый и тихий вечер... Все трое опоздали на ужин. Максюта и Чернец задержались, купаясь в море, а у Корчагина так болела нога, что он смог выползти из палаты только ближе к ночи (и, видимо, из-за боли в ноге был настроен агрессивнее обычного). Повариха, конечно, поворчала на "опоздунов", но, скорее, для виду, и поесть дала. Тут-то и совершена была роковая ошибка: троица уселась за один стол. Казалось бы: целая пустая столовая, садись, куда хочешь. Но почему-то Павел решил подсесть к Чернецу с Максютой. Поначалу они вели себя миролюбиво: молча ели каждый свою порцию, даже не смотрели друг на друга так, словно хотели испепелить. А потом Павка чихнул. - Bene valete. - отозвался Кирилл автоматически. - Чего-о? - Павка мгновенно оторвался от поедания перловки. - "Будь здоров" по-латыни. - Максюта выпрямился и вызывающе посмотрел на Корчагина. Лучшая защита, как-никак - нападение. - Спаси-ибо... - протянул Павел, и в его голосе звенела враждебность, - а сходи-ка ты нахуй по-русски, философ хренов. - Что ты сказал?!! - взметнулся Кирилл, едва не опрокинув тарелку. - Что слышал! Или ты только по-латыни разумеешь? Ну так прости, я буржуазных замашек не имею, по-латыни через слово не пизжу! У Максюты зачесались кулаки. Это заостренное, гневное лицо перед ним так и напрашивалось на пощечину. Пассивная агрессия Павла ему надоела еще в первый день их знакомства, а сейчас, перейдя в агрессию вполне активную, и вовсе стала несносна. А Павка, нарочито непринужденно развалившись за столом, внезапно произнес: - Слушай, раз уж ты философ, так ответь мне на один философский вопрос: вилкой в глаз или в жопу раз? И тогда Максюта сорвался: - Вилкой в глаз ты у меня сейчас получишь, fellator! Он не думал над своими действиями. Не осталось ничего, кроме злости, наконец-то нашедшей выход, так что, выхватив у обалдевшего Вани вилку, он бросился на Корчагина. Тот тоже схватил вилку, уже свою. Картина, надо сказать, комичная: два взрослых мужика, чекиста, стоят друг против друга в почти пустой столовой, словно готовые к дуэли мушкетеры, и каждый на другого смотрит с такой яростью, что непонятно, как на месте обоих еще не осталось ничего, кроме кучки пепла. Первый выпад сделал Павел, с криком: - Вот тебе, буржуй недобитый!!! Максюта отразил удар вилкой, едва не повалившись на пол, но удержав равновесие. Потом пошел в атаку, готовясь проткнуть Корчагина столовым прибором. Какое-то время они оба озверело фехтовали на вилках, словно потеряв разум. Чернец не вмешивался по той простой причине, что просто не понимал что происходит: сидели себе спокойно, ели, а тут вдруг раз - и началось какое-то безумие. Но когда Павел - справедливости ради совершенно случайно - ударил Максюту в то место, куда не так уж и давно прилетела пуля. Мужчина побледнел, задохнулся от боли, и наверно совсем упал бы, если бы Иван наконец-то не сориентировался, и не подхватил товарища, при этом зыркнув на Павку с такой злостью, что у того внутри что-то екнуло. - Скотина ты. - просто сказал Ваня, помогая Максюте подняться. Корчагин не ответил. Просто развернулся на каблуках и ушел, стуча палкой и заметно хромая. *** Следующий раунд борьбы без правил произошел спустя четыре дня. Кирилл, уже отошедший от той "дуэли" сидел на деревянном пирсе и читал книгу. Внезапно кто-то с силой толкнул его в спину, и не успел Максюта опомниться, как соленая холодная вода забилась ему в нос, рот, уши, даже глаза... он барахтался, кричал что-то неразборчивое, и, кажется, матерное, на смеси русского и латыни, отплевывался, снова ругался... Наконец, овладев собой, он смог вылезти на пирс, и сделал сразу два неприятных открытия: во-первых книга тонула вместе с ним, и была испорчена. Во-вторых на пирсе стоял Павел Корчагин, и заливисто по-мальчишески смеялся, сгибаясь всем своим тощим телам, хлопая руками по коленям: - Вот умора! - Павка просто задыхался, вид мокрого и злого недруга только распалял его, - видел б ты себя со стороны, Кирилл, ой, видел бы! В Кирилле снова заклокотала та злость, из-за которой он тогда, в столовой, кинулся на Павку с вилкой. Теперь же вилки не было. Зато была книга: мокрая, увесистая, и все равно уже вряд ли пригодная для чтения. Так что, недолго думая, Максюта замахнулся, и врезал многострадальным томиком прямо в раскрасневшееся от смеха лицо Павки. Корчагин от неожиданности аж подавился. За ударом последовал второй, третий - били уже по бокам и плечам. Павел пытался увернуться, иногда даже удавалось, хотя чаще бумага все-таки прилетала по назначению. - Вот тебе, вот тебе... - шептал в исступлении Кирилл, - - In partem salari… hircus, stultissimus! Будешь знать, как людей топить! - Да я откуда знал, что ты такой обидчивый! - прокричал Корчагин, когда вражеский пыл немного поутих, и удары прекратились, - буржуй... хренов... - Да какое тут... буржуй... ты ж меня чуть не утопил... - Максюту всего трясло. От холода, от пережитого, от гнева. Он тяжело дышал, мир перед глазами плыл, и больше всего хотелось сейчас оказаться подальше от этого проклятого товарища Корчагина. В палату он приплелся мокрый, дрожащий, и совершенно вымотанный. Павла еще не было. Чернецу, который, видя состояние друга, сразу заволновался, он врать не стал: зачем покрывать человека, который тебя едва не убил? Иван сразу же вспыхнул. Сначала со всей силы ударил кулаком ни в чем не повинную стену, потом обматерил Павку всеми известными ругательствами, а потом совершенно внезапно притянул Максюту к себе, и обнял так, что кости затрещали. - Может, пожаловаться кому?.. рассказать начальству местному. Авось расселят вас? Он же... он же полное беззаконие творит! - Inter arma enim silent leges. - мрачно усмехнулся Кирилл. - во время войны безмолвствуют законы. - Эх ты... философ. - вздохнул Ваня, поглаживая товарища по мокрым волосам, - иди сушиться, Сократ. *** Инцидент с Павкой не заставил Кирилла Максюту отказаться от чтения на пирсе. Но, кажется, на это занятие с некоторых пор было наложено проклятие: оно обернулось полной неожиданностью и во второй раз... В тот день, вернувшись с пирса, Максюта внезапно обнаружил, что Чернец и Павка... выпивают. Видимо Корчагин решил установить приятельские отношения хоть с одним соседом, а заодно и узнать чего-нибудь о своем заклятом враге. Как он сумел в условиях санатория достать выпивку, и уговорить Ваню на импровизированные "посиделки" с водкой-закуской - загадка. Но факт того, что Ваня был сильно выпившим, да и Павка не образцом трезвости, был неоспорим. - О-о-о, Кирилл вернулся! - пьяно заголосил Чернец, поднимаясь на встречу другу, - садись к нам, водки хватит! - Спасибо... что-то не хочется. - пробормотал Максюта. - Морда... буржуазная... - процедил сквозь зубы Павка, а Иван, покачиваясь, подошел ближе. Приблизившись почти вплотную, он стал пристально вглядываться в лицо Кирилла. Потом, обернувшись к Павлу, победоносно провозгласил: - И ничего... не буржуазная!.. самая... обычная, как у любого пролетария! - и сразу же вернулся к разглядыванию товарищеского "не буржуазного" лица, - краси-ивая! - Ты сколько выпил, Ваня?! Максюта отшатнулся к двери. А правда - сколько? Может, рассказать санаторному начальству? По идее, ведь нельзя с алкоголем? Но тут Иван, проигнорировавший вопрос о выпитом, продолжил свои разглагольствования: - А все-таки... люблю я тебя... морда буржуазная... - он рассмеялся, пододвинулся еще ближе к остолбеневшему Кириллу, и, внезапно, легонько, шутя сжал пальцами его нос, как обычно делают с детьми. - Vinum verba ministrat… - пробормотал Максюта себе под нос, - Ваня, иди спать. Ты напился до невозможного. - А тебе чего, не понравилось? - обиделся Чернец, - ну не дуйся... не дуйся... дай-ка я тебя, Кирюш... поцелую, вот! Краем глаза Максюта перехватил взгляд Корчагина: зенки у того стали размером с блюдца. Кажется, впервые за все недели знакомства оба оказались одного взгляда на происходящее. Кирилл надеялся, что выпивший товарищ ограничится легким касанием, но ожидания его не оправдались. Рука Вани, неожиданно крепкая для человека "под градусом" притянула его за загривок, и чужие губы, горячие, водочные, коснулись его собственных. На секунду показалось, что нет ничего: ни санатория, ни Павки, который буравил их взглядом, ни мира за окнами. Были только он и Ваня. И это - весь мир, вся философия, весь смысл: Ванины мягкие губы и теплые руки на загривке. Но когда поцелуй прекратился, стало не по себе. Это было... не по-дружески. Слишком нежно, слишком интимно, слишком... слишком хорошо, черт возьми! - Maniae infinitae sunt species… - прошептал Максюта, потирая то место на шее, где недавно была Ванина ладонь. *** С этого дня в их с Чернецом отношениях появилось нечто странное: Иван уже раз сто за свою пьяную выходку извинился, и Кирилл извинения принял, но философская душа никак отойти от произошедшего не могла. Он не мог думать ни о чем, кроме того поцелуя. Что это было? Глупая шутка, показавшаяся уместной из-за выпитого, или... что-то большее? И почему, почему, черт возьми, Максюте это понравилось? Почему ему, образцовому чекисту, нравится, когда друг его целует, как барышню? В поисках ответа на этот вопрос он начал все больше времени проводить подальше от людей, в лесу близ санатория. Брал книгу - ту самую, которой некогда был жестоко избит Павел Корчагин, ее все же удалось спасти, пусть и выглядела она теперь так, будто прошла потоп, пожар, и две войны - но читал редко, чаще просто лежал на мху, глядя в небо. И все время в узоре из ветвей и облаков виделось ему только одно лицо. Лицо Ивана Чернеца. С самого начала дружба их была особой: слишком близкой. Слишком легкой. Без крупных ссор, без долгой рабочей "притирки" без непониманий. С Ваней Максюте было хорошо. Очень. Но... целоваться?! - Fortis imaginatio generat casum… - бормотал сам себе чекист, глядя в бесконечную голубизну, - я все выдумал. Он просто был сильно пьян, вот и пошутил неудачно... Нет. Не верилось. Не мог шутливый поцелуй по пьяни быть таким трепетным и нежным. Ну не мог, даже у девушки! А тем более у обычно грубоватого Чернеца... *** В тот день Кирилл снова выбрался в лесок. Светило солнце, пели птицы - ничего необычного. А потом он едва не втаранился в сосну. Тоже нормальная ситуация для человека, который уже около недели живет, погруженный в собственные мысли. Интересно было, что прямо на сосне висел клочок бумаги. Максюта сорвал его, вчитался... и обомлел. Это была агитационная листовка. Троцкистская - кажется, троцкистская. В любом случае антисоветских настроений. Внутри у Максюты екнуло. Контра! Здесь, близко, ведет свою гнусную агитацию, мешает советской власти! Недолго думая, Кирилл спрятал злополучную бумажку в карман и рванул в сторону санатория: предупредить остальных. Он бежал, спотыкаясь о кочки и корни, еловые ветви больно кололи лицо, а сердце выбивало с бешеной скоростью: "кон-тра, кон-тра"... потом вдруг дернулось, ухнуло вниз, пропустило удар: "кон... кон-тра…". Максюта стиснул зубы. Черт. Дурацкое ему досталось сердце: негодное, слабое. Совершенно неудобное при его-то работе. И в целом неудобное. Вот сейчас например, ему надо добежать, передать важную информацию, а оно практически сразу упрямится: стучит неровно, с перебоями, отдавая болью в руку и спину. "Кон-т-т-т-т...". Ноги подкашиваются... добежать бы: впереди уже знакомый белый фасад. А сердце ноет все сильнее, и голова мучительно, тошнотворно кружится. Еще немного. Прямиком через дорожку, не обращая внимания на удивленных отдыхающих. И на боль в груди постараться не обращать. Это сейчас не важно. Ноги сами принесли его в палату, которую он делил с Чернецом и Павкой. Почему сюда? Не к начальству, а сюда? Мозг отказывался соображать. - Контра... контра! Темнота. Очнулся он на кровати. За окном было темно - значит в отключке провалялся несколько часов. Сердце больше не болело, не осталось ничего, кроме ужасной усталости. И почему-то в палате было пусто. Где Чернец? А Павка? Ночь на дворе, где они? Переехали в другую палату, чтоб его не тревожить?.. кое-как Максюта сел и огляделся. Ничего нового, разве что на тумбочке лежала свернутая бумажка. Дрожащими от слабости пальцами Кирилл развернул ее и прочел: "Кирилл спасибо за известее все партарабочии из санатория уехали контру ловить я с ними а тебя оставляют тут лечится ты не волнуйся все хорошо будет когда домой из санатория приедеш увидимся. Чернец" - Учиться тебе надо, Ваня... - усмехнулся Кирилл, разглядывая кривые, как у первоклассника, буквы. Записку спрятал в нагрудный карман: было в ней нечто теплое, родное... Ванино. Потом откинулся на подушки и стал осмыслят ситуацию: скорее всего у него, бессознательного, нашли ту агитационную листовку с дерева, новость разлетелась по санаторию и все партийные работники, включая чекиста Чернеца, уехали помогать товарищам защищать Родину от контры. Его же оставили приходить в себя после приступа. М-да… обидно, когда ничем не можешь помочь товарищам. Одно счастье: скорее всего, уехал и Корчагин. Значит, можно наконец-то полностью отдохнуть и расслабиться. Размечтался... Раздался в коридоре знакомый стук палки, и появился на пороге Павел Корчагин, собственной персоной. - П-Павел?! - Максюта приподнялся на локтях, не веря в реальность происходящего, - и ты... тоже?! Павка только кивнул мрачно и не ответил ни слова. *** Дни в полупустом санатории тянулись медленно и уныло. До того уныло, что даже ссориться они с Павкой перестали - не тянуло. Вставали, долго валялись, без удовольствия плелись в столовую три раза в день, в промежутках просто существовали без пользы и без смысла. Изменилось все в один вечер. Максюта сидел на ступеньках крыльца и сверлил взглядом землю. Вдруг кто-то подошел, сел рядом. - Куришь? - спросил некто голосом Павла. - Курю. - На. - ему протянули сигарету. Кирилл удивился, но взял. Закурил, выпустил струйку голубоватого дыма, взглянул на сидящего напротив Павла. Тот тоже достал сигарету. - Мне вообще нельзя, - усмехнулся Кирилл, - врачи запрещают. Но хочется порой ужасно!.. - Мне тоже нельзя. - А тебе-то чего? У тебя ж нога... Павка горько рассмеялся. Повисла неловкая тишина, и когда Максюта уж подумывал перевести тему, Корчагин все-таки ответил: - Да тут не в одной только ноге беда. Понимаешь, меня ж жизнь помотала по самое не хочу. В семнадцать лет глаза лишился. Вот правый мой видишь? - Вижу. - А он тебя нет. Кирилл нервно затянулся, даже закашлялся, слегка переусердствовав. Павка же продолжал: - Потом тиф был. Два раза. Тоже удар тот еще. С позвоночником у меня беды... в общем, здоровья не осталось... врачи говорят, не жить мне до седин. А если и доживу, то слепым паралитиком. Снова горький смех. Максюта молчал. Сразу новыми красками заиграли резкость Павла, его раздражительность и злость. Каково это: жить и знать, что осталось тебе немного? А парень-то Корчагин совсем молодой: ровесник Кирилловский, если не младше. Стало даже немного стыдно, особенно за избиение книгой. Человеку и так больно, а тут еще... - Прости. - вырвалось у Кирилла вместе с очередным облачком сизого дымка. - Чепухи не неси. По-хорошему мне извиняться надо. Вел себя как последний дурак и провокатор. Я, собственно, извиняться и пришел, а что-то занесло не в те дебри. Павка кинул докуренную сигарету под ноги и придавил здоровой ногой. А Максюта все смотрел на него. Худой, с этой нелепой огромной шевелюрой, нескладный и чертовски живой... сколько пережил Корчагин? Сколько выстрадал? А сколько всего построил - не для себя, а для народа, для огромной советской земли? И сколько на алом флаге страны его, Павкиной крови?.. - Aequo animo excipe necessaria… - прошептал Кирилл скорее самому себе, чем собеседнику. - Латынь? - Ага. "Неизбежное нужно принимать равнодушно". - Иди ты, философ! - огрызнулся Павка, но как-то вяло, не зло, будто для формальности. А Кирилл взял, и выдохнул ему в лицо дым от сигареты. И вместо того, чтобы обозлиться Корчагин... рассмеялся. За ним и Максюта. Где-то вдалеке плескалось, жадно заглатывая ярко-алое солнце, синее-синее море. И соленый ветер перебирал страницы той самой, с горем пополам просушенной книги.