Букет чёрных роз

Ты не знаешь когда началось твоё несчастье. Быть может, в тот самый момент, когда ты посмела вылезти на белый свет из чрева матери? В последнее время, ты всё чаще думаешь об этом. То, что ты нежеланный ребёнок, тебе пришлось осознать очень рано, возможно даже слишком рано для того, кто хочет вырасти психически здоровым. Когда тебе было всего два года, твоя матушка, болтая по телефону, опрокинула на твою руку чашку с горячим кофе - боль была настолько резкая, что даже спустя года ты всё ещё помнишь об этом, хотя, даже если бы ты забыла, уродливый шрам на левой руке служит напоминанием о том дне. Но тебя это не пугает - в дальнейшем ты ещё не раз будешь наносить тебе повреждения уже самостоятельно, и твои когда-то гладкие руки превратятся в маленькое кладбище твоих подавленных эмоций. В три года тебя впервые ударили: ты, желая дотянуться до печенья, лежавшего на столе, случайно задела мамину любимую вазу. Дальше - как в тумане: слёзы матери, вернувшийся с работы отец, звук снимающегося ремня и последующая боль в ягодицах. Тебя пороли вполсилы - неизвестно, жалея, или просто не хотев тратить силы, коих после тяжёлого рабочего дня было и так не шибко много. Но, возможно от шока, или от непонимания причины такого поступка со стороны любимых родителей, тебе было невероятно больно. В твоей голове тогда ещё не было понятия о ценности вещей, и так как тебе ничего не объяснили, в твоей голове закрепилась простая взаимосвязь: разбиваю вазу - будет больно. В будущем ты старалась даже не дышать рядом с вазами. Но время шло, а поводов для порки становилось всё больше. И если сначала это были более-менее обоснованные причины, то чем старше ты становилась, тем абсурднее становились причины раздражения твоих родителей, тем суровее начались наказания. До того как ты пошла в школу, отец обходился лишь тяжёлым ремнём с крупной бляшкой - он специально выбирал такой, знал, что так больнее(оглядываясь назад, ты понимаешь, что он, вероятно, страдал от садизма, хотя вернее будет сказать наслаждался им), но дальше в ход шло всё. В первом классе тебе без зазрения совести давали пощёчины, хотя и про своего верного друга с металлической бляшкой отец не забывал; во втором классе, когда ты впервые получила двойку за тест, тебя оттаскали за волосы, дальше - больше. Отец не был дураком, бил туда, где следы незаметны: голова, ягодицы, спина, таскать за волосы он тоже любил. Любил так же, как и выпить, кстати, поэтому все деньги уходили не на нужный в квартире ремонт или отраву для тараканов, которые успели завестись, ибо в доме всем было плевать на уборку, не на одежду для тебя(хотя, признаться честно, долгое время ты в ней и не нуждалась - из-за отсутствия денег тебе порой приходилось голодать, поэтому, благодаря своему истощению, в свои четырнадцать ты спокойно влезала в одежду, которую носила в десять лет), а на очередной веселительный напиток для твоего отца. Ты пыталась просить о помощи, но тебе никто не верил - твой отец был уважаемым человеком в городе, и никто не мог поверить в то, что этот вежливый со всеми мужчина может оказаться тираном. И на людях он действительно был почти что святой: никогда не отказывал никому в помощи, был спокоен, вежлив и обходителен, но стоило ему вернуться домой - начинался твой личный ад, с его кулаками и ремнём в главной роли. Твоя мать всё прекрасно видела, но казалось, еë ничего не смущало: она совершенно спокойно могла заниматься своими делами под аккомпанемент твоих криков. На все просьбы поговорить с отцом она всегда отвечала одной и той же фразой: "Ты сама виновата". Очень быстро ты поняла - просить бесполезно, помощи ждать неоткуда. Именно в свои четырнадцать ты впервые познакомилась с селфхармом, и это стало твоим утешением: руки, а в дальнейшем и ноги стали твоим холстом, а канцелярский нож - кистью, рисующей узоры страданий на твоём юном теле. Но достаточно быстро это перестало помогать: эйфория от первых порезов сменилась чувством обыденности, причинять себе боль стало скорее привычкой, чем утешением, как раньше. В твои шестнадцать чаша терпения переполнилась до краёв, являя свету другую сторону тебя - регулярное насилие сделало своё дело, и теперь к аутоагресии добавилась обычная агрессия: драки с одноклассниками и одноклассницами, вечные споры с учителями, в какой-то момент держать в себе весь негатив стало настолько тяжело, что после очередного акта насилия, ты не сдержалась, высказала отцу всё, что ты о нём думаешь: сказала что он больной, что ты ненавидишь его, что ты мечтаешь сбежать от него. Стало ли тебе от этого легче? Да. Было ли это опрометчиво? Тоже да. Ты знала своего отца, и была готова к тому, что тебя, скорее всего, изобьют так, что ты несколько недель не сможешь сидеть, но отец повёл себя неожиданно: впервые увидев у тебя настолько яркие эмоции, он опешил, и, в несвойственной ему манере, молча, даже никак не оскорбил, вышел из твоей комнаты. Ты вздохнула с облегчением: неужели он начал тебя бояться? Но облегчение продлилось недолго. Утром тебя разбудили, как обычно резко сдëрнув с тебя одеяло - ты уже привыкла к такому пробуждению, поэтому не сильно насторожилась, хотя стоило бы. Отец сухо приказал тебе одеваться и вышел за дверь. Ты слишком долго прожила с ним чтобы не знать - сопротивляться бесполезно, поэтому ты принялась за сборы. И вот, ты уже в машине, отец непривычно молчалив и везёт тебя по неизвестному маршруту. "Детдом?" - промелькнуло тогда в твоей голове. Но место, в которое тебя везли, было гораздо, гораздо хуже. До поры до времени ты была спокойна, но весь твой покой сняло как рукой когда ты увидела надпись на неприметном здании: "Детско-подростковый психоневрологический диспансер". Ты почувствовала, как сердце упало в пятки. Дальше ты мало что помнишь - возможно, мозг посчитал эти воспоминания слишком травмирующими и попросту стёр их из сознания, ибо ты помнишь только общую суть: психиатр в дневном стационаре, отец, изображающий из себя заботливого родителя, хмурое лицо врача, увидевшего шрамы от порезов на твоих руках, направление в круглосуточный стационар, снова отец, жалующийся на свою агрессивную дочь, и так удобно умалчивающий о том, что привело к этой самой агрессии. Но этот психиатр отличался от других врачей. Что-то было не так с его глазами: они смотрели слишком пристально даже для психиатра, будто пригвождая к месту и препарируя на расстоянии. Его губы то и дело кривились в неуместной для ситуации улыбке, а взгляд с каждой секундой разговора пугал всё больше. Такие глаза, пустые, безжизненные, ты видела только у маньяков в фильмах, но тогда ты решила не обращать на это внимания - ты всегда была впечатлительной, и ты просто накручиваешь себя. Психиатр не станет причинять тебе вред, ведь так? Тебя положили в круглосуточный стационар. И если к тараканам и облупленным стенам ты быстро привыкла, ведь дома тебе приходилось наблюдать тоже самое, то остальное стало для тебя потрясением. Никакого намёка на личное пространство: моешься в ванной под строгим надзором санитаров, встаёшь в семь утра и ложишься в десять часов вечера, всё остальное время ты проводишь в так называемой "игровой" - большой, полупустой комнате с телевизором посередине. В этой комнате были все, кто лежал в твоём отделении, и это было ужасно, ведь разделения на буйных и спокойных пациентов не было - ты находилась в одной комнате одновременно с девочками, страдающими от депрессии, и с мальчиками, опасными для общества. Однажды один из них, тот, что нанёс удары ножом своему однокласснику ножом, но не понëсший из-за своей невменяемости за это ответственность, подошёл к тебе и попытался неумело флиртовать. Ты ещщ никогда в своей жизни так тщательно не подбирала слова. К счастью, тебе повезло - он быстро переключился на другую девочку, а тебя оставил в покое, но неприятный осадок всё равно остался. Контингент здесь был разношëрстным, и, как полагается месту, не способствующим положительным эмоциям: девочка лет пяти с шизофренией в психозе, которой голоса в голове приказывали убить себя и всех остальных; девочка с детским церебральным параличом, выкрикивающая бессмысленный набор букв и отнявшая твой ночной покой, неспособная даже до туалета сама дойти; девочка твоего возраста с депрессией, мальчик, имеющий сексуальную девиацию и любящий "украшать" стены больничных туалетов жëлтоватой жидкостью; парень с депрессией, страдающий бонусом ещё и от мазохизма, возбуждающийся когда его бьют; девочка лет одиннадцати с лёгкой формой аутизма - добрая, но в силу болезни не понимающая некоторых вещей, за что регулярно получала побои от санитаров(побои, кстати, здесь были делом привычным - санитары не гнушались бить даже самых маленьких пациентов);некоторое количество малолетних преступников и конечно, по классике, две девочки, страдающих расстройством пищевого поведения и плачущие над куском огурца. И ты. Ты, годами терпевшая насилие и обесценивание, но вместо защиты получившая билет в ад. В начале тебе казалось, что весь ужас закончится на пациентах, но как же ты ошибалась. В подобных учреждениях психиатры обычно не слишком часто проводят беседы с пациентами(это тебе удалось узнать от девочек, которые были достаточно вменяемые чтобы поддерживать диалог), но ты, видимо, была исключением из правил, ибо каждый день ходила в кабинет к своему психиатру на разговоры. И если сначала всё было безобидно - дежурные вопросы и самочувствии и эмоциях, психиатрические тесты(выбери цвет, нарисуй несуществующее животное, нарисуй часы - сколько можно?), то дальше началось твоё медленное погружение в пучину чужой девиации. Всё начиналось постепенно: сначала он начал называть тебя "котёнок", но ты списала это на профессиональную деформацию(всё же, он работает в том числе и с детьми, а с ними порой приходится сюсюкаться), затем он стал неуместно тактильным - во время разговоров его руки то и дело касались твоих рук или колен. Ты старалась игнорировать эти звоночки, но с каждым днём делать это становилось всё труднее - его доселе незнакомое тебе внимание пугало настолько, что в такие моменты ты просто замирала. Сейчас ты понимаешь: нужно было ещё тогда остановить его, отстоять свои границы, сделать хоть что-нибудь, ведь тогда этот ублюдок воспринял твоё бездействие как согласие на большее. Медленно, его тон терял клиническую бесстрастность, вопросы становились слишком личными, слишком интимным, слишком неправильными для врача тридцати лет, задающего их своей шестнадцатилетней пациентке. Ты старалась успокоить себя: в конце концов, это твой первый опыт общения с психиатрами, возможно они все задают такие вопросы? Хотя в глубине души ты знала: ни один психиатр не станет спрашивать у своей пациентки о еë половой жизни и фетишах. Но ты была слишком юна и слишком уставшая от несладкой жизни чтобы думать плохо о нём - в конце концов, он оказался приятным собеседником. Он был на удивление мягок с тобой, хвалил если ты отвечала на его личные вопросы, периодически даже говорил комплименты, позволял тебе рисовать у него в кабинете(в больнице запрещено приносить с собой карандаши или ручки, так как они считаются потенциальным оружием, но увидев как твои глаза загорелись при разговоре о рисовании, он позволил тебе иногда делать это, но конечно, под его чутким присмотром). С ним ты наконец-то почувствовала себя особенной, почувствовала что ты чего-то стоишь - тебе так не хватало этого в своём родном доме, поэтому ты, изголодавшаяся по ласке, начала принимать его внимание: страх сменился смирением. В конце концов, он, кажется действительно ценит тебя, а значит ничего плохого не случится, если ты немного потерпишь его странные вопросы и настойчивые прикосновения. Наверняка он и это делает ради твоего блага, ведь так? Однажды это случилось. Твоя психика не выдержала всего того ужаса, что так рано свалился на твои хрупкие плечи, и за завтраком ты расплакалась. Это не была истерика, нет. Но ты забыла одно из главных правил таких учреждений: эмоции здесь под запретом, яркие эмоции приравниваются к психозу, а психоз "лечат" уколом успокоительного в ягодицу. Так и получилось, что на очередную беседу со своим психиатром ты пришла в полу-сознательном состоянии: тело с трудом слушалось, а в голове был туман - ты даже толком не смогла ответить на его вопросы, но его, казалось, это не смутило. Ты упустила момент когда он, ещё секунду назад сидящий в Кремле за столом, материализовался рядом с тобой на диване. Он осторожно касается своей сильной рукой твоей щеки и, не получив никакого отклика, хрипло шепчет: — Санитар сказал мне, что сегодня ты буянила, поэтому пришлось вколоть тебе успокоительное. Признаться честно, я разочарован. Мы столько с тобой работали, а теперь ты так меня подводишь - плачешь на глазах у всех. Скажи, разве тебе плохо здесь живётся? Я делаю для тебя всё: не давлю, даю тебе привилегии, уделяю внимание, а ты всё равно скорбишь по своей прошлой, ничтожной жизни. Разве я плохо о тебе заботился? Конечно, он не получает никакого ответа - ты слишком слаба чтобы даже открыть рот, но он, кажется, и не рассчитывал на ответ. Вместо этого он тяжело вздыхает, подозрительно быстро успокаиваясь. — Вероятно, в тебе накопилось слишком много стресса. Тебе нужно снять напряжение. Я знаю один метод, только не пугайся, хорошо? Помни, что всё, что я делаю, я делаю во благо тебе. Не дождавшись ответа, он становится перед тобой на колени, хотя даже так он, благодаря своему росту, кажется не сильно ниже тебя. Его руки, горячие и сильные, скользят по твоим ногам, одним резким движением закидывая их себе на плечи. С твоими трусами он расправляется быстро, откидывая их в сторону как ненужную тряпку, и так как на тебя кроме них было только больничный сарафан, его он просто задирает. Он медленно расцеловывает внутреннюю сторону твоих бёдер, горячо шепча гнусности. — Не смотри на меня так, ты ведь сама этого хотела. Думала, я не замечаю, как ты на меня смотришь? Ты всем своим видом будто умоляешь взять тебя. Я знаю вас, женщин - вы все строите из себя ангелов, а сами мечтаете чтобы вас трахнули как грязных девок с трассы. Его пальцы ласкают твой девственный бутон - он определëнно опытен, но из-за успокоительных тебе, к сожалению или к счастью, трудно возбудиться. Но через время ему все-таки удаётся растормошить тебя - твоя дырочка наконец увлажняется, а его глаза загораются триумфальным огнём. — Возбудаешься от своего психиатра - постыдилась бы хоть. Я всегда знал, что ты та ещё маленькая шлюшка. Он приближает своё лицо к твоему самому сокровенному месту, и теперь его язык мастерски кружит вокруг твоего комочка нервов, а палец в это время медленно разрабатывает твой девственный проход. Довольно быстро, твоё тело сдаётся под его опытными ласками и ты кончаешь - первый, и самый яркий оргазм в твоей жизни. До этого ты уже была не самым вменяемым человеком, а теперь, после такой неожиданной близости, ты почти проваливаешься в сон. Что было дальше вспомнить не представляется возможным, но судя по тому, что проснулась ты чистая и в больничной кровати, он позаботился о тебе пока ты была на грани сна и яви. Следующий ваш раз происходит достаточно быстро - он замечает как ты общаешься с мальчиком в игровой комнате, и ревность вспыхивает в нём адским пламенем. Разговора, который должен был быть по плану, так и не состоялось. Вместо него - болезненный и интенсивный первый раз. В этот раз ты была в сознании и даже попыталась воспротивиться, но получив удар по лицу, достаточно быстро поняла, что это бесполезно. Его не волновало то, что он был твоим первым мужчиной - его движения были рваными, он вколачивал себя в тебя, будто пытаясь вложить всю свою ревность в остервенелые толчки. По итогу ты имеешь внутренние разрывы и кровь на внутренней стороне бёдер от слишком грубых движений, засосы на животе и очень довольного психтатра. Его, видимо настолько ублажил сей процесс, что он даже позволил тебе съесть пироженные, которые обычно запрещали потреблять в больнице (здесь была только "правильная еда"). Но даже это было холодным расчётом: он знал - когда человек ест, он чувствует себя в безопасности. Позволив тебе вкусить запретное лакомство, он надеялся ещё сильнее втереться тебе в доверие, но это, к его сожалению не помогло: шок был слишком сильный. Он долго гладил тебя по спине и плечам, шептал нежные слова, целовал, даже признавался в любви. Но ты знала - этому человеку нельзя верить, он весь, с ног до головы пропитан лицемерием. Он любит не тебя, а твою невинность и слабость. И тем не менее, вскоре его манипуляции начали действовать: он не зря назывался психиатром, и поэтому ему удалось убедить тебя не только в том, что произошедшее между вами было нормальным явлением, но ещё и в том, что ты сама этого хотела. Ты сама соблазнила его своей невинностью, своим юным телом. С течением времени интимная близость перестала пугать - ты уже привыкла к тому, что каждый день он берёт тебя на одной из плоскостей - стол в его кабинете, диван, пол. Твоё лечение, кажется, продлилось на неопределённый срок. Ты пыталась просить его выпустить тебя, обещала что вы продолжите ваши своеобразные взаимоотношения когда ты выйдешь из больницы, но он был непреклонен. Разговоры о свободной жизни раздражали его, он становился грубее в своих движениях, и ты довольно быстро осознала, что это бесполезно. Дни шли, ты смирилась со своей судьбой вечно запертой в больнице мученицы - грубые толчки перестали причинять боль, пластилиновые макароны в столовой казались тебе лучшим блюдом в мире, к крикам в палате ты привыкла, а пациентов больше не боялась. Ты почему-то была уверена, что если ты любимица психиатра, значит никто не посмеет причинить тебе вред. Ко всему в жизни можно привыкнуть, и ты привыкла. Твоя прежняя жизнь больше не была для тебя желанна, ведь там не будет его. Ты обрела свой покой здесь. Твоё счастье - в его объятиях, твоя свобода - во всех привилегиях, которые он тебе даёт, твоё будущее - в ваших с ним отношениях. Ты не помнишь чтобы когда-то всё было иначе, как не помнишь кем ты была без него, и ты думала, что это навсегда. Так и планировалось им до тех пор, пока больницу не посетил психиатр из другого отделения. Но это уже совсем другая история...