Эфир

      Холодный ноябрьский ветер пробирался даже сквозь плотную ткань пальто. Он не обжигал кожу, а медленно просачивался через толстое сукно, шерсть свитера, цепкими ледяными иглами впиваясь в тело. Ваня ёжился на сиденье «Волги», припаркованной в глухом переулке на окраине Курортного. Второй час наблюдения за тёмными окнами ничем не примечательного дома не приносил ничего, кроме скуки и затекающей спины. В руке потрескивала рация.       Щелчок. — Объект «Крест», на связи. Без изменений,  — раздался из рации ровный, лишённый эмоций голос Бокова. Он сидел в другой машине, в паре кварталов отсюда, наблюдая за вторым потенциальным притоном. — Объект «Вектор», на связи, — откликнулся Ваня, стараясь, чтобы в его голосе не слышалось дрожи от холода. Он попытался вложить в ответную реплику деловитость, но голос прозвучал приглушенно и сипло. — Тишина. Может, информация была ложной? — Может, — сухо парировал Женя. — А может, они просто умнее, чем кажутся. Не расслабляйся, Злобин.       Минуты ползли, тягучие и бесцветные. Скука, острая и тошнотворная, смешивалась с холодом, порождая странную, дремотную апатию. Ваня уже успел передумать обо всём на свете: о утренней ссоре с Диной, о её обиженно сжатых губах, о недоеденном бутерброде в ящике стола, о том, как же в салоне холодно.  — Жень, а у тебя там хоть печка работает? — Работает, — ответил Боков, не утруждая себя лишними словами. — Повезло. У меня тут, кажется, лёд на стёклах с внутренней стороны нарастает. — Обратись в ЖЭК. Или помолчи. Эфир должен быть чистым.       Ваня вздохнул. Ну конечно. Боков — всегда Боков. Каменный истукан. — Ладно, проехали. А что, если они… — Злобин, какое у тебя самое странное желание? — внезапно, будто бритвой, перерезал его Боков. — Что?  — Ты понял меня. Все эти девушки… У маньяка ведь тоже было какое-то желание. Извращённое, больное. А у тебя? О чём ты думаешь, когда сидишь вот так, в полной темноте, и ждёшь, пока кто-то проебётся?       Ваня почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от холода. Острые и колкие.  — Не знаю. О работе думаю, о доме. — Пиздёж, — мягко, почти ласково произнёс Женя. И от этого стало ещё страшнее. — Ты думаешь о том, как тебе хочется, шоб это поскорее закончилось.       Злобин молчал, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно билось громко, слишком громко для засады. — Я, к примеру, думаю о костре, — продолжил Боков, и Ваня отчётливо услышал мягкое чирканье спички, прикуриваемую сигарету, тихое потрескивание табака. — Огромном, диком. Шоб сжечь в нём всё это дерьмо. Все папки, все отчёты, все улики, превратить в пепел. А потом найти самое тёмное, самое тёплое подземелье в этой дыре и напиться там до беспамятства.       Его низкий, бархатный баритон, усиленный электроникой, звучал не в ушах, а прямо в мозгу, интимно, неотвратимо, заполняя всё пространство. Ваня инстинктивно зажмурился, но это не помогало. Голос был внутри. — Женя, эфир… — попытался он запротестовать, но голос сорвался на фальцет. — Эфир чист, я проверяю. Или тебе страшно? Боишься, шо твоя кристальная, правильная душа не выдержит, если кто-то услышит?       Ваня не ответил. Он не мог. Он слушал. — Ты сейчас сидишь там, нахохлившись, как мокрый воробушек, — голос Бокова приобрёл знакомые язвительные нотки, но теперь в них была и какая-то хищная нежность. — И наверняка пытаешься думать о чём-то светлом. О жене, о том, как бы она тебя согрела, приласкала. Верно? — Прекрати, — тихо выдохнул Ваня. — А я вот представляю другое, — проигнорировал его тот. — Представляю, как бы я тебя согрел. Это было бы не по-доброму, не по-твоему. Я бы вытащил тебя из этой железной коробки, пригвоздил к ледяному капоту, руки бы завёл за спину. Металл ледяной, ты б заёрзал.       Голос в рации был таким чётким, что Ване почудилось, будто чьи-то пальцы и вправду смыкаются у него на запястьях. — Молчишь? Хорошо. Значит, угадал. Ты б пытался вырваться, но у тебя не получилось бы. Я б сильнее прижал, а другой рукой… Другой рукой распахнул бы твоё пальто, а под ним… Бляха, Злобин, ты же там заледенел насквозь. Свитер твой, ремень, всё это мёртвым грузом…       Злобин непроизвольно провёл ладонью по животу, чувствуя, как под слоями ткани вспыхивает и разливается по жилам густой, стыдный жар. Он пытался дышать ровнее, но не получалось. — Жень, хватит… — просипел он. — А шо такое? — ответный голос прозвучал как удар хлыста. — Ты же не хочешь, шоб я прекращал. Ты замёрз, и тебе нужно тепло, адреналин. Я тебя грею, Злобин.       Ваня чувствовал. Он чувствовал каждое нервное окончание, каждую мышцу, которая вдруг пробудилась, заныла, затрепетала. Его собственная рука, будто чужая, поползла вниз, к пряжке ремня. — Я б не церемонился, — продолжал Боков. — Ты мне нравишься таким. Напуганным, сдавшимся, податливым. Ты бы застонал, наверное. Тихо, шоб никто не услышал.       Ваня впился зубами в губу, пытаясь подавить предательский стон, подкатывающий к горлу. Пальцы дрожали, с трудом справляясь с пуговицами и молнией. — Я б продолжал, пока ты не забыл бы, где ты и зачем здесь. Пока не перестал бы дрожать от холода и не начал — от меня. Пока не стал бы умолять меня прекратить. Или не замолк. А потом… потом я б развернул тебя, посмотрел в глаза. Они сейчас стеклянные, мокрые, совсем пустые, да? И тогда…       Голос в рации опустился до шёпота, густого, липкого, как смола. Он описывал детали цинично, безжалостно, с пугающей, фотографической точностью. Каждое движение. Каждый звук. Каждое обещание боли и наслаждения. Ваня перестал сопротивляться. Он откинулся на подголовник, глаза закатились, уставившись в потолок. Весь его мир сузился до размеров автомобильного салона, до бешеного стука сердца в висках и до этого голоса, который вёл его, командовал им, доводил до края. — Ванюш, всё, тише. — голос Бокова звучал хрипло, будто он и сам был на грани. — И слушай только меня.       Тот вздрогнул всем телом, подавив крик в сжатом кулаке. Волна ослепительного, всесокрушающего жара накрыла его с головой, смывая холод, страх и стыд. В ушах звенело. Потом — знакомый треск спички, короткая затяжка. — Приводи себя в порядок, Злобин, — сказал Боков своим обычным, сухим, рабочим тоном. — Смена через пятнадцать минут. Райкина подъедет.       Щелчок. Эфир умер.       Ваня сидел не двигаясь, глядя в слепое, мутное стекло. Его тело пылало, пальцы были влажными и липкими. А в ушах, навязчиво и непрестанно, будто заевшая пластинка, звучал тот низкий шёпот, каждое слово которого было теперь выжжено у него на подкорке. Он понимал — ничего не закончилось. Всё только начиналось. И он, пойманный в ловушку собственного тела и чужой воли, уже не мог ни уйти, ни сопротивляться. Он мог только ждать следующего раза.