Последний секрет

Не знаю, на что я надеялась. Да, она видела во мне кого-то, кому не жаль подарить крупицу своего внимания: мы были близки — по духу, интеллекту, способностям. Две ведьмы, равные друг другу. Но это ровно ничего не значит. У Одалии ведь всегда как: есть план, проект, которому она посвящает всю себя, — и лучше бы всему остальному посторониться. Она никогда не боялась сопутствующего ущерба. И что поделаешь, если Блайт был более перспективным проектом? Я тогда и правда не особенно-то могла с ним посоревноваться… ну, с его семьёй, раз на то пошло. О, какие у неë были грандиозные планы на эту фамилию… И ведь ни разу не обманула. Пожалуй, она всегда была умнее. Что-то ведь меня, идиотку, заставляло из кожи вон лезть, чтобы еë впечатлить. Это сейчас я знаю, что шансов у меня никогда не было, — ни на что серьëзное уж точно. Но, справедливости ради, какая шестнадцатилетняя идиотка не поверит, что всë взаправду, навсегда и очень серьезно, когда девушка, которую она любит, делится с ней своими секретами, планами, — в конце концов, делит постель? Только честно. Даже если на следующий день она снова липнет к тому парню, которого не интересует ровно ничего, кроме его големов, и все кругом говорят, какая они замечательная пара. Словом, я была отчаянной… С годами, конечно, стало очевидно, какая мне уготована роль: когда я получила первое повышение, она вышла за него замуж. Когда мне выделили первый отряд, выстрелил Блайт Индастрис. Она была беременна близнецами, когда я стала главой Императорского Ковена. Мы продолжали видеться — это важно. Было много раз, когда я пыталась разорвать эти отношения, — не могла… Есть такие зависимости, с которыми и консилиум врачей ничего не поделает, да и она меня не отпускала… Думаю, я ей была полезна. Думаю… Нет, это глупая мысль. Скажешь, что я дура, — или просто ужасно наивна. Ты будешь права. Это были не столько встречи двух старых подруг, сколько лихорадочные сновидения, наполненные коктейлем из мучительной ностальгии и дорогого вина… А ты знаешь, как легко я пьянею. Обычно она исчезала задолго до рассвета. Сама понимаешь, надо было сохранять какую-то иллюзию приличия. Хотя Аладор бы ничего не заметил в любом случае. Ты знаешь, я была там, когда родились близнецы, — не он. Несносные чертята, не знаю даже, в кого такие. И это несмотря на то, что сама Одалия порой позволяла нехарактерный для неё риск. Иногда приглашала к себе, позволяя остаться до самого утра, уверенная, что нас не поймают. А я втайне мечтала, чтобы поймали. И как-то однажды, по моему пробуждению, она сообщила: — Я беременна. Было, признаться, даже как-то неловко получать такие новости в её постели, ещё и в голове так неприятно-ясно, почти стыдно. Но я ведь уже знаю, как в таких случаях реагировать, готова принести те же поздравления, какими радовала своих скаутов… А она покачала головой, посмотрела с почти грустной задумчивостью (никогда я её такой не видела), и сказала: — Этот — твой.

***

Должна сказать, я никогда не планировала детей. С моей работой это вещь просто несовместимая. А иметь ребëнка от Одалии Блайт… Но ты ведь знаешь, я ужасная дура. В тот момент мне было радостно — как будто наконец-то могло что-то измениться. — Уходи от него. Сказала я искренне, а она… на секунду стало страшно, что она рассмеëтся. Вместо этого она улыбнулась. Одалия разбивала мне сердце также легко, как подписывала контракт с очередным поставщиком. — Лили, я тебя обожаю, но этого сделать никак не могу. Ведь у неё был перед глазами проект, и она перешагнëт через что угодно, чтобы воплотить его в жизнь. В этом всегда было что-то зачаровывающее, знаешь, — как в лесном пожаре. Оставлять ребëнка или нет — это было целиком еë решением. Я не считала себя вправе на неë как-то влиять, с моральной, практической, какой угодно точки зрения, — и всё равно в ожидании её решения была сама не своя. Представляешь, как я удивилась, когда она сказала, что родит?.. Только попросила, чтобы это осталось секретом между нами. А секреты давно стали мне второй кожей.

***

Есть много вещей, о которых я жалею. Тебе это хорошо известно. Но вот ещё пример: когда родился ребëнок, я была на задании от императора. И ещё три месяца не имела возможности вернуться. Для этой семьи я была, в сущности, никем, вечно занятой школьной подругой Одалии, которая заглядывала разве что по редким праздникам… Что характерно, именно тогда служба стала мне особенно в тягость, только тогда я заметила, что у меня совсем нет жизни за пределами работы. Надо было всего-то обзавестись ребëнком с женщиной, которая не хочет меня рядом с собой видеть. Когда задание было выполнено и время на жизнь вне работы всё-таки появилось, тоска сменилась страхом. Что я буду делать, когда увижу этого ребёнка, на которого у меня всё равно не было никаких прав? И я сделала всё, чтобы исчезнуть из их жизни. Годами я избегала и Одалию, и всю её треклятую семью. Нас свёл случай. Ежегодная ковенция, которую я проводила впервые. Перерыв, который плавно перетёк во встречу с детьми. Пятилетняя девочка, почти вылитая Одалия, смотрела на меня моими глазами, полными восхищения, — а я застыла в ужасе. А потом на коленях умоляла её мать позволить проводить с ней время — как угодно. Разве не здорово, что у Одалии Блайт и на меня нашëлся план?..

***

Не смотри на меня так. Ты должна была уже предугадать, к чему идёт всё это признание. Стать наставницей Эмити оказалось и величайшей честью, и тяжелейшим испытанием. Нет, трудным ребëнком она никогда не была. Одалия, впрочем… Еë методы воспитания я не ставила под вопрос. Долго не ставила, и ты должна меня здесь понять, — что я могла сделать? Да ведь и монстром еë не назовëшь. Просто… Одно решение там, одно здесь… Эмити однажды со мной поделилась, едва не плача, что ей пришлось перестать общаться со своей подругой. Родители сказали, что Блайты не должны общаться со слабыми ведьмами. Если бы маленькая девочка тебе такое сказала, глаза на мокром месте, но всё равно очень старается показаться собранной и сильной, — как бы ты поступила? И я сказала Одалии, что так нельзя. Зачем лишать ребëнка дорогой подруги только из-за каких-то собственных представлений? Конечно, она была недовольна. — Ты где-то заблуждаешься. Это для блага Эмити. Когда я настояла, она напомнила мне… — То, что ты вообще можешь подойти к ней близко, — это привилегия, Лилит, которой я могу тебя в любой момент лишить. И я отступила, в ужасе.

***

У меня не было никаких амбиций стать ей семьëй. Нет, это было бы очень самонадеянно. Но хотя бы значимым взрослым, кем-то, к кому можно обратиться?.. Но однажды я уже предала её доверие, не отстояв Уиллоу… Я презирала Аладора до глубины души — до сих пор не могу относиться к нему сколько-нибудь теплее, как бы он ни исправлялся в последнее время. Он или потакал Одалии на каждом шагу, или просто отстранялся, — имея всё то, чего я так жаждала!.. У меня был соблазн раскрыть все карты. Как ни посмотри, а я всё-таки глава ковена, — мне ничего не стоило отстоять собственного ребёнка… Но в том и была главная загвоздка. Как ни посмотри, Императорский ковен и дети — вещи всё-таки несовместимая. И я… скажем так, пыталась компенсировать. Признаюсь, что была временами отчаянной. Во мне снова просыпалась шестнадцатилетняя идиотка, и я совершала вещи по меньшей мере рискованные. Тот факт, что уже на пятый праздник, включая такой незначительный, как День Титанова Мезинца, я дарю Эмити подарки на сумму в месячный оклад наших скаутов, Одалии нравился не слишком сильно. Она попросила перестать, а я упëрлась, как будто это был самый принципиальный на свете вопрос. — Я глава Императорского Ковена. Я могу кому угодно делать сколь угодно дорогие подарки. — Но единорог, Лилит?.. Я думала, они вымерли, а ты откуда-то достала ей единорога! Ты своей семье открытку не пришлëшь лишний раз! Я открыла было рот, чтобы возразить, что Эмити и была моей семьëй, — но, в общем и целом, замечание было достаточно разумным, чтобы задуматься. — Это просто… подозрительно. Думай о том, как это может сказаться на мне, пожалуйста. Мы договорились, что я ограничусь днями рождения.

***

Я любила те моменты, когда оставалась с ней наедине. Мы всё ещё по большему счету занимались магией или историей, но без присмотра Одалии я могла позволить себе расслабиться — совсем немного. Особенно в перерывах… Мне всегда было ужасно жалко, что план не предполагал делать их слишком долгими, — я могла бы часами слушать о том, как дела у Эмити в школе или о той немного наивной серии книг, которую ей приходилось прятать от матери. И я слишком расслабилась, взяла больше, чем могла унести. Однажды… прости, у меня ком в горле встаёт каждый раз, как это вспоминаю. Эмити — замечательная девочка со всех сторон, ты прекрасно знаешь… Представь, каково мне было, когда она назвала меня мамой? Меня парализовало. Я вдруг решила, неужели она знает? Можно больше не прятаться, этот ужасно тяжелый секрет больше не будет тяготеть надо мной? Она так зарделась, когда поняла, что именно сказала. Попросила меня забыть об этом. Просто оговорилась. Я сдержанно кивнула и сказала, что ей надо следить за словами. У тебя есть настоящая мать, в конце концов. Я потом всю ночь заснуть не могла… И следующую, и ночь после. Не получалось. Вспоминала, крутила в голове, и было очень больно. Это правда, что она очень похожа на мать, — Одалию, понятное дело. Но ты, наверное, видишь теперь, что это не совсем так. Глаза, ясное дело… Но эти уши, нос, подбородок?.. Это сводило меня с ума. Не знаю, можешь ли ты себе представить, насколько.

***

Помнишь, как твой человек вызвал еë на дуэль? Я была уверена, ты что-то придумала, чтобы победить наверняка. И я тоже придумала. Я никак не могла позволить, чтобы ей причинили вред. Я тебя ужасно возненавидела, когда увидела те ловушки: представила, что было бы с ней, попадись она… А потом Эмити была так на меня зла, ты себе не представляешь. Говорила, что это было дело принципа! Что я выставила её дурой! …не удивляйся, что я улыбаюсь, вспоминая об этом. Просто она всегда была такой сдержанной… Мне было до странного весело иметь возможность вот так с ней поругаться. Объяснять ей, почему важно было победить. Что в Ковене придëтся прибегать к любым методам (ты лучше всех знаешь, что это значит). Одалия бы меня никогда не поняла, но во мне было столько радости, что у маленькой Блайт были принципы! Достоинство! Что-то, чем я никогда не располагала. Может, она решила, что я над ней смеюсь, не воспринимаю её серьёзно. Эмити, и мне стало уже совсем не до смеха, заявила тогда: — Мне больше не нужна такая наставница, как вы. Я попрошу маму остановить наши занятия. И впервые маска, которую я годами носила, треснула. Я сказала, что она не может этого сделать. Она не поняла меня, продолжала настаивать… Нет, Одалия вряд ли бы от меня избавилась, я была слишком удобна, слишком полезна, — но в моменте думать рационально я не могла. Наверное, Эмити узнала его, этот ужас в моих глазах — может, вспомнила нашу первую с ней встречу. Она не стала говорить с матерью.

***

Прости, что назвала еë прежде «твоим человеком». Я так привыкла думать о Луз Носеде в этом ключе… Ну, ты знаешь, насколько негибкой я могу быть. Если бы не она… Всё-таки я у неё в бесконечном долгу. Мы все, раз на то пошло. Я была рада, когда Эмити всерьёз воспротивилась матери, — не знаю, случилось ли бы это, если бы не Луз… Думаю, да, просто куда как позже. Эмити сделала что-то, на что я никогда не была способна… После всего мне было так стыдно, ужасно стыдно, что я снова стала её избегать. Ну, ты и сама видела, Идалин, как я исчезала, стоило ей прийти в Совиный дом. Теперь, без Ковена и без обязанностей наставницы, я не знала, как общаться с ней… Всё ещё не знаю. Но не могу больше держать в себе этот секрет. Поэтому и доверяю его тебе. На самом деле, ужасно с Одалией вышло. Никогда не думала, что она может так просчитаться. Но как это иронично: всю жизнь держала меня на расстоянии, а теперь еë дочь, этот совершенный проект, не хочет еë даже знать. Никому не говори, но мы с ней виделись недавно. Я решила… Решила, что тоже должна всë закончить. Надо отдать ей должное — в ней сохранилось достоинство. Во мне — нет. Если бы она сказала, что хочет построить со мной что-то новое, теперь, когда все еë планы разрушены… Мысль об Эмити, быть может, и остановила бы меня. Но не могу знать наверняка. Нет, Одалия, теперь уже никакая не Блайт, не стала вешаться мне на шею, как я когда-то мечтала. Она была спокойна, как приговорённая к казни, — я знаю это чувство, когда путь, который казался правильным, ведёт к обрыву. Но у меня были вы, чтобы показать мне другую дорогу. Завершая эту метафору… Одалия решила прыгнуть, свято веря, что у неё вырастут крылья. Мы поговорили, совсем немного. Она… она попросила только, чтобы я позаботилась об Эмити. Но мне не нужно еë разрешение. Больше нет.

***

Они сидели поздним вечером за кухонным столом, Лилит — с кружкой остывшего чая, Ида — с яблочной кровью. Ей нужно было много яблочной крови, чтобы это всë переварить. — Так, э… Титан ты мой, это… Серьëзно, Одалия? Лилит закатила глаза. Впрочем, справедливо. — Это… не самый рациональный выбор, я соглашусь. — Лилит. Сестрëнка. Тебе нужно лечиться. Лилит слабо рассмеялась — да, чего ещё было ждать от её сестры? Только правду и ничего кроме правды. — Не спорю. Так… это всë, что тебе есть сказать? Идалин задумалась, глубоко и очень основательно. — Мне кажется, тебе с… — мысль, наконец основавшаяся в голове, её явно развлекла, и вместо «Эмити» она сказала: — Тебе с моей племяшкой говорить надо. — Идалин, прошу… — Я не подгоняю. Но это будет правильно, и тебе самой станет спокойнее. Я помогу… сгладить углы. Но ты бы поспешила, пока у тебя ещë есть шанс посоревноваться с Аладором. Лилит чуть не взвыла от этой мысли. Опять?!.. Но Идалин, конечно, была права — как всегда. Это правда, что надо будет поговорить с дочерью… Но точно не сегодня. Ей хватило переживаний на один вечер.