Kissing the pastor's son

— Уточнение! Да, я бесячая сука, но иначе ты бы меня даже не заметил. — Донхёк, я собирался переводиться, просто чтобы не видеть тебя каждый божий день. — Да. Зато сейчас испытываешь на себе лучшие горловые в твоей жизни. — Пока что ты только говоришь без остановки больше всех в моей жизни. И пытаешься мне дрочить, а не сосать. Займи-ка ротик чем-то другим... — Марк действительно думал, что звучал круто, говоря последнюю фразу. У Донхёка же она вызывала только искренний смех: — Слушаюсь, папочка! — Донхёк выдал это высоким девичьим голосом, и хотел было изобразить ахегао, но Марка и без того уже корёжит, потому просто хихикнул, избавив от этой участи. Наконец-то начал облизывать головку члена Марка. Тот сидел на диване гостиной со спущенными штанами и уже с полчаса слушал возражения Донхёка, подогнувшего ноги на пушистом ковре и периодически вяло дрочившего ему. Член Марка немного повеселел. Очевидно, нескончаемые разговоры с Хёком ни о чём мало возбуждали его — он еле держался в полувставшем состоянии. Донхёк настойчиво обводит кончиком языка венки и неровности по всей длине члена. Когда язык обошёл все любимые места, Донхёк возвращается к головке и переводит взгляд на Марка. Хёк медленно насаживается своим красивым ротиком ниже, а взгляд немного расфокусирован и полон вожделения. Смотря в его глаза, Марк мог бы подумать, что Хёк что-то принял. Но нет. Донхёку достаточно закидываться только марковым членом. Смотря исподлобья и втягивая щёки, Хёк тщательно сосёт. Сосёт глубоко и туго. Он точно знает, как Марку нравится, он делает единственное действие, которое, по его мнению, не требует слов, лучше всех. Накопившаяся слюна начала стекать тонкими струйками по члену, глаза уже слезятся, но он не останавливается, хотя не дышал уже давно. И такой вид Донхёка плавит Марка с особой силой. Марк скулит и запускает пальцы в неопрятные волны волос, и Донхёк продолжает смотреть на него, опускаясь вниз снова. И снова. И снова. Пока Марк не выдерживает и не толкается навстречу. Тогда Хёк снимает свою голову с его члена, вытирает слёзы после незаконченного-лучшего минета со своих щёк и снова тараторит: – Господи, Марк, так не терпится кончить?! Ты хотел, чтоб я там поперхнулся? Придурок. Теперь твоя очередь! Почему только я работаю? — И пихает Марка ногами, двигая с середины дивана, ложиться на широкое сидение. – Ты сам тут болтал про "лучший минет в моей жизни". — С не понимающего лицо меняется на раздражённое. — И чего разлёгся? Хочешь продолжения — дуй на кровать, я не собираюсь тут корячиться над тобой. Хёк поднимает попу, закатывая глаза и нервно шагает в комнату. – То есть это только мне над тобой надо корячиться? Мне кажется, ты обнаглел. Младший плюхается на кровать звёздочкой, всё ещё нахмурившийся, а старший опирается коленом между его ноги и с улыбкой тянется к шее. Донхёк всё-таки очень забавный. – Не подлизывайся. Вот так всегда. Только я по твоим условиям всё делаю. Ты никогда для меня не стараешься. –Эй, — с ощутимой улыбкой в голосе, Марк говорит куда-то в ключицу. — Я тебя по полчаса растягиваю, за это же меня никто не благодарит. – А ты как хотел? Или ты это для меня так стараешься? Как по мне, вся эта процессия только чтобы ты, по итогу, в меня вошёл, и хорошо было тебе. У тебя итак сплошные привилегии.— Марк плавно двигается от ключиц ниже, оттягивая ворот растянутой домашней футболки. — Ты просто пользуешься моей добротой и моими чувствами к тебе, только и умеешь что подлизываться. А дать что-то толковое взамен? — Тяжёлый вздох то ли от злости, то ли от холода руки, которая гладит рёбра под футболкой. Марк не пропускает ни одной родинки. Донхёк весь медовый: и его голос, и его мягкая сладкая кожа, которая кажется вполне съедобной. Марк аккуратно тянет за кромку спортивок. – Приподнимись. — Донхёк не реагирует. Только кидает безэмоциональный взгляд и снова откидывает голову на матрас. — Ну же... — Марк целует в грудь между рёбер — очередная любимая родинка, под задранной светлой тканью футболки. — Так странно, когда молчишь. — И ниже, где начинается впалый живот. Донхёк покрывается мурашками. А рукой Марк играется с его соском. — Так и продолжать будет нечего, Хёк. — и ниже, возле пупка. И легонько кусает мягкую кожу внизу живота, возле самой резинки штанов, а потом зализывает. Младший поднимает бёдра, когда Марк отстраняется: – Ждал, пока ты до низу дойдёшь, в чём смысл снимать штаны раньше? Только удовольствие терять. Я же уверен, ты бы не продолжил, если бы я сразу поднялся... Марк стягивает спортивки вместе с боксерами, проходя пальцами по гладким ногам. Он аккуратно кладёт вещи рядом с собой на пол, пока Хёк болтает свисающими с кровати ногами. Целует коленку и внутреннюю часть бедра. Донхёк только наблюдает и, на удивление, молчит. — Ляг поудобнее, а то распластался... Мне тебя как растягивать? — Марк не знает куда себя пристроить. — Так и растягивай. — Сгинает ноги и опирается ими о край кровати. — Подъём. Ложись, как нормальный человек, на подушку. — Марк похлопывает по ляжке. — Тебе всё не подходит. — Отползает назад. — На диване места мало, на кровати места мало. Определись уже. Ты ворчишь больше, чем что-то делаешь. А мне всё подстраиваться под тебя. Марк уже даже не слушает. Он хватает с тумбочки смазку и размазывает по пальцам. Как только голова Донхёка соприкасается с подушкой, нависает над ним, тянется к кадыку и яремной впадине, целует Донхёку всю шею и щекочет дыханием. Подставляет два пальца ко входу, обводит и медленно вводит. Мелочиться незачем, секс у них регулярный, так что начинать с одного нет никакого смысла. – Пока от тебя чего-то дождёшься, проще уже самому сделать. С тобой всегда так, Марк. — И снова словесный поток. – Всё нормально, не больно? — Марку непонятно такое резкое возвращение Хёка в привычный ритм речи. – Да нормально, делай, что делаешь и не перебивай. — Хёк не морщится и глазом не ведёт, хотя должно быть неприятно. — Я вечно прошу после себя посуду мыть. Но ты этого благополучно не делаешь. Даже со стола убрать не можешь. Марк разводит пальцы, как ножницы, растягивает мягкие стенки и потихоньку ускоряет темп. Хёк очень приятно пахнет, и Марк хочет облизать каждый сантиметр его ключиц и шеи. — На тебя только кричать надо, чтоб понял, но я не хочу портить свой голос. — Хёк мелет без остановки. Марк двигается пальцами глубже и Донхёк уже не безразлично тараторит, а сводит брови и хватает ртом воздух. Но через пару секунд продолжает: – Тебе повезло, что у меня красивый голос... Ах! — Короткий высокий стон. И правда приятно звучит. — Представь, если бы у меня... Аа... Был твой голос. Было бы отвратительно... Ааах.. Боже. — Этот был самым томным и протяжым. – Нашёл, переворачивайся. — Марк вытирает руку о простынь. А у Донхёка ехидная улыбка. — Ты ведь изначально был растянут, тебе бы только пожужжать над ухом лишний раз. Улыбка спала: – Блин, я думал ты не поймёшь, — надул губки. – Ты слишком палишься. Ещё и Бога приплёл. Лишний раз не упоминай, а то тебе не светит дорога в рай. – Эти сектанты меня убивают. – Лениво переворачивается, отталкиваясь локтём от кровати. У Марка в сердечке ёкает. Донхёк очень красивый. И сзади, и спереди, и когда он болтает, и когда спит, и когда делает дела по дому, и когда искренне улыбается и смеётся с глупых шуток, и когда сосёт, и когда лежит вот так вот под ним. Тело Хёка идеально, оно должно быть увековечено в иконах, музеях и поэмах, ну, или хотя бы в памяти Марка. Смуглая кожа, красивые изгибы талии и упругие бёдра, сильные, но такие гладкие и нежные ноги. Марк очень любит всего Донхёка, он хочет подарить ему всю свою любовь. – Я чувствую как ты пялишься, приступай уже, хватит оттягивать. – И когда ворчит с щекой прижатой к подушке, тоже красивый. Марк вздыхает, берёт Хёка под тазовые косточки и поднимает вверх его нижнюю часть. Лицо так и остаётся вжатым в подушку. А футболка скатывается вниз. Марк размазывает смазку по члену, медленно, аккуратно входит, а Хёк совсем не двигается. – Ты говори, если что-то не так, а то молчишь когда не надо. – Пока что "не так", только отсутствие твоих действий. И Марк двигается. Хёк вытягивает руки, опираясь на локти, и выгибается в спине. Марк обхватывает шею одной рукой, а другой упирается между лопаток. — Марк, ты полный тормоз! — Хёк уже повышает голос и толкается на встречу, насколько это возможно под весом Марка. А тот суть понял и ускорился. — Я так не буду стоять вечно, у тебя пять минут и заканчиваем. Хёк ёрзает и мычит. Ему хорошо, но он хочет больше. А Марк аккуратничает. Рука на шее горячая, частично перекрывает дыхание, и голос выходит рваными отрывками, в перемешку со стонами и вздохами. — Марк... Больше усилий... Или я что... ааа... учить тебя и этому должен? Марк входит глубже, а стон выходит выше. Хёк переводит руку на член и утыкается лицом в изгиб локтя. Ему нужно больше. Но Марк так не думает, он убирает руку Хёка, чтобы он не кончил раньше него самого, и держит ее возле его головы. Марк тяжело дышит в лопатки и чуть ускоряет темп. Хёку уже никак. Ему жарко от горячего дыхания Марка, его рука затекла, но Марк только начал двигаться как надо. Хёк прерывает свои стоны громким "Стой!". Марк испугался: — Что такое, тебе не хорошо? Хёк смотрит за спину и вид у Марка совсем взволнованный. — Не паникуй. Слезь с меня, у меня рука затекла. — Зачем так пугать, Боже... — Марк с облегчением выдыхает и выходит из Хёка. — Бога не упоминай, а то в рай не попадёшь. — Хёк поднимается и тыкает Марку пальцем на подушку. — Да я не пугаю, ты так медлишь, у тебя на раскачку куча времени уходит. Ты же знаешь, что мне так не удобно стоять. Я сто раз предупреждал. — Марк завалился и полулёжа послушно ждёт, пока второй наговорится. — Я говорил: пять минут. А ты мою руку убираешь. — Перекинул ногу через Марка. — Давай мы типа конь и ковбой, а то я слабо на наездницу тяну. — Давай. — Улыбка у Марка мягкая. — Мне музыку с какими-то вайбом Техаса включить? — И уже крутится, ища телефон. Но Марк берёт за щёку и тянется поцеловать. Поцелуй выходит нежным, мягким, он наполнен любовью друг к другу. — Не надо. Мне и твоего голоса хватает. — Я знал что ты его любишь, просто не признаёшься. — И быстро чмокнул в щёчку. — Да я вроде и не отрицал. Донхёк ползёт вниз, целуя один раз в грудь, другой в живот, а Марк очерчивает контуры его тела, когда Хёк прогибается в спине и, как кошка, выпячивает зад. Когда возвращается к лицу Марка, тот берёт его за ягодицы и немного сжимает. Хёк сам опускает таз и вновь впускает в себя Марка. Тут Донхёк чувствует себя увереннее: он сразу набирает комфортный темп, опирается руками то на корпус Марка, то на его плечи. Марк горячими ладонями держит талию Хёка и сжимает бока как пластилин. Марку узко, влажно, и ритм Хёк держит хороший. Марк скулит и жмурится, пока Хёк хлопает своими бёдрами о его. Хёк наклоняется, целуя шею Марка, втягивая и кусая кожу, он оставляет после себя розово-красную метку. Они оба тяжело дышат, как будто играют в догонялки. — Ты уже скоро, да? — Их дыхание на шеях друг друга. — Да. — Марк давит сквозь зубы, опускает руку на член Хёка и помогает ему не отстать. Они оба двигаются на пределе. Но Марк сдаётся первым. Когда Донхёк садится до конца и сжимает в себе Марка, он чувствует, как тепло заполняет его изнутри и распирает стенки. Марк не перестаёт двигать рукой и давит на уздечку. Член Марка вибрирует прямо по простате вместе с выходящей спермой. И Хёк догоняет Марка, кончая ему на живот и пачкая руку. — Я люблю тебя. — Марк обессиленно шепчет. — Не говори это после того, как кончил в меня, звучит как оправдание. — Но всё равно целует Марка в плечо. Они сидят так, пока Хёк не приходит в себя и не заваливается рядом. — Так лучше. Знаешь, мне понравилась поза, да и ковбой из меня неплохой. — Марк просто уставше пялится в потолок. — Ну скажи же неплохой... — Хороший, хороший. — Знаешь я сейчас фильм один вспомнил, там ковбои геи. Как думаешь, что лучше ковбои-геи, пираты-геи или вампиры-геи? — Марк пытается вникнуть в то, что говорит Хёк, но путается в своих мыслях. — Мне больше всего нравятся вампиры, они самые чистые. А еще мне нравятся укусы. Короче да, вампиры. А у тебя? — А? — Блин, Марк, ты слушаешь вообще? — Подожди, я забыл кое-что. После этого Марк совершает свой любимый ритуал: спускается на пол, садится на колени, складывает руки в молитвенном жесте и вслух... "Господи Исусе, признаюсь перед Тобой, что я великий грешник, но верую..." — Эй, для меня ты на колени не становишься.. "...что Твое милосердие и прощение больше..." — Хоть раз бы подарок сделал. — Да тихо. Хорошо, потом, только помолчи. "...больше моих грехов, и Ты простишь меня. Войди в моё сердце, о Господь мой и Спаситель! Аминь." — Нет, правда, хорошо смотришься вот так... И я тоже в тебя могу войти, что за несправедливость... Ты Бога своего любишь больше чем меня. А он просто выдуманный, в отличии о...ммъооаы... Марк запрыгивает на кровать и закрывает Донхёку рот рукой. – Прошу помолчи, я сделаю всё, что скажешь, только помолчи пять минут, договорились? Хёк кивает и Марк убирает руку, устало плюхаясь рядом. — Прям всё? — Улыбка у Донхёка широченная. А Марк уже сожалеет о всём, что сказал ранее, потому что этот чертёнок слишком непредсказуем. — Помой посуду сегодня за нас двоих.